Падальщик

Катарина Бёрд

Падальщик

Глава 1. Фляга, блевота и один дохлый бес

Бордель «Сладкая щель» пах дешёвой смазкой, нестираным бельём и тем, что хозяйка называла «репутацией». Клим поднялся на второй этаж, встал в коридоре и пытался понять, сколько в этой вони репутации, а сколько — от Прыща.

Прыщ был вонючкой, как и все бесы. Маленький, с кошку размером. Не злой, но очень голодный. Третью неделю он откусывал пальцы на ногах клиентов «Щели». По одному, ночью, пока те спали в стельку пьяные. Утром клиенты просыпались, обнаруживали отсутствие пальца и ссылались на то, что оставили его в баре. Хозяйка потеряла уже четыре постоянных клиента и как раз ту самую репутацию.

— Шеф, — голос шёл изза плеча, словно дёргано. — Он за дверью, сука, чавкает. Слышу прямо. У него там чтото во рту, он чтото жуёт.

— Что?

— Палец! Он опять откусил чейто палец. Не удивлюсь, если вчерашний. Они тут жрутся по расписанию, как в монастыре.

Мокрица сидела у Клима на плече, цепляясь шестью лапками за кожаный плащ. Двадцать сантиметров мерзости, серое, вонючее существо. На такое смотреть без брезгливости невозможно, не то что держать на плече, как ручного попугая. Глаза, как две чёрные бусины, выглядели как дырки в том, что сложно было назвать мордой. Пахла она носками. И вовсе не новыми, а такими, словно сняли с покойника, который успел в них разложиться.

— Помолчи.

— Я молчу, шеф. Просто пока ты мысли гоняешь, как яйца в штанах, он доедает человека.

— Он доедает палец.

— С пальцев всё и начинается.

Клим глубоко вздохнул и отстегнул флягу от пояса. Фляга была медная, с вмятинами от ударов. Внутри плескалась смесь, которую он варил сам из святой воды, соли и немного мочи. Моча была для связки. Он когдато спрашивал у алхимика, зачем она нужна в составе, тот нормально не смог ответить, сказал, что без неё не работает. Клим не стал выяснять, почему: в его деле лучше не лезть в то, что хорошо работает.

Он открыл дверь плечом.

В комнате, колыхаясь, горела одна свеча, заставляя тени танцевать. На кровати, раскинувшись звездой, спал пьяный жирный мужик. Поверх него лежало одеяло, так что его живот казался огромной кучей. Изпод одеяла торчали голова и конечности. Лицо было лет пятидесяти, уставшее, с противными усами и кудрявой причёской с проплешинами. Клим осмотрел мужика со стороны и обратил внимание, что на правой ноге не было мизинца, а на левой — безымянного.

Клим опустился на колено, приподнял свисающее с края одеяло и заглянул под кровать.

Прыщ сидел там и жевал тот самый палец — один из тех, которых не хватало у мужика. Он увидел Клима и замер.

— Ну, здравствуй, пиздюк, — сказал Клим.

Прыщ проглотил палец и от испуга завизжал, бросился в угол. Клим открутил крышку на фляге и плеснул, не целясь. Хватило. Святая вода попала в бок, зашипела, и бес замер на месте, как будто его облили цементом. Парализованный, с вытаращенными глазами, он мелко дрожал и пах хуже, чем обычно, потому что вонючки пахнут хуже всего, когда им страшно.

— Живой? — спросила Мокрица.

— Живой. Минуты на две.

— А чего он блестит так?

— Потому что ему сейчас станет хреново.

У Прыща пошла слюна, он попытался её втянуть, но поперхнулся и начал икать. Икота вызвала рвоту, и он блеванул. На досках, среди жёлтой слизи, лежал аккуратный, ещё розовый мужской мизинец. С волосками.

Клим посмотрел на палец. Палец смотрел на Клима.

— Это уже третий за ночь, мать твою, — заметила Мокрица. — Если считать с тем, что мы нашли в коридоре.

— Разве? — возразил Клим. — Мы же ничего не нашли.

— Ну, я нашла. Ты ж под ноги не смотришь.

Клим достал из сумки стеклянную банку с крышкой, ловко соскрёб Прыща и крепко закрыл банку. Бес тихо булькнул. Банка была тёплой и влажной, словно в неё вотвот нассали. Клим сунул её обратно в сумку, пнул мизинец, который валялся на полу, поближе к кровати и тихо сказал:

— Вставай, хуй моржовый, сказка кончилась.

Мужик на кровати хрюкнул. Одеяло сползло, обнажая его жирный живот. Мужик открыл глаза. Огляделся. Увидел Клима на корточках у своей постели, плащ, вонь, шрам над бровью.

— Ты кто?

— Санитарная служба.

— Что хуйню морозишь. Вали отсюда.

— Вы тут палец потеряли. Вот он. — Клим ткнул указательным пальцем в его сторону. — Вам бы его поднять и помыть, а то грязный.

Мужик с трудом свесился с кровати, посмотрел, побледнел до цвета подштанников, открыл рот, чтобы заорать, и не смог. Вместо крика вышел тонкий звук, будто ктото наступил ему на горло.

— Это что, мой?

— Думаю, да. Пришивать будете или на шею, на верёвочку повесите?

— Он был у тебя в… Он был в твоём кармане?

— Нет. В бесе. В остальном — нормальный палец. Вымойте только.

Мужик закатил глаза и с грохотом рухнул обратно. От его падения на секунду показалось, что всё вокруг завибрировало. Мокрица тихо хихикнула.

— Это пиздец как грубо.

— Это сервис.

Хозяйка борделя была тучной женщиной по имени Пышка. Она принимала клиентов гдето в подсобке, как будто пряталась и пыталась сохранить свою репутацию, которой совсем не было. Весь город знал её: кто она и чем занимается. Она сидела на бочке, держала на коленях учётную книгу, на которой сидела кошка. Клим зашёл к ней, чтобы получить оплату за пойманного беса. Кошка смотрела на Клима таким же взглядом, что и хозяйка.

— Поймал? — спросила Пышка, не поднимая головы.

— Поймал.

— Отлично. Сколько с меня?

— Двенадцать монет.

— Даю две, не более того.

— Двенадцать. Он у тебя три недели ел клиентов. Один клиент уже подал в суд.

— На меня?

— На жизнь вообще. Но заодно и на тебя.

Пышка вздохнула, как торговка, которую поймали на недовесе. Достала кошель и приступила считать деньги. Она считала их медленно, словно с каждой прощалась лично.

— Десять. И чтоб ты мне, сука, лестницу вымыл. Там твоя блевота.

— Это не моя.

— А чья? Беса? Хуй там плавал. Ты мне ещё скажи, что у него совесть есть.

— У него нет. У меня тоже. Одиннадцать.

— Десять с половиной, и кошку забери, ссыт, паскуда, по углам. Заебала уже меня.

Клим посмотрел на кошку, приподняв один глаз. Подумал и согласился на десять.

— Только не говори, что ты на мне экономишь, — шепнула Мокрица, когда они вышли в коридор. — Двенадцать же было. Я сама слышала.

— Слышала она. Пышка мне кошку предлагала. Зачем она нам нужна?

— Надо было брать, скормили бы Жруну.

— Мне деньги нужны. У меня долги. Надо закрывать.

Долгов у Клима было немного, но они тяготили посвоему. Первый был перед хозяином комнаты, которую он давненько снимал. Второй — перед аптекарем, который продаёт ему соль. Третий — он не помнит имени, но помнит, что должен. И четвёртый — он должен сам себе. Долг самому себе был самым большим и самым безнадёжным. Тридцать четыре года жизни, и всё впустую. Десять лет учился в экзорцистской школе, из которой его вышвырнули за то, что он не уничтожил беса, а дал в аренду скупщику за приятную сумму. Бес был хороший, да и платили за него исправно. Школа сочла это неэтичным.

На первом этаже пахло лучше и было чище, чем на втором. Наверно, потому, что тут только пили. В зале сидели трое: два лысых мужика в засаленных жилетах и какаято старуха, которая без перерыва грызла сухарь и смотрела в стену. Клим прошёл к стойке, положил на неё пару монет.

— Налей чегонибудь, что горит.

— Всё горит, — равнодушно сказал бармен. — Тебе какое?

— Давай то, что покрепче.

Бармен достал изпод стола какуюто стеклянную зелёную бутылку без этикетки. Жидкость пахла бензином и обидой. Клим опрокинул стакан залпом в одно движение, поморщился, занюхал рукав своего плаща, закашлялся, и с плеча тут же послышалось ехидное:

— Красота, блядь. Организм благодарит.

— Организм молчит.

— Организм в шоке, что ты эту бормотуху в себя залил.

Клим достал из внутреннего кармана свёрток и бумагу. Разложил свёрток — в нём был табак. Он закрутил самокрутку и поднёс её к губам, достал огниво и закурил. Табак был могильный. Он рос на кладбище, и его никто не продавал, поэтому Клим сам ходил и собирал. Самокрутка долго не хотела прикуриваться, трещала, как костёр. Когда она разгорелась, потянулся тоненький голубенький дымок со сладким привкусом.

Он докуривал, когда дверь борделя открылась.

Вошедший не был похож на посетителя. Он был похож на того, кто случайно ошибся дверью и попал совсем в другую жизнь. Высокий, худой, в длинном плаще цвета свежего снега. Ни пятнышка, ни складки. Ботинки блестели так, будто он только что вынул их из витрины. На улице в Костоброде шёл мелкий грязный дождь, но на плаще не было ни капли.

Бармен перестал протирать стакан. Старуха перестала грызть сухарь.

— Господа, я ищу мистера Хряща, — сказал вошедший мягким голосом. Он обвёл взглядом зал. Остановился на Климе. — Это вы?

— Нет такого, — сказал Клим.

— Мне говорили, что есть.

— Мало ли что говорят. У нас тут и бесы говорят.

— Именно о них я и хотел поговорить.

Клим молчал. Мокрица на плече тихо подобралась, лапки впились в кожу.

— Клим, — прошептала она так тихо, что услышал только он, — он не пахнет.

— В смысле?

— Вообще ничем. Ни потом, ни мылом, ни страхом. Даже я так не умею, а я, между прочим, профессионал.

Это было плохо. У всех чтото пахнет. Даже у покойников. Если человек не пахнет ничем, значит, либо он очень хорошо чистится, либо он очень хорошо умеет прятать то, что пахнет.

— Присядь, — сказал Клим, кивнув на табурет.

— Благодарю, но нет. Я ненадолго. И, если позволите, я не буду трогать мебель.

Он говорил это серьёзно. В его взгляде проступала брезгливость, но в то же время — уверенное спокойствие, чтобы не подавать виду. Клим видел, как человек в плаще чуть повёл плечами, отодвигаясь от стойки, чтобы не коснуться её даже рукавом.

— Госпожа, на которую я работаю, имеет для вас предложение, — продолжил тот. — Подробностей я не уполномочен сообщать. Она желает встретиться лично. Завтра, на закате, у Седьмого стока.

— У канализации? — переспросил Клим. — Красивое место для свидания.

— Госпожа ценит уединение.

Клим затянулся. Дым ушёл вверх тяжёлой голубой лентой.

— Кто она?

— Та, кто платит. Дальнейшего вам знать не стоит.

— Знаешь, мне обычно нужно имя, адрес, группа крови и список врагов.

— Врагов у неё нет, — вежливо сказал тот. — Пока нет.

Мокрица на плече едва слышно пискнула. Клим не пошевелился.

— И что мне за радость туда идти? Очередной пойманный мной бес за гроши.

Человек в плаще достал из внутреннего кармана маленький кошель. Положил на стойку. Не бросил, а именно положил, двумя пальцами, будто боялся, что тот испачкается. Кошель звякнул чисто, звонко. Таким звоном звенят только новые монеты.

— Десять монет за сам приход. Вне зависимости от исхода разговора. Остальное обсуждается на месте, непосредственно с госпожой.

— Десять за то, чтобы послушать?

— За то, чтобы прийти.

Клим высыпал монеты на ладонь. Новые. Сияющие. С такой чёткой чеканкой, какой в Костоброде не бывает. Он поднёс одну к зубам, надкусил. Настоящее серебро, не подделка.

— Ахуеть, — тихо сказал он от удивления.

— Простите?

— Я говорю, спасибо.

Человек в плаще слегка поклонился. Не поклон даже, а кивок, точный и бесцветный, как у лакея, которого научили кланяться ровно настолько, чтобы не показаться ни наглым, ни услужливым. Повернулся и пошёл к двери. На пороге остановился.

— Господин Хрящ.

— Да… Говори.

— Рекомендую хорошенько вымыться. Госпожа не любит запахов.

Дверь закрылась.

В зале стало тихо. Потом старуха снова захрустела сухарём, бармен вернулся к стакану, а лысые мужики, как по команде, уткнулись в кружки. Словно никто не приходил и ничего не произошло.

Клим сидел, глядя на чистые монеты на ладони. Перебирал каждую, как будто пытался разглядеть в них подвох.

— Клим, — тихо сказала Мокрица.

— Что?

— Нас, кажется, хотят завалить.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но деньги слишком чистые — это нехороший знак. Когда деньги чище тебя, значит, тебя собираются отмыть. Вместе с кровью.

— Приятно слышать, когда держишь их в руках.

— Я для тебя стараюсь. Сам подумай. Зачем им давать тебе деньги за то, что ты просто придёшь к этой долбаной канализации?

— Не нагнетай. Сходим и посмотрим, зачем.

Клим засунул руки в карман, чтобы проверить, нет ли дыр, и убрал туда монеты. Допил оставшиеся капли в стакане. На дне плескалось чтото горькое, как совесть, если бы у него была совесть.

Банка в сумке булькнула. Прыщ, очнувшись, обиженно замычал, царапая ногтями по стенкам банки.

— Заткнись, — сказал Клим. — Тебето что. Тебя хоть кормят.

Он оттолкнулся от стойки и пошёл к выходу, оставляя за собой запах могильного табака, мочи и запах старой кожи от плаща. На улице стеной шёл дождь. Грязный, липкий, пахнущий железом и далёкой кровью.

Костоброд жил.

Гдето под ногами, в глубине, в самых корнях города, чтото ворочалось. Клим не знал, что именно. Но уже чувствовал: завтра он не откажется. Деньги есть деньги, и они не пахнут, даже если придётся лезть в канализацию. А любопытство, как любая гниль, начинается с кончиков пальцев.

Конец первой главы.

Глава 2. Клиент всегда мразь

Дворец барона Хрякса, того самого, который за монету задавится, стоял на Мытной горке, там, где Костоброд делал вид, что он приличный город. Мостовая здесь была мощёная, окна со стёклами, а крысы упитанные и вежливые. Они даже не бегали, а прогуливались. Было впечатление, что это ручные, выдрессированные крысы, которые выглядели лучше, чем сам Клим.

Клим проспал четыре часа. Выпил оставшееся с вечера пиво, оно уже выдохлось, и было на вкус, как ослиная моча, назвал это завтраком, и пошел до барона Хрякса пешком, потому что извозчики не брали пассажиров, от которых пахло могильным табаком и чужой блевотой. У ворот его встретил лакей в красном камзоле. Лакей оглядел Клима с головы до сапог и отступил на шаг, словно боялся запачкаться взглядом.

— Чёрный ход налево, — сказал лакей.

— Меня звали в парадный.

— Вас звали, но не просили заходить.

— Бля… — шепотом протянула Мокрица из-за воротника. — Тут пахнет духами. Я сейчас сдохну. Это не запах, это нападение.

— Терпи.

— Я бес. Я не обязан терпеть, блядь, я обязан страдать. Это разные вещи.

Клим пошёл налево.

* * *

Барон Хрякс принимал в зале, где всё было слишком. Слишком много позолоты, ковров, портретов самого Хрякса. То он на коне, то в имперской короне, на одном он был с мечом, на другом с каким-то мёртвым оленем, и олень выглядел счастливее, чем сам Хрякс.

Сам барон оказался точь-в-точь как его фамилия: Он был жирный, розовощекий, с надменным взглядом, а уголки рта, как-будто провалились куда то вниз, нос задран, и создавал впечатление, не то что бы носа, как пятака. Голос его был противный, визгливый и при этом звук словно проваливался в его утробе.

— А, падальщик, — сказал он, не вставая. — Клим, кажется. Вы стойте там. На ковёр не наступайте.

Клим посмотрел под ноги. Ковёр был персидский. А дорожка, на которой он стоял, представляла собой газету, постеленную на полу в форме тропинки и газет было так мало, что Клим на секунду подумал, «Даже на газете съэкономил.»

— Я не заразный, — сказал Клим.

— Я не про заразу. Я про принципы. Садитесь... нет, не садитесь. Стойте.

— Вы звали по делу.

— Звал. — Хрякс вынул зубочистку, осмотрел её с отвращением и бросил на пол. Лакей на лету, мгновенно поймал ее. — У меня в погребе завелась дрянь. Вино киснет. Бочки покрываются плесенью. На стенах появляются надписи.

— Какие надписи?

— Неприличные.

— На каком языке?

— На моём. — Барон поморщился. — Вчера мой дворецкий спустился проверить и оступился. Рухнул в бочку с «Золотым Рассветом» двадцатилетней выдержки. Утонул. И бочка пропала, и дворецкий. Я бы заплатил любые деньги, чтобы вернуть бочку.

— А дворецкого?

— Дворецкий нанят на год вперёд. Ему уже все выплачено.

Из-за воротника донёсся тихий звук, похожий на сдавленный смех. Клим кашлянул, заглушая.

— Тридцать монет, — сказал Клим.

— Пятнадцать.

— Тридцать. И не за бочку, за беса.

— Двадцать.

— Двадцать пять и больше не торгуемся.

— Двадцать две, и если вы поцарапаете хотя бы одну бочку, я вычту стоимость из вашей шкуры. Мои бочки стоят дороже вас, милейший.

— Приятно знать, на каком я месте в списке, — сказал он.

Хрякс махнул рукой, словно отгонял муху и лакей повёл Клима вниз.

* * *

Погреб начинался сразу за кухней. Длинная деревянная лестница, покрытая плесенью как мехом, уходила в темноту, откуда тянуло сыростью и чем-то сладковато-кислым, как будто там гнил не виноград, а сама идея праздника. Лакей остановился наверху, протянул Климу лампу и тут же отступил.

— Дальше сами.

— Что, не пойдёте?

— Дворецкий тоже сначала говорил, что ненадолго. По итогу, забродил вместе с вином.

Клим спускался медленно, но скользкой лестницы, держать за каждую ступень рукой, что бы не ёбнуться вниз. Мокрица переползла с воротника, ему на плечо. Клим заметил, что Мокрица дрожит, хотя раньше такого за ней не наблюдал.

— Шеф. Слышу. — сказала мокрица. — Двоих. Один бес, мелкий, шуршит где-то справа, у бочек. Но второй...

— Что второй?

— Второй дышит. По-человечески. Лежит где-то в самом конце, за стеной. И не шевелится почти.

Клим остановился.

— Живой?

— Пока да. Но воняет страхом так, что у меня шерсть дыбом. У меня её нет, но всё равно.

