Падальщик

У Клима промелькнула мысль «Интересно, как Хрякс не почувствовал? И не увидел двери…», и сам же ответил себе в голове «Куда ему было увидеть, эта свиноматка даже спуститься бы не смог».

Клим поднёс лампу ближе. На шее у скелета висела верёвка. На верёвке болтался камень.

Нет, не камень. Клим присмотрелся. Предмет был размером с грецкий орех, но не круглый, а удлинённый, как слеза. Тёмно-зелёный, почти чёрный, с едва заметными прожилками. Он не отражал свет лампы, а жадно проглатывал.

— Что это? — спросил Клим.

— Не знаю, — быстро ответила Мокрица. Слишком быстро. — Убери руки.

— Я ещё не трогал.

— Вот и нехуй совать руки куда ни попадя.

Но Клим уже наклонился. Что-то странное творилось с воздухом. Он стал густым и тёплым, будто в погребе вдруг включили печь. Слеза на верёвке чуть дрогнула. Потом в её глубине, очень слабо, как далёкая искра в ночи, зажёгся огонёк. Тускло-зеленоватый. Он мигнул и пошёл ярче. Огонёк привлекал Клима, как маяк. Клим смотрел на это мерцание, словно завороженный и не мог отвести глаз.

— Шеф, оно светится.

— Вижу.

— Оно на меня смотрит. У него нет глаз, а оно на меня смотрит!

— Не ори.

— Я не ору, я кричу шёпотом!

Банка в сумке задрожала. Паскудник, который только что молол чепуху, замолчал. Потом тонко, сдавленно заскулил.

— Положи на место, — прошептал он. — Положи, дурак ёбаный. Оно зовёт. Ты ещё не слышишь, а оно уже зовёт.

— Я слышу, как ты пиздишь, — сказал Клим.

— Положи!

Клим достал из кармана тряпку, обернул ею пальцы, аккуратно снял верёвку со скелета. Камень лёг в ладонь. Он был тёплым, как живой. Лёгким, как пустота. Огонёк внутри мигнул ещё раз и угас, но Клим чувствовал, что тот не исчез. Он просто притих. Ждал.

— Продать можно, — тихо сказал Клим. — Такое за хорошие деньги уйдёт.

— Шеф, — Мокрица говорила почти без звука. — Я тебя прошу. Брось. Не нужен он тебе. Выкинь его нахуй!

— Не брошу.

— Тогда хотя бы не показывай никому.

Клим сунул слезу во внутренний карман плаща, застегнул пуговицу, потом ещё одну. Положил на место кирпичи, чтобы не было видно причинённого ущерба. Вышел из погреба, глядя прямо перед собой.

Лаврентий в нише проводил его взглядом и ничего не сказал.

— Больно вы тут все неразговорчивые. А в голове по-любому хуйню про меня собираете, — сказал Клим.

Барон Хрякс ждал в холле, уже переодевшись к обеду. У богатых были свои причуды, но одежда под каждый прием пищи, Климу казалось уже через-чур. Лакей стоял за его спиной с серебряным подносом, на котором лежали вилка, нож и свежая салфетка. Хрякс взглянул на банку с Паскудником, потом на Клима, потом на мокрые от вина сапоги. При виде капель вина он поменялся во взгляде. Лицо его покраснело, словно он сейчас лопнет.

— Поймали, значит.

— Поймал.

— Бочки?

— Две пострадали. Одна лопнула.

— Вы с ума сошли? Я говорил, мои бочки...

— Бес их портил до меня, — спокойно сказал Клим. — Я только закончил. Давайте рассчитаемся, и я пошёл.

— Двадцать две, как договаривались, — сказал Хрякс. — Минус стоимость бочки.

— Бочка не стоит двадцати двух монет.

— Стоит. А ещё вы мне вино испортили. Своим запахом. Двадцать. Минус пять за ковёр.

— Я по ковру не ходил.

— Ходили газеты. Это тоже ковёр. Пятнадцать.

Клим молча смотрел на барона. Тот отвечал ровным, сытым взглядом человека, который сегодня точно не умрёт. Как минимум не с голода, а вот холестериновые бляшки могли его подвести.

— Там в нише человек сидит, — сказал вдруг Клим.

— А, Лаврентий. Мой кредитор. То есть должник. — Хрякс небрежно махнул рукой. — Не обращайте внимания, это для вентиляции. Он дышит, воздух в погребе циркулирует.

— Он живой.

— Пока да.

— Сколько за него?

Хрякс хитро прищурился. Потом улыбнулся, сладко, как человек, нашедший новую монету в кармане старого пальто.

— Пятьдесят.

— Он должен сорок.

— Сорок за долг. Десять за хлопоты.

— У меня нет пятидесяти.

— Тогда и разговора нет.

Клим молчал. Мокрица за воротником тоже молчала. Где-то внизу, под домом, было слышно, как капает вино из лопнувшей бочки.

— Понятно, — сказал Клим.

— Вот и славно. — Хрякс пододвинул к нему маленький кошелёк. — Тринадцать. Я щедр.

Клим взял деньги, пересчитал, повернулся и вышел, не прощаясь. Лакей открыл дверь парадного входа, потому что хозяин махнул рукой, и в этом тоже было своё унижение.

На улице смеркалось. Мытная горка уже зажигала фонари, люди в тёплых шарфах торопились домой. Пахло дождём и гнилью. Клим шёл вниз, к рынку, засунув руки в карманы; во внутреннем кармане что-то слабо пульсировало, как маленькое сердце.

— Шеф, — осторожно сказала Мокрица. — Я не хотела тебя расстраивать, но солнце село.

— И что?

— Закат был полтора часа назад. Мы просрали свидание с дамой у Седьмого стока.

Клим остановился. Посмотрел на небо, серое, с красной полосой на западе.

— Ну и хуй с ней.

— Шеф, она платит чистыми деньгами, очень чистыми.

— Чистые деньги всегда подождут. Дерьмо ждёт хуже.

— Клим, — Мокрица понизила голос до шёпота. — Я сейчас скажу вещь. Ты не злись.

— Говори.

— Я знаю, что у тебя в кармане.Клим не ответил. Он только достал самокрутку, с трудом подкурил ее и пошёл дальше. Банка с паскудником в сумке молчала, и от этой тишины почему-то становилось страшнее, чем от любых воплей.А в кармане огонёк мигнул и тихо засветился снова.

Конец второй главы.

Глава 3. Бес с маникюром

Дом Клима стоял на Гнилом проезде, на самой окраине Костоброда, где мостовая кончалась, а начиналось то, что местные называли «землёй». Нищие спали на улицах, укрывшись старой ветошью, стены были разрисованы, а ветер гонял мусор по дорогам. На самом деле этот район был спрессован из отходов нескольких веков, поверх которых кто-то когда-то набросал булыжников и поставил дома., создавая видимость города. Это была привычная атмосфера для Клима . Он чувствовал себя в ней спокойно.

В месте гле жил Клим раньше была скотобойня. Клим получил её в аренду за долги прежнего хозяина, и с тех пор так и не смог выветрить запах. Ни бесы, ни святая вода, ни полведра щёлока не помогали. Запах въелся в стены, потолок, самого Клима. Иногда ему казалось, что даже его сны пахнут свежей кровью и палёной щетиной.

Он поднялся по скрипучей лестнице в комнату над бывшим разделочным залом. Бросил плащ на крюк, на котором раньше висели туши животного. Достал из сумки банку с паскудником и поставил на стол, под лампу. Рядом положил слезу, завёрнутую в тряпку. Достал из под кровати бутылку пива и с довольным лицом открыл её. Бутылку пшикнула издавая приятный для Клима запах. Он отпил немного, словно это было жизненно важно для его здоровья, положил бутылку на стол и развернул камень.

Камень лежал тихо. Огонька не было. Но Клим чувствовал: стоит отвернуться, и он снова заморгает, словно с издёвкой.

— Клим, — сказала Мокрица. Она устроилась на спинке стула, подальше от стола. — Давай я пойду посплю. Допрос — дело неприятное. Я бы предпочла не слышать и не видеть это.

— Ты всегда слышишь, так что смысл тебе уходить?

— В этот раз я бы предпочла ничего не слышать. Да и зачем мне это.

— Сиди.

— Я так и знала, ёбаный стыд.

В углу комнаты что-то шевельнулось.

Клим не вздрогнул. Давно привык. Из тени у стены, где стоял сундук с барахлом, медленно разогнулась высокая сутулая фигура. Лицо у неё было серое, землистое, в глубоких складках, как разрытая могила, у которой забыли подровнять края. Одежда на нём была старая, чёрная и покрытая засохшей грязью, а от рук пахло сырой землёй. Руки были длинные с длинными пальцами и ногтями.

— Вернулся, — сказал Могильщик.

— Вернулся.

— Ну что принёс?

— Принёс.

— Много?

— Одного беса и одну хуйню.

Могильщик подошёл ближе и посмотрел на банку. Паскудник за стеклом перестал шлёпать ладонями по стеклу и отполз по мере возможного, подальше от Могильщика, забившись под собственный хвост.

— Мелкий, — сказал Могильщик. — Гнилой. Полезный. Применение найдём.

— Чем полезный?

— Дерево портит. Если его посадить в гроб, гроб сгниёт быстрее. Меньше возни.

— Ты всё в гроб суёшь?

— Это моя работа.

Он подумал, потом добавил так серьёзно, что невозможно было заподозрить шутку:

— У меня и мерки сняты. На всех. Включая тебя.

— Когда успел?

— Пока ты спал. Ты, кстати, удобный.

Мокрица громко хмыкнула. Клим открыл рот, чтобы что-то ответить, потом передумал и взял бутылку пива.

* * *

Он снял крышку с банки. Паскудник тут же завопил:

— Нельзя! Нельзя без разрешения! Там сквозняк!

— Заткнись.

— Я бес с правами! Я защищён!

— Ты защищён от глупости? Тогда у тебя ничего не получилось.

Клим достал флягу, окунул палец в разбавленную святую воду и капнул на край банки. Одна капля стекла по стеклу. Паскудник отпрыгнул так, будто его ужалили в зад.

— Ай! Ай-ай! Вы с ума сошли?! Нахуй прям в банку то?.

— Это была первая. Вторая будет на тебя.

— Что вы хотите, твари?

— Рассказывай про камень. Что он из себя представляет?

Паскудник забился. Лицо его, вытянутое и сморщенное, осунулось. Он покосился на слезу, лежащую на тряпке, и вздрогнул всем телом.

— Это не камень. Это слеза.

— Я заметил. Чья?

— Хозяйская.

— У тебя, значит, хозяин есть. А я думал, ты сам по себе.

— Мы все по себе, — прошептал паскудник. — Пока он спит.

Клим подождал.

— Кто он? — спросил Клим.

— Не говорите вслух, он услышит, он спит. Но уши у него не спят. Разбудите.

В комнате стало тише. Клим услышал, как где-то внизу, в загоне, чавкнул кто-то из бесов. Услышал, как за стеной капнула вода. Даже Мокрица притихла. Было много не понятного в этой тишине. Как будто все сговорились и просто издеваются над Климом.

— Говори, — сказал Клим.

Паскудник сглотнул.

— Вы знаете, откуда мы берёмся?

— Из отходов демонов.

— Это для школьников, хуйня для первого курса. — Бес облизнул губы тонким бледным языком. — Бывает и такое. Но есть мы. Самые низшие. Те, кого даже ваши экзорцисты не хотят ловить, потому что не по чину, мы пыль для них. Мы не от демонов, а от него.

— От кого?

— Он под нами, — сказал паскудник очень тихо. — Под вашим городом. Под этим вашим Костобродом. Вы думаете, почему здесь так воняет? Почему всё гниёт? Почему земля такая липкая? Потому что он там, внизу.

— Кто блять внизу? Ты прекращай нахуй загадками говорить, пока я на тебя не капнул.

— Мы, — просто ответил паскудник. — Мы его сны. Когда он видит во сне что-нибудь мерзкое, оно просачивается наверх. Из этого выходят такие, как я. Гниль. Плесень. Хуже плесени. Да хуже всего, что можно представить.

— То есть ты порождение чьего-то кошмара.

— Скорее, чьего-то похмелья.

Могильщик у стены издал странный сухой звук. Клим покосился на него, потом на Мокрицу, потом понял, что это был смех. Короткий, как скрип старой двери.

— Хорошо, но ты не сказал, кто он. Ладно, упустим этот вопрос. — сказал Клим. — А слеза-то при чём, блядь?

— Слеза — это его... — Паскудник замялся. — Нет, это не слеза. Это глаз.

— Ты сказал «слеза».

— Это фрагмент глаза — крохотный осколок, всё, что уцелело после того, как глаз истёк. Он был лишь одним из множества. В стародавние времена его извлекали те, кто приходил — то ли ангелы, то ли люди, мнившие себя ангелами. Не знаю точно. Уже тогда он гнил, и это вселяло страх. Боялись, что зараза охватит весь мир. Они пытались лишить его зрения, но не сумели. Обрывки, осколки разлетелись по миру. Где-то зарыты, где-то надёжно спрятаны. Но мы их ощущаем. Слышим их шёпот. Он нас манит, зовет.

— Ты слышишь?

— Все слышим. Это зов. — Паскудник вытянул руки в сторону глаза и мелко задрожал. — Будто кто-то тянет тебя за нитку. Знаете, как мотылёк на лампу? Вот так. Я пять лет сидел в погребе, потому что слеза была там. Я не мог уйти. Я пытался. Дважды. Оба раза возвращался.

— А хозяин вина этого не заметил.

— Хозяин вина думает только о вине.

Клим посмотрел на фрагмент глаза. Он лежал неподвижно, тёмный, гладкий, невинный, как камешек на дороге.

— А ты что можешь, если ты порождение сна? Кроме как плесень разводить?

— Могу испортить всё, что угодно.

— Я заметил. Даже хорошее впечатление.

— Но сейчас я могу только говорить. Больше ничего. Больше... — Паскудник вдруг задрожал сильнее. — Вы же его не открывали?

— Кого?

— Глаз. Не развязывали? Не смотрели в упор?

— Я на долбоеба похож? Зачем мне смотреть в него, в упор.

— И не надо. Никогда. Ни за какие деньги. Если посмотрите в него, он посмотрит в ответ. А если посмотрит, то узнает. А если узнает...

Он замолчал.

— Что?

— Проснётся, — одними губами сказал бес.

* * *

Больше паскудник не сказал ничего. Сколько Клим ни капал на банку, сколько ни грозил, бес только мотал головой и повторял: «Я ничего не знаю, я только слышу». К полуночи Клим понял, что больше из него не выжать, закрыл банку и отодвинул её на край стола.

— Спать, — сказал он. — Завтра разберёмся. Хуй с вами.

— С чем?

— С тем, что делать с этой хренью.

Могильщик вернулся в свой угол и начал что-то тихо ковырять ложкой в полу.

— Что ты там роешь? — спросил Клим.

— Потом пригодится. — ответил Могильщик и продолжил работать.

— Ладно, только давай потише.

Мокрица зевнула, сползла со спинки стула и юркнула под дверь.

— Я пойду, шеф, посмотрю, не бродит ли кто. Заодно и воздухом подышу.

— Иди.

Клим взял слезу, завернул, положил в жестяную коробку из-под тушенки, насыпал на дно могильной соли. Повертел в руках. Коробка была холодной. Он положил её под подушку, потом достал, положил в сундук, потом достал, поставил на подоконник. Потом плюнул и убрал под кровать.

— Хуй с тобой, — сказал он коробке. — Лежи там.

Лёг и, к собственному удивлению, заснул почти сразу.

* * *

Мокрица не ушла.

Она остановилась за дверью, чуть выше плинтуса, где в стене была старая щель от крысиного хода, и прижалась к ней ухом. Не ухом, конечно. У неё не было ушей. У неё были чувства, тонкие, старые, настроенные на всё, что шевелится в камне, воде и земле. Она слышала сердцебиение Могильщика. Слышала сонное дыхание Клима. Слышала, как внизу, в загоне, ворочаются бесы. Слышала абсолютно все.

И слышала паскудника.

Когда в комнате стало тихо, паскудник зашевелился. Встал, подполз к стеклу и зашептал, обращаясь к чему-то, чего в комнате не было видно.

— Я же говорил, блядь... Я же предупреждал... Он зовёт. Слеза зовёт, а он взял. Дурак ёбаный. Если слеза зовёт, значит, и остальное услышит.

Пауза.

— Они придут. Чистые придут. У них нюх на свет. Они давно ищут. Годами. Они тоже слышат, только по-другому. Они слышат, как оно сияет, как оно бьется.

Пауза.

— Ну и пусть. Пусть приходят. Пусть заберут, хуй с ними. Нам-то что. Мы падаль, а падаль никому не нужна, пока она не светится.

Паскудник тихо захихикал. Хихиканье перешло в кашель.

— Если Око проснётся... Если Око вернётся к хозяину... Тогда всё. Тогда нам будет хорошо. Тогда нам будет так хорошо, что мы забудем, как нас звали. Заживем по достоинству.

Мокрица замерла.

Она знала это слово. Знала давно. Оно жило где-то в самых глубоких слоях её памяти, как старый шрам, который ноет к дождю. Око. Не слеза. Не крошка. Око.

Она хотела сказать Климу. Она даже сделала полшага к двери. Потом остановилась.

Она ведь знала Клима. Знала его кодекс, знала его привычки, знала, что он сделает, если услышит. Сначала выругается, потом спрячет коробку ещё глубже, потом всё равно полезет проверять, потому что не может не лезть. Он не оставит, не выбросит, не сдаст Чистильщикам. Он продаст. И продаст тому, кто даст больше.

А Мокрица знала ещё одну вещь. В Костоброде никто не даёт больше, чем Чистильщики.

Она вернулась в щель. Села и сжала лапки на груди, как делала всегда, когда решала что-то нехорошее.

«Я же не предам, — сказала она сама себе. — Я просто запомню и все. Это не предательство, а спасение».

Это была ложь, и она это знала. Но ложь была уютная, тёплая, как старый плащ. И Мокрица закуталась в неё и затихла.

* * *

На рассвете над Костобродом загудели колокола.

Не к заутрене. К заутрене звонили иначе, лениво, вразнобой, как пьяные. Этот звон был ровный, чистый, холодный. Такой звон не зовёт, а предупреждает.

Клим открыл глаза. Уставился в потолок, потер глаза ладонью.

Из загона внизу донёсся тревожный визг. Потом ещё один. Потом поднялся целый хор, и бесы бились о прутья клеток, сбиваясь в кучу в дальних углах, словно сходили с ума. Они что то чувствовали. Что то не хорошее.

— Клим, — просунула голову под дверь Мокрица. Голос её был странно ровным. — Там белые повозки на въезде. Много. Шесть, может, семь.

Клим сел на кровати. Сунул руку под койку, что бы проверить, на месте ли банка. Банка была на месте.

— Чистильщики, — сказал он.

— Да, шеф.

— Кто-нибудь из них…

— Аврелий, — сказала Мокрица. — Сам. Лично.

Клим молча натянул сапоги.

Конец третьей главы.

Глава 4. Чистильщики

— Закопай, необходимо спрятать, что бы никто не нашел — сказал Клим.

Могильщик взял жестяную банку двумя пальцами, как берут дохлую мышь за хвост, и покрутил в свете лампы, словно пытался разглядеть в ней что то.

— Куда я по твоему, должен ее спрятать?

— Куда-нибудь. Я не знаю. Ну зарой ее, что ли.

— Глубоко?

— Глубже, чем мои долги.

— Это недалеко, — заметил Могильщик. — Долги у тебя мелкие, не понимаю, что ты так переживаешь на счет них.

— Ну тогда глубже.

Могильщик кивнул головой, развернулся и ушёл в дальний угол загона. Клим слышал, как зашуршала земля, как что-то глухо стукнуло о камень. Потом всё стихло. Могильщик вернулся, вытирая руки о штаны.

— Готово.

— И куда?

— Тебе знать не надо. Если спросят, ты не в курсе.

— А если спросят тебя?

— Я скажу, что не в курсе. И закопаю спросившего.

Клим кивнул. Лучшего ответа он не ждал.

* * *

Площадь Рёбер называлась так потому, что стояла на рёбрах.

Не на костях вообще, а именно на рёбрах: огромных, белых, изогнутых арками, торчащих из земли на высоту трёхэтажного дома. Когда-то, в начале времён, на этом месте упал какой-то зверь. Огромный, как гора. Он гнил столетиями, и вокруг него вырос город. Теперь рёбра служили Костоброду и церковью, и рынком, и виселицей. Под ними торговали, молились и вешали, иногда в один день.

Сегодня под ними жгли.

Народу собралось столько, что яблоку негде упасть. Клим протиснулся в третий ряд, локтями расталкивая любопытных зевак, что бы прочистить себе дорогу. Пахло потом, перегаром, жареными орехами и свежим дымом. Торговцы пряниками уже вовсю крутились в толпе, потому что такое зрелище — это не смерть, это праздник. Столько народа, что кто-нибудь с радостью купит что нибудь.

— Шеф, — прошептала Мокрица. Она сидела под воротом, и голос её звучал тонко. — Давай уйдём нахуй отсюда. Мне здесь не нравится.

— Мне тоже.

— Тогда на кой хуй мы пришли?

— Посмотреть.

— На что?

— На врага.

Посреди площади, под самой большой аркой, был сложен помост из сухих поленьев. На нём стояли железные клетки. В клетках сидели бесы.

Клим насчитал пять. Один запечник, толстый и румяный, в форме маленького пекаря в колпаке. Один подпольный сквознячник, прозрачный, как грязная вода. Один шептун из чьей-то спальни. Двое мелких, безымянных. Все жались друг к другу и дрожали от страха.

У помоста стоял человек, прикованный к столбу. Тихон-пекарь. Клим знал его. Знал, что у него булочная на Пряничной улице, что он вдовец, что у него две дочери. Знал, что запечник живёт у него в печи лет двенадцать и следит, чтобы хлеб не подгорал и тесто не опало. Все в квартале это знали и все ели этот хлеб. Это был самый вкусный хлеб в городе.

— Хлеб-то хороший был, — вздохнула какая-то баба рядом с Климом.

— Был, — согласился какой-то мужик.

— Ну и всё равно, жалко.

— Конечно, жалко. Но не его, а себя, дура. Мы ж тоже жрали эту хрень.

Баба помолчала, потом перекрестилась и рассеянно зажевала орех.

* * *

Они появились разом, беззвучно. Словно не шагали, а парили по воздуху, что бы не издавать звуков от топота сапог.

Все в белом, от капюшонов до перчаток, шеренга за шеренгой. Они шли по площади, не касаясь грязи, будто грязь сама расступалась перед ними. В руках у каждого было кадило на длинной цепи, из которого тонкой струйкой тянулся серебристый дым. Пахло ладаном, мятой и палёной сталью.

Впереди шёл седой человек.

Он был не высок, не широк в плечах, не красив. Лицо у него было узкое, сухое, как у монаха, который слишком давно не ел. Волосы белые, коротко стриженные. Белая ряса, белые перчатки, белые сапоги. Ни пылинки. Ни пятнышка. На площади, пропитанной грязью и копотью, он выглядел как ошибка.

— Аврелий, ёб твою мать, — выдохнула Мокрица.

— Вижу.

— Глава Коллегии. Сам Чистый.

— Я вижу, Мокрица.

Толпа притихла. Кто-то снял шапку, кто-то перекрестился, кто-то, наоборот, сплюнул и тут же получил по затылку от соседа.

Аврелий поднялся на помост, постоял, оглядел толпу, ровным взглядом, без злобы и без жалости, а с каким то сожалением, как будто не хотел тут быть. Когда он заговорил, голос у него был негромкий, но каждое слово долетало до последнего ряда.

— Граждане Костоброда. Я знаю, что вы меня не любите. Это нормально. Лекаря тоже не любят, когда он приходит с ножом.

Кто-то в толпе нервно хохотнул.

— Мы пришли не карать. Мы пришли лечить. Эта язва, — он повёл рукой над клетками, — не болезнь. Она симптом. Бесы не являются злом. Зло — их терпеть. Зло — делать вид, что они вас не касаются. Эти создания питаются вами. Вашим страхом, вашей жадностью, вашей ленью. Они делают вас слабее с каждым днём, и вы этого не замечаете, потому что привыкли.

Он повернулся к прикованному человеку.

— Тихон Мельник, пекарь. Вы двенадцать лет держали в печи нечистого. Скажите честно: вы знали, что это нечисть?

— Он хлеб... — захрипел Тихон. — Он только хлеб...

— Вы знали?

— Знал.

— Он что-то у вас брал?

— Крошки. Только крошки.

— И воспоминания. И счастье. И радость от работы. — Аврелий наклонил голову. — Вы давно перестали петь, когда месите тесто?

Тихон не ответил. По щекам у него текли слёзы, смешиваясь с копотью.

— Тот, кто кормит гниль, сам становится гнилью. Я не желаю вам зла, господин Мельник. Но я не могу позволить, чтобы вы заражали других.

Он поднял руку.

Один из белых подошёл к помосту с факелом. Огонь был не рыжий, а белый, ослепительный, как раскалённая добела сталь. Факел коснулся поленьев, и пламя взвилось сразу, с гулом, поглотив клетки.

Бесы закричали.

Это был не визг. Это был тонкий, пронзительный звук, как будто кто-то проводил ножом по стеклу. Запечник метнулся к прутьям, протянул руки в сторону хозяина, и Клим увидел, как огонь схватил его за запястья, и они обуглились на глазах.