Друг отца. Запретная страсть

Руслан.

Я провожу ладонью по простыне рядом, ожидая нащупать его тело, горячее и крепкое, но пальцы скользят по холодной ткани.

Секунда. Потом другая. Они складываются в тяжелое осознание того, что я в кровати одна.

– Ну и… – выдыхаю в потолок, стараясь не скатиться в истерику.

С чего бы мне ожидать чего-то другого? Он вчера ясно давал понять, что в принципе против любых знакомств. Но эта ночь…

Я наивно решила, что она все изменила, потому что… потому что нам было так хорошо, как не бывает со случайными людьми. Это был не просто секс. Это было, что-то большее… воссоединение, понимание, полнейшая совместимость.

Сажусь на кровати, убираю с лица спутанные волосы и только тогда замечаю, что на прикроватной тумбе стоит маленькая коробочка. Бордовая, обтянутая кожей с золотой надписью. Я узнаю ее слишком хорошо, потому что у меня у самой есть украшения этого бренда.

Я вытягиваю руку, чтобы взять ее. Сглатываю и все-таки обхватываю ее рукой. Ладони моментально становятся влажными, пальцы дрожат. Я нажимаю на кнопочку, слышу характерный щелчок и вижу, как открывается крышечка.

Внутри лежат серьги. Пусеты. Простые на первый взгляд, только стоят столько, что обычному человеку не заработать и за год. Уж я-то знаю. Дома в шкатулке лежат точно такие же. Собираюсь захлопнуть коробочку и только тогда замечаю сложенный листок, зажатый между крышкой и подушечкой с сережками.

“Твой ротик оказался слишком хорош. Моя испорченная рубашка столько не стоит. Спасибо за ночь.”

Я читаю раз, второй, третий. И перестаю дышать.

В ушах начинает шуметь, а затем я чувствую гул. Сначала мне хочется смеяться. Потом – кричать.

– Ах ты… – я даже слова подобрать не могу.

Он заплатил мне.

Заплатил за секс.

Мне.

Ульяне Булатовой.

И чем?

Сережками, которые у меня уже есть. И к, тому же, которые были куплены не для меня, потому что так просто, проснувшись утром, их купить невозможно. Он их заказал заранее. Интересно, кому? Жене? Или постоянной женщине? Пожалуй, это было бы даже смешно, если бы мне не было так обидно.

Я откидываюсь на спину, закидываю руки за голову и смотрю в потолок. Ладно. Он хотя бы высоко оценил мои услуги.

Я сажусь, сжимаю коробочку в руках. Вчера я чувствовала себя особенной, а сегодня… Господи, может, у него таких “особенных” по три в неделю? Может, он просто держит коллекцию цацок, чтобы расплачиваться после постели?

Точно Синяя борода.

У меня сводит челюсть.

Я резко отбрасываю коробку обратно на тумбу. Она падает с глухим стуком.

Встаю.

Одежда сложена аккуратно, ровно. Он даже об этом позаботился. В этом есть что-то одновременно трогательное и омерзительное: как будто забота входит в его привычный сценарий.

Натягиваю белье, платье. Вчера все это казалось мне таким смелым и вызывающим, сегодня – каким-то… чужим.

Дышу глубоко. Нет. Я это просто так не оставлю.

Выпрямляю спину.

Выхожу из спальни на кухню. Квартира пустая, тишина давит и заставляет чувствовать себя еще хуже. Холодные полы отдаются морозом внутри.

Интересно, как можно жить в таком огромном пространстве и не оставлять после себя следов? Она же стерильно чистая, словно специально снятая для таких вот случаев, когда хочется переспать с первой встречной, но домой ее везти нельзя.

Я прохожу к лестнице. Та самая лестница с парящими ступенями, на которую я вчера только посмотрела и решила, что там спальня. Но спальня была на первом или же… Неужели, у него даже комната специальная для секса есть? Чтобы в личную спальню не тащить кого не попадя.

Теперь мне нужно знать.

Я поднимаюсь. Шаг за шагом, осторожно, будто Руслан может появиться в любой момент.

Второй этаж.

Длинный коридор, несколько дверей. Светлый, слишком идеальный. Но одна дверь выделяется – массивная, темная, с матовой ручкой.

Я тянусь к ней.

Закрыто.

– Ну конечно, – я усмехаюсь сквозь злость. – Синяя борода. Однозначно.

Вчера я смеялась над этой мыслью, а теперь… теперь нет ничего смешного.

Телефон оживает в руке. Входящий.

Я вздрагиваю.

Папа.

– Господи, только не сейчас… – шепчу, глядя на экран. Жду когда вызов прекратиться, а когда он становится пропущенным, то на экране отображается, что это уже шестьдесят седьмой пропущенный.

– Мамочки, – выдыхаю я и жмурюсь.

Глубоко вдохнув, провожу пальцем по дисплею, набирая его номер сама.

– Пап?

– Ульяна, – голос отца сухой, собранный. – Ты где?

И мне вдруг становится страшно.

– Ульяна, – голос папы становится ледяным, таким, что у меня по спине бегут мурашки. – Почему ты всю ночь не берешь трубку? Ты хоть понимаешь, что я с ума схожу?

– Пап… – начинаю я тихо, пытаясь сгладить остроту. – Все хорошо. Правда. Со мной все в порядке. Я взрослая уже, хватит устраивать панику.

– Взрослая? – он срывается, и мне приходится отодвинуть телефон от уха. – Взрослая, говоришь? Тогда почему мне ночью звонят твои подруги и дрожащими голосами сообщают, что тебя забрал ОМОН?!