В самом конце погреба, сидел какой то мужик, прикованный железными кандалами, Цепь вела куда то в стену и уходила в глубь. Он был очень худой. На столько, что кандалы не имели значения, он мог спокойно вытащить руку. Рядом стояла миска с водой и тарелка с чем-то, что когда-то было хлебом. Человек поднял голову и посмотрел на лампу, не моргая, как мотылек.

— Пиздец! — под нос пробормотал Клим. — Что тут происходит? Ты кто?

— Лаврентий.

— За что тебя сюда посадили?

— За долг. Я должен барону Хряксу.

— Большой долг?

— Сорок монет.

Клим помолчал. Сорок монет. Столько стоили его сапоги плюс аренда плюс то, что он должен аптекарю. Не такая уж сумма, чтобы держать человека на цепи в подвале.

— Давно?

— Месяц. — Человек облизнул губы. — Господин падальщик... Если бы вы...

— Нет, — сказал Клим.

— Я даже не...

— И не надо. Я тут по другому делу.

Он отвернулся и пошёл прочь. Он повторял про себя, что это не его дело. Он повторял это ещё три раза, пока шёл между бочками, и с каждым разом голос звучал всё хуже. Перед глазами была эта убогая картина. Не то что бы она его удивила, он разучился удивлять уже давно, да и когда работаешь с бесами, в городе, где главный бес это сам город, такие картины кажутся привычными. Но все же его что то задело. То ли жалость, то ли совесть брала верх, над ним.

— Шеф, — тихо сказала Мокрица.

— Заткнись.

— Д я уже понял, что эту тему мы не поднимаем. Я не про это. Он сзади. Над нами. Прямо над нами. Слышишь?

Клим поднял голову.

* * *

На самой верхней бочке в углу сидел бес.

Он был маленький, размером с ладонь, похожий на сморщенного старика с лысой головой и огромными ушами. Кожа бледно-зелёная, как у утопленника. Сидел он по-турецки, как пьяный монах, и держал в руках крошечную костяную пилку, которой неторопливо полировал когти на левой руке. Когти были лакированные. Тёмно-красным, под цвет вина.

— О, — сказал бес приятным, почти светским голосом. — Гости. Я думал, это опять дворецкий. Добро пожаловать в мою обитель!

— Паскудник, — констатировал Клим.

— Господин Паскудник, если вам не трудно. Это вы тут гости, а я тут давно живу, у меня права.

— Какие права?

— Право испортить всё, что мне не нравится, — доброжелательно ответил бес. Он дунул на ногти и расправил пальцы веером. — Видите, как сохнет? Это «Бордо». Сам делал. Безупречно красивый цвет.

Вокруг него на бочках бежала плесень, зелёная, пушистая, с лёгким запахом уксуса. Дерево чернело на глазах. В воздухе висела кислая сладость, от которой сводило зубы.

Клим не тратил слов. Он выхватил флягу и плеснул прямо в беса. Но тот оказался быстрее, чем он думал. Паскудник сорвался с бочки, как мышь от кота, и святая вода только зашипела на дереве, оставив чёрное пятно.

— Невоспитанный! — взвизгнул бес. — Вы что, не видите, что я занят?! Как вы смеете! Вам должно быть стыдно за свое поведение!

Он метнулся по полкам, перебегая с бочки на бочку, оставляя за собой тонкие кислые следы. Клим бросился следом, сапоги скользили на мокрой плесени. Одна бочка не выдержала, обод лопнул, и вино с чавкающим звуком хлынуло на пол.

— Барон нас на хуй убьёт, — сказала Мокрица.

— Барон не узнает.

— Барон узнает. Это ж барон, у них на такое нюх, как у свиней на говно.

Паскудник нырнул в щель между бочками. Поглубже, что бы Клим не смог его достать. Клим выругался, достал из сумки щепотку могильной соли, присел и быстро насыпал вокруг щели круг. Соль зашипела. Из щели донёсся вопль, полный искреннего возмущения и безысходности.

— Это нечестно, блядь! Я сидел тихо! Я даже не кусался! За что вы так со мной?

— Ты дворецкого сожрал.

— Он сам упал! Я просто плеснул ему под ноги винца и то потому что надоел уже ходить туда-обратно.

Клим опустил флягу, брызнул в круг и подождал. Паскудник выкатился из щели, чихая и дёргаясь, и замер на полу, как ошпаренный таракан. Лак на когтях облупился. Он смотрел на Клима снизу вверх огромными влажными глазами, как будто пытался убедить, что бы его отпустили.

— Господин падальщик, — прошептал он. — Отпустите. Я вам что-то расскажу. Но только по большому секрету.

— Вы бесы все так говорите. А потом лови по новой.

— Нет-нет. Правда. Я знаю, где зарыто то, что вам надо. То что пригодиться вам. Это такое…

— Мне ничего не нало..

— Все ищут. Просто не все знают, что именно. — Паскудник хитро прищурился. — Загляните вон туда, за третью бочку слева. Там дверца. Её давно замуровали, но кирпичи гнилые.

Клим мог бы пропустить мимо ушей. Но Мокрица на плече вдруг затихла, а такое случалось с ней крайне редко.

— Шеф, — произнесла она едва слышно. — Не надо пожалуйста.

— Ты такие слова красивые знаешь? Пожалуйста… Что не надо?

— Не надо туда ходить.

— Почему?

— Не знаю. Просто... не надо.

Клим поднял брови.

— Ты сама говорила, что бесы врут.

— Он, может, и врёт. Но оно не врёт.

— Кто «оно»?

Мокрица замолкла.

Клим убрал беса в банку, закрутил крышку, и паскудник обиженно запыхтел внутри, шлёпая ладонями по стеклу. Потом пошёл к третьей бочке слева.

* * *

Кирпичи действительно были гнилые. Они рассыпались от одного касания, как печенье. За ними открылась небольшая ниша, шириной в локоть, не глубже. Внутри, привалившись к стене, сидел скелет. Старый, жёлтый, в остатках рясы. Он был обмотан цепью. Руки сложены на груди, словно кто-то хоронил его бережно, но в спешке. От тела толком ничего не осталось.

У Клима промелькнула мысль «Интересно, как Хрякс не почувствовал? И не увидел двери… Куда ему было увидеть, эта свиноматка даже спуститься бы не смог»

Клим поднёс лампу ближе. На шее у скелета висела верёвка. На верёвке болтался камень.

Нет, не камень. Клим присмотрелся. Предмет был размером с грецкий орех, но не круглый, а удлинённый, как слеза. Тёмно-зелёный, почти чёрный, с едва заметными прожилками. Он не отражал свет лампы, а втягивал.

— Что это? — спросил Клим.

— Не знаю, — быстро ответила Мокрица. Слишком быстро. — Убери руку.

— Я ещё не трогал.

— Вот и нехуй совать руки куда не попадя.

Но Клим уже наклонился. Что-то странное творилось с воздухом. Он стал густым и тёплым, будто в погребе вдруг включили печь. Слеза на верёвке чуть дрогнула. Потом в её глубине, очень слабо, как далёкая искра в ночи, зажёгся огонёк. Тусклый. Зеленоватый. Он мигнул и пошёл ярче. Огонек привлекал Клима как маяк.

— Шеф. Оно светится.

— Вижу.

— Оно на меня смотрит. У него нет глаз, а оно на меня смотрит, ебать его в рот!

— Не ори.

— Я не ору, я кричу шёпотом!

Банка в сумке задрожала. Паскудник, который только что молол чепуху, замолчал. Потом тонко, сдавленно заскулил.

— Положи на место, — прошептал он. — Положи, дурак ёбаный. Оно зовёт. Ты ещё не слышишь, а оно уже зовёт.

— Я слышу, как ты пиздишь, — сказал Клим.