Падальщик

Тихон завыл.

— Шеф, — прошептала Мокрица. — Шеф, пойдём, пока нас на хуй не спалили.

Клим не двигался. Челюсти его сжались так, что заныли зубы.

— Это, блядь, не жрун, — сказал он вслух. — Это печной. Он никому не вредил.

— Шеф…

— Он нахуй хлеб пёк! Вы что вообще творите?

Он не заметил, как сказал это громче, чем следовало.

Толпа рядом отшатнулась, несколько голов повернулось и один взгляд, спокойный, ровный, холодный, остановился на нём с помоста.

Аврелий смотрел прямо на него.

* * *

— Господин Хрящ, — сказал он.

Клим молчал., опустив голову вниз.

— Это вы? Клим Хрящ? Бывший послушник школы святого Огнеборца?

— Нет такого, — сказал Клим.

— Я подписывал приговор об отчислении. Я помню каждое имя, которое подписывал. — Аврелий спустился с помоста, и толпа расступилась. Ни он, ни его одежда не коснулись ни одной грязной лужи. — Вы сдали беса в аренду. Вместо того чтобы уничтожить. Помнится, он приносил вам доход в двенадцать монет в месяц.

Клим поднял голову на Аврелия, не боясь посмотрел ему в глаза и поправил:

— Четырнадцать, — сказал Клим.

— Простите?

— Четырнадцать. Вы ошиблись. Бухгалтерию надо проверять.

Один из Чистильщиков, молодой, с бледным лицом, шагнул вперёд. Аврелий поднял руку, и тот замер.

— Вы пришли сюда посмотреть, как мы выполняем свою работу. Или пришли что-то сказать?

— Мне нечего сказать.

— Тогда зачем вы закричали?

— Я не кричал. Я... — Клим осёкся. — Я громко подумал.

— О чём?

— О хлебе.

Кто-то в толпе тихо фыркнул. Аврелий не улыбнулся. Он смотрел на Клима внимательно, как врач смотрит на странное пятно на коже: не с отвращением, а с любопытством.

— Скажите мне, господин Хрящ. Вы падальщик. Вы ловите бесов и продаёте их. Не изгоняете, а продаёте. Вы содержите их, кормите, возите по городу. Вы, по сути, то же самое, что и господин Мельник. Только более профессионально.

— Я не держу их у себя в печи.

— Нет. В загоне.

Клим не ответил. Пальцы сами сжались в кулак.

— Я не стану вас арестовывать, — продолжил Аврелий. — Не сегодня. Сегодня вы просто зритель. Но я запомню ваше лицо. И запишу ваше имя. И когда придёт время, и оно придёт скоро, я приду к вам сам.

— Приходите, — сказал Клим. — Только вытрите ноги, у нас пол в говне.

— Я не пачкаюсь, господин Хрящ.

— Зря.

— Что?

— Говорю, зря. Чистый человек и мертвец отличаются только тем, что у мертвеца уже ничего не болит.

На секунду на площади стало так тихо, что слышно было, как потрескивает огонь. Белые Чистильщики напряглись. Молодой снова шагнул вперёд, и рука его легла на рукоять пистолета, но Аврелий снова остановил его.

— Любопытно, — сказал он. — Вы грубы, но не глупы. Это редкое сочетание. — Он помолчал. — В этом городе горит свет. Я чувствую его третий день. Яркий. Грязный. Такой свет не могут нести ни святые, ни демоны. Только одно существо на всём свете. Вы случайно не знаете, откуда он?

— Не знаю.

— Конечно. — Аврелий чуть заметно склонил голову. — Мы найдём. Будьте уверены.

Он повернулся и пошёл обратно. Огонь на помосте ревел, и в нём чернели силуэты клеток. Тихон уже не кричал. Он повис на цепях, и голова его болталась на груди.

— Шеф, — Мокрица едва шептала. — Шеф, он, блядь, знает.

— Нехуя он не знает.

— Он чувствует слезу. Он знает, что она в городе.

— Но не знает где.

— Пока.

* * *

Клим выбрался из толпы, зашёл в первую же подворотню и вытащил из кармана фляжку с самогоном. Хлебнул, поморщился, хлебнул ещё. В горле жгло. В голове звенело.

— Хрящ.

Он обернулся.

Она стояла в трёх шагах, в тени арки. Невысокая, жилистая, в светлой рясе с подвёрнутыми рукавами. Светлые волосы собраны в хвост, кончики сожжены, как у человека, который слишком часто подходит к огню. На поясе висело кадило, а рядом, под полой, кобура с пистолетом.

— Мара, — сказал Клим.

— Что это было?

— Что?

— Там. Перед Аврелием. Ты что, хотел, чтобы тебя повесили?

— Я хотел посмотреть.

— Ты хотел вмешаться.

— Я громко подумал.

— Ты матерился на всю площадь.

Мара шагнула ближе. Глаза у неё были серые, усталые, с красными прожилками. Клим понял, что она не спала, наверное, неделю.

— Ты ёбаный идиот, — сказала она. — Он тебя запомнил. Теперь ты у него в списке. Понимаешь, что это значит?

— Что у меня появится много новых друзей?

— Что тебя убьют.

— Не меня, так кого-нибудь рядом. — Клим убрал флягу. — Ты там была. Видела.

— Видела.

— Это был печной бес. Он не жрал. Он пёк хлеб.

— Это бес. Он питался хозяином.

— Он питался крошками.

— Он питался радостью. Мы это проверяли.

— Кто «мы»?

Мара не ответила. Только губы её сжались в тонкую линию.

— Ты тоже думаешь, что Тихон должен был гореть, — тихо сказал Клим.

— Я думаю, что бесов нужно уничтожать. Всех. До последнего. — В голосе её не было уверенности. Была только привычка. — Потому что если не уничтожить, они возьмут своё. Это правило.

— Чьё правило?

— Моё.

— Хорошее правило. Особенно когда сгорают пекари.

Мара вспыхнула. Подалась вперёд, сжала кулаки.

— Не смей, — прошипела она. — Не смей меня учить. Ты мразь, Хрящ, ёб твою мать! Ты продаёшь бесов как мясо! Ты кормишь их людьми! Ты хуже каждого из них, сука!

— Тридцать монет, — сказал Клим.

— Что?

— Ты мне должна тридцать. С прошлого года. Помнишь? Когда тебя тащили из подвала в Шорной слободе?

Мара замолчала.

— Я не прошу сегодня, — добавил Клим. — Просто напоминаю. Для бухгалтерии.

Она долго смотрела на него. Потом опустила руки, и в лице её что-то дрогнуло, усталое и злое.

— Отдам, — тихо сказала она. — Когда мне не будет стыдно.

— Это когда?

— Не знаю.

— Тогда не отдашь никогда.

— Возможно.

Она отвернулась и пошла прочь, держа спину прямо, как человек, которого только что ударили, но он не собирается показывать.

— Шеф, — осторожно сказала Мокрица. — Она хорошая.

— Знаю.

— Она нам пригодится.

— Знаю, — повторил Клим. — Поэтому и напомнил про долг.

* * *

К вечеру они вернулись на Гнилой проезд. Клим молча шёл по улице, засунув руки в карманы. Мокрица молчала тоже. Впервые за много лет ей нечего было сказать, и это тревожило сильнее любой болтовни.

У ворот скотобойни Клим остановился.

На створке, на уровне глаз, мелом был нарисован белый крест. Свежий. Ровный. Аккуратный, как будто его чертили по линейке. Мел ещё не высох и тонкой пылью осыпался на землю.

Клим провёл по нему пальцем. Мел остался на подушечке, белый, чистый, абсурдно чуждый на фоне грязной перчатки.

— Шеф, — прошептала Мокрица. — Это метка.

— Вижу.

— Нас, блядь, пометили, как скот.

— Вижу, Мокрица.

— Это значит, что за нами придут.

— Не сегодня.

— А когда?

Клим посмотрел на небо. Над Костобродом сгущались сумерки, красные, как свежая рана.

— Когда я перестану быть интересным, — сказал он. — Или когда стану слишком интересным. Что хуже.

Он толкнул ворота и вошёл во двор. За спиной, в темноте, едва слышно треснула спичка.

Кто-то уже ждал.

Конец четвертой главы.

Глава 5. Контракт на говно

Во дворе скотобойни горела одинокая спичка.

Она догорала в чьих-то пальцах, и свет её выхватывал из темноты куски обстановки. Ржавые крюки, перевёрнутое корыто, колоду, на которой когда-то рубили свиные головы. На колоде сидела женщина.

Сидела ровно, словно вместо позвоночника внутри был прямой штырь, который не давал ей свободы. Нога была закинута на ногу, как в театральной ложе. Платье на ней было тёмно-фиолетовое, почти чёрное, закрытое до подбородка. Рукава длинные. Перчатки тонкие, из чёрного шёлка. Лицо скрывала густая вуаль, и сквозь неё виднелся только бледный контур, как у картины, которую забыли дорисовать.

Рядом, в двух шагах, стоял тип в белом плаще. Тот самый, из «Щели». Он держался так, чтобы ни одной частью одежды не касаться стен, ворот, бочек и вообще всего, что было во дворе.

Спичка погасла.

— Добрый вечер, господин Хрящ, — сказала женщина.

Голос у неё был низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой. Такой голос подошёл бы оперной певице, которая давно бросила сцену и теперь разговаривает только с теми, кто не может ответить.

— Если вы, сука, пришли за долгом, — сказал Клим, — то я его уже отдал.

— Я пришла не за долгом.

— Тогда на хер вы лезете в мой двор?

— Потому что вы не пришли на встречу.

— Шеф, — прошептала Мокрица, — не злись. Она платит чистыми.

— Я не злюсь. Я просто охуел.

* * *

В темноте шевельнулась тень, отбрасываемая на стену. Могильщик, которого Клим даже не заметил, медленно вышел на свет, словно выплыл из тьмы, с которой сливался. Постоял. Посмотрел на женщину. Потом на её белого спутника. Потом на колоду, на которой она сидела. Обстановка его ничуть не смущала.

— Это моё место, — сказал он.

— Простите?

— Колода. Я на ней сижу по вечерам.

Женщина чуть склонила голову. Вуаль качнулась.

— Вы очень старый, — сказала она. — Старше, чем кажетесь.

— Старше тебя, — согласился Могильщик.

— Старше всех нас, я думаю. — Она не удивилась. Только повернула голову к Климу. — Вы держите при себе интересных людей. И не людей.

— Дама. Вы собирались что-то предложить. Предлагайте, пока я не вспомнил, что вы вломились в частное владение.

— Предложение простое. Вы идёте в Седьмой сток. Это канализационный коллектор, который тянется под кварталом Мытной горки и уходит ниже, чем положено канализации. Там, за третьим шлюзом, есть дверь. За дверью лежит предмет. Вы достаёте предмет и приносите мне.

— И всё?

— И всё.

— Сколько?

— Двести пятьдесят монет.

Клим моргнул.

В тишине двора стало слышно, как далеко-далеко, на Мытной горке, часы пробили полдесятого. Мокрица в воротнике перестала дышать.

— Сколько? — переспросил Клим.

— Двести пятьдесят. Пятьдесят вперёд. Остальное по получении.

— За что?

— За то, что я сказала.

— За то, чтобы достать предмет из дерьма?

— Именно.

— Дама. Простите. Но я вас не знаю. Вы мне не друг. Вы не бог. Вы приходите во двор, где меня ждут Чистильщики с белыми крестами на воротах, и предлагаете мне двести пятьдесят монет за поход в канализацию. Что в этой канализации?

— Предмет.

— Какой?

— Это вам знать не нужно.

— Шеф, — пискнула Мокрица так тонко, что услышал только он. — Шеф, это слишком хорошо. Так не бывает. Когда так хорошо, это значит, что тебя уже съели, просто ты ещё не заметил.

— Я слышу, — сказал Клим вслух, не отрывая глаз от дамы.

— Простите?

— Это я не вам.

* * *

Женщина достала из рукава небольшой кожаный кошелёк и положила на колоду рядом с собой. Затем из другого рукава достала второй, потолще, и положила рядом.

— Это пятьдесят. Это остальные двести. Я оставлю второй у господина, — она кивнула на Могильщика, — на хранение. Вы получите его, когда принесёте предмет.

— Он ничего не хранит. Он всё закапывает.

— Тогда пусть закопает. Рядом с вашей коробкой.

Клим застыл.

— Какой коробкой?

— Той, что в загоне.

— Откуда вы...

— Я не знаю, что в ней. — Голос женщины остался ровным, чуть уставшим. — Я знаю только, что есть такие вещи, которые люди закапывают, когда боятся. Я ошиблась?

Клим застыл.

— Не волнуйтесь, господин Хрящ, — мягко сказала она. — Мне не интересна ваша коробка. Мне интересна другая вещь. Та, что внизу.

— Почему я?

— Потому что вы нужны мне, а не кто-нибудь другой.

— Таких, как я, в Костоброде сотни.

— Таких, как вы, нет ни одного.

— Это комплимент?

— Это констатация. — Вуаль чуть дрогнула. — Мне нужен человек, которому плевать.

— Мне не плевать на деньги.

— Именно. Вам на деньги. Не на власть. Не на силу. Не на славу. Вы хотите уехать отсюда и купить дом в нормальном городе, где по утрам пахнет хлебом. Вы говорили об этом хозяйке «Сладкой щели», когда напились три недели назад. Она мне рассказала.

Мокрица в воротнике издала тихий возмущённый писк.

— Пышка, сука, — процедил Клим. — Я ей за это заплачу.

— Она взяла с меня пять монет. Это, наверное, меньше, чем вы собирались заплатить.

— Вы всё знаете.

— Нет. Я только слушаю. — Она сложила руки на коленях. — А теперь скажу ещё одно. Вас пометили. Белый крест на воротах. Они придут. Вопрос не в том, придут ли. Вопрос в том, что вы получите, прежде чем они придут.

Клим достал самокрутку. Чиркнул. Дым пошёл вверх, густой, сладкий. Могильщик, не меняясь в лице, отошёл на шаг назад.

— Условия, — сказал Клим.

* * *

— Первое, — начала женщина. — Вы берёте предмет в закрытую тару. Желательно в металлическую. Лучше всего подойдёт ваша фляга.

— Фляга? Там святая вода.

— Вылейте.

— Это двенадцать монет вылить.

— Тогда купите новую. Предмет должен быть изолирован. Это важно.

— Второе.

— Вы не открываете тару. Ни при каких обстоятельствах. Что бы вы ни слышали. Что бы ни увидели.

— Третье.

— Вы не смотрите на предмет. Ни на сам предмет, ни на то, что может быть в нём. Вы не прикасаетесь к нему голой кожей. Вы не разговариваете с ним, даже если он станет с вами разговаривать.

— Он разговаривает?

— Иногда.

— Шеф, — выдавила Мокрица. — Шеф, давай откажемся. Я прошу. Это уже не смешно.

— Четвёртое, — продолжила женщина, — вы не рассказываете об этом никому. Включая Чистильщиков. Включая тех, кто может спросить из любопытства.

— То есть не болтать.

— То есть молчать до гроба. Ваш собственный. Не чужой.

— Что-то ещё?

— Да. Пятое. — Она впервые замялась. — Если почувствуете, что вам хочется оставить предмет себе, бросьте его и бегите.

— А деньги?

— Деньги будут. Но я не уверена, что они вам понадобятся.

— Это шутка?

— Нет.

Клим посмотрел на неё. Потом на белого типа. Потом на Могильщика, который молча кивнул, будто подтверждая что-то своё. Потом на небо. На нём не было ни звёзд, ни луны. Только серая мгла, как плохо сваренная каша.

— А если я не вернусь?

— Тогда я вычеркну вас из расходов.

— Утешает.

— Это не должно вас утешать. — В голосе её появилась усталость. — Это должно вас предупредить.

* * *

Они ушли тихо. Женщина поднялась с колоды, аккуратно, придерживая юбку, и пошла к воротам, не оглядываясь. Белый спутник двинулся следом. Ни один из них не оставил следов в грязи. Это почему-то больше всего раздражало Клима.

У ворот она остановилась.

— Господин Хрящ.

— Что?

— Не забудьте про воду. Вылейте. Иначе фляга не примет.

— Не примет что?

Она не сочла нужным отвечать. Просто прошла сквозь ворота, где белел мелом крест, и растворилась в сумерках.

Клим долго стоял на месте. Дым догорал, обжигая пальцы. Он выбросил окурок, наступил сапогом и повернулся к Могильщику.

— Забери деньги.

Могильщик подошёл к колоде, осторожно взял оба кошелька и взвесил на ладони.

— Тяжёлые, — сказал он.

— Закопай один. Второй оставь мне.

— Какой?

— Меньший.

— Это пятьдесят.

— Знаю. На флягу, на соль, на расходы. Если вернусь, достанешь второй. Если нет...

— Если нет, я его тоже закопаю, — сказал Могильщик. — Вместе с тобой.

— Это было смешно?

— Не знаю. Я не понимаю, когда смешно.

— Вот и я не понимаю, — вздохнул Клим.

* * *

Мокрица молчала до самой комнаты.

Клим поднялся по скрипучей лестнице, скинул плащ, сел на кровать и принялся разбирать свои запасы: соль в мешочке, склянки, бинты, две запасные фляги, отвёртка, нож, кусок верёвки. Мокрица сидела на подоконнике и смотрела не на него, а в окно.

— Говори, — сказал Клим.

— Чего?

— Что хотела. Ты же сейчас лопнешь.

— Шеф, — Мокрица обернулась. — Я не хочу, чтобы ты шёл.

— Знаю.

— Это не просто вещь.

— Знаю.

— Откуда знаешь?

— Потому что за двести пятьдесят монет не просят достать вещь. За двести пятьдесят просят достать то, после чего тебя придётся закапывать.

— Тогда зачем?

— Затем, Мокрица, что двести пятьдесят монет это дом в Мирноводске. С окнами. С нормальной крышей. С печкой, в которой горят дрова, а не что-нибудь покрепче. Затем, что в Мирноводске по утрам пахнет хлебом. Не твоим носком. Хлебом.

— Мой носок тоже не плох.

— Был бы хорош, если бы не воняло.

— Шеф. — Голос Мокрицы стал глухим. — Я тебя серьёзно прошу. Не ходи.

— Почему?

Она замолчала. Лапки её судорожно сжались на подоконнике. Клим видел, что она борется с чем-то внутри, что-то тянет её сказать, а что-то держит за горло. Он видел это и не понимал.

— Потому что... — наконец выдавила она. — Потому что я чую. Там внизу что-то есть. Старое. Старше меня. Старше Могильщика.

— Это я слышал.

— Нет, ты не понял. Это не просто старое. Оно... — Она осеклась. — Оно живое. Оно смотрит.

— Откуда ты знаешь?

— Я бес. Я чувствую такие вещи.

— Ты и про слезу чувствовала.

Мокрица втянула голову в плечи.

— Чувствовала, — сказала она тихо.

— И что?

— Ничего.

Клим долго смотрел на неё. Потом отвернулся и принялся убирать вещи обратно в сумку. Руки двигались быстро, привычно, отработанно.

— Я иду, — сказал он. — Не потому что я смелый. Не потому что мне нужны деньги, хотя нужны. А потому что если я не пойду, придут Чистильщики, а они меня съедят без соли. А если пойду, то хоть буду знать, чем меня собираются кормить.

— Шеф…

— Всё, Мокрица. Спать.

Он погасил лампу. В темноте было слышно, как внизу, в загоне, ворочаются бесы. Как скрипит под ногами Могильщика земляной пол. Как ветер гоняет по двору обрывок ткани, зацепившийся за крюк.Словно устраивая с ним перепалку.

И как Мокрица, лежа на подоконнике, шепчет что-то себе под нос, одно и то же слово, снова и снова. Клим не разобрал, какое, и решил, что она молится. Бесы иногда молятся, когда им страшно, хотя сами не знают кому.

* * *

Седьмой сток не любил, когда в него входили.

Но и не мешал. Он просто ждал, как желудок ждёт еды: терпеливо, без злобы, зная наверняка, что рано или поздно всё равно получит своё.

Конец пятой главы.

Глава 6. Не буди лихо, оно на смене

Святую воду Клим вылил во дворе.

Он стоял над булыжниками с открытой флягой и скупо смотрел, как последние капли срываются с горлышка и шипят на камнях, оставляя тёмные пятна похожие на кляксы. Двенадцать монет. Двенадцать, мать их, монет уходили в щели между булыжниками, и вместе с ними уходила часть его самоуважения. Он смотрел на лужу и словно прощался с ней.

— Святая земля благодарит, — сказал Могильщик.

— Заткнись. — недовольно сказал Клим. — Итак тошно.

— Я искренне.

— От этого только хуже.

Клим закрутил крышку и сунул пустую флягу в сумку. Для боя у него оставалась другая, мятая, с вмятинами полученными в драке от чьей-то пустой бошки. Её он держал на поясе, как держат нож. А вот эту, пустую и новенькую, купленную на дамские деньги, придётся нести как беременную.

На плече у него все также сидела Мокрица непроронившая ни слова с самого утра. И это раздражало Клима, даже больше, чем когда она ныла.

— Ты чего? — спросил Клим.

— Ничего.

— Обычно ты ничего не говоришь с таким видом, будто тебя заставляют.

— Шеф, я просто не люблю канализацию.

— Ты бес.

— Именно. Я знаю, что там живёт.

* * *

Вход в Седьмой сток находился за дубильней, на задворках Мытной горки, в переулке, где даже бродячие собаки справляли нужду с видом оскорблённого достоинства. Чугунный люк, вросший в мостовую, был обложен кирпичом и закрыт тяжёлой решёткой. Из щелей тянуло такой вонью, что у Клима заслезились глаза. Зеленное вонючее облако висело на уровне роста Клима и маленько мешало видимости.

Чтобы на немного облегчить своё пребывание в этом кислотном, вонючем облаке, он пропитал тряпку мятным маслом и повязал её на лицо. Надел перчатки и проверил на ходу сумку. Фляга, соль, веревка, свечи и спички, а также коллекция банок. Все было на своих местах.

— Пошли, — сказал он.

— Давай я подожду здесь? — предложила Мокрица. — Покараулю.

— Кого?

— Не знаю. Улицу. Ну я правда не хочу туда идти. Там воняет и хуй пойми кто шастает.

— Улицу не надо караулить, она сама кого хочешь покараулит. Пошли говорю!

— Ну пожалуйста. Можешь даже сделать вычет с моей доли, но не заставляй меня туда идти.

— Мокрица. Я кому сказал?! — прикрикнул Клим.

— Хорошо. Иду.

Клим поддел решётку ломом, отвалил её в сторону и спустился по ржавым скобам в темноту. С каждой скобой, с каждым шагов вниз, вонь становилась все более резкой и била по носу, что тряпка ели справлялась, выполняя свой функционал.

* * *

Внизу было сыро, холодно и темно. Слизь на стенах, плесень на потолке, под ногами чёрная жижа по щиколотку. Свет свечи дрожал и отражался в жиже жёлтыми пятнами.

— Шеф, — шепнула Мокрица. — Ты в говне.

— Я всегда в говне. Сегодня оно просто жидкое.

— Это ты красиво сказал.

— Я старался.

Они пошли вдоль канала. Тоннель был сводчатый, каменный, старый. Кладка местами обвалилась, и сквозь дыры сочилась вода. На стенах кто-то нацарапал имена, даты, проклятия. Один рисунок изображал человека, который тонет. Второй изображал того же человека, но уже утонувшим. Третий был совсем неприличным.

— Во потомки увидят. — сказала Мокрица. — На века нарисовали. Потом в книгах будут писать.

— Не думаю, что они будут спускаться в канализацию, что бы на это посмотреть. — ответил Клим.

— Первый шлюз там, — прошептала Мокрица и показала одной лапкой. — Слышу его. Он метров через двадцать. За ним тихо.

— А дальше?

— Дальше тоже тихо. Но это плохая тишина.

— Бывает хорошая?

— Бывает тишина, где ничего нет. А бывает, где все затаились.

Первый шлюз оказался простым: чугунные ворота на цепях, поднятые вверх. Клим прошёл под ними, не замедляя шаг. Второй был такой же. Но на втором Мокрица вдруг вцепилась со всей силы ему в воротник так, что Клим дёрнулся.

— Стой.

— Чего?

— Они тут. Прямо тут, вокруг нас.

Клим замер.

Тоннель впереди расширялся, переходя в круглую камеру с несколькими боковыми рукавами. В центре стояла вода по колено. А по стенам, по потолку, по уступам, в нишах и прямо из воды на него смотрели бесы.

* * *

Их было много. Клим перестал считать на сорока.

Это были хлюпы, мелкая канализационная нечисть, бледная, мокрая, похожая на слизней с человеческими лицами. Лица были маленькие, сморщенные, с закрытыми глазами. Они словно спали. Рты раскрывались и закрывались, беззвучно, как у рыб на берегу. Они ползли по стенам, тянулись к Климу, и от каждого тянулся тонкий слизистый след.