Детективное агентство междумирья. Том 1: Отельер

Глеб Кащеев

Детективное агентство междумирья. Том 1: Отельер

Глава 1. Пролог: пепел и печать

Защитников всегда двое:

Ангел и Дракон.

Самый сильный из

светлых.

Самый сильный из

темных.

Из «Летописи Настоящих»

Колодец никогда не спал.

Даже в самые глухие ночи, когда гасли последние факелы в коридорах и обитатели замка расходились из кабинетов по аскетичным спальням, в его глубине всегда ощущалось что-то. Не звук и не тишина, а нечто иное. Присутствие. Будто само пространство под камнями дышало. Дышало и ждало. В его распоряжении была вечность. И оно точно знало, что дождется своего часа. Снова.

Но сегодня в строгом полутемном зале с высокими сводчатыми потолками, опиравшимися на гранитные ребра колонн, было многолюдно. У колодца выстраивались с геометрической точностью пять темных фигур, чьи лица скрывались за остроконечными капюшонами. Они встали ровно по углам воображаемой пентаграммы, в центре которой находилась дыра колодца. Их темные мундиры без единого опознавательного знака поглощали свет так же охотно, как и сам зал.

Площадку за спинами фигур в капюшонах ограждали темные каменные перила. В том месте, где они уже были отшлифованы до блеска, на них привычно оперся ладонями Префект — высокий статный мужчина лет сорока пяти с тяжелым властным взглядом. На нем был черный костюм безупречного кроя, на воротнике которого виднелись красные знаки различия, похожие на засохшие росчерки крови. Рядом с ним стояла прислоненная к перилам металлическая трость, на рукояти которой скалилась зубастая пасть дракона. Префект с нетерпением и непонятной жадностью смотрел на приготовления. Несмотря на то, что он стоял вроде в стороне, но по его осанке, напряженной позе и взглядам, которые бросали на него остальные, было сразу понятно, кто именно тут руководит процессом.

За его спиной у стены выстроилась группа чиновников, среди которых контрастом к властной фигуре Префекта выступали двое, тихо переминавшихся с ноги на ноги за левым и правым плечом начальника: советник с аккуратной щегольской бородкой, в которой уже пробивалась первая седина. Он всегда смотрел на мир живыми хитро прищуренными глазами, сохраняя на лице легкую полуулыбку Джоконды. Говорят, один раз кому-то удалось согнать улыбку с его лица, но этого несчастного так больше никто и не видел.

Вторым был молодой секретарь с острым худым лицом, на котором еще не успела осесть обычная безразличность чиновника, та, что с годами налипает намертво, образуя непробиваемую маску. Его должность была понятна с первого взгляда — он даже сейчас умудрялся стоять в легком полупоклоне, ожидая распоряжения руководителя.

— Начинайте! — скомандовал Префект, едва сдерживая томительное возбуждение.

В полумраке раздались первые слова древнего обряда. Он давно не звучал в этих стенах, но мир вокруг узнал его и вздрогнул. Исполнители читали в унисон монотонно, без интонаций, как читают то, что нельзя понять, но обязательно нужно произнести в точности. У каждого из пятерых была своя партия. Их слова наплывали друг на друга, сплетались, заполняли зал плотным, вязким звуком, от которого начинало ломить в висках. Из глубины колодца ощутимо потянуло холодом.

Дверь в зал резко распахнулась, словно ее открыли с ноги, и в помещение влетел невысокий взъерошенный седой старик в таком же, как у Префекта мундире, только знаки отличия у него были фиолетовыми. Двигался он с неожиданной для его возраста резвостью. Под мышкой он сжимал папку с бумагами, а на запястье правой руки на шелковом черном шнурке у него болталась массивная каменная печать.

— Стоп! Стоп! Стоп! — закричал старик.

Исполнители дрогнули. Голоса их сбились и потеряли единство, рассыпались по залу отдельными фразами, как распускается вязаное полотно, если выдернуть одну нить.

Префект возвел глаза в потолок и только после этого повернулся к вошедшему.

— Что вам, магистр? — устало спросил он.

— Кто дал санкцию? — магистр был так возмущен и возбужден, что сорвался на фальцет.

Префект иронично улыбнулся, приподняв брови. Магистр продолжил:

— Вы ставите личную месть выше наших задач. Это самоуправство переходит все границы! Вы проигнорировали протокол, утвержденный советом!

На лице Префекта не промелькнуло ни одной эмоции. Он терпеливо ждал, когда истерика закончится.

— Было внеочередное собрание малого совета, на котором мое решение одобрили, — спокойно произнес Префект.

— Но меня туда не позвали! — воскликнул магистр.

— Какая досадная оплошность, — без тени иронии сказал Префект.

Советник за его спиной довольно улыбнулся.

— Но для одобрения высшего ритуала малого совета недостаточно! Это может сделать только большой совет! Вы вообще понимаете, что делаете? Если демона снова убьют, то мы не сможем его возродить и навсегда потеряем! Мы потеряем все! Даже путь в мир демонов может закрыться навсегда. Вы готовы поставить на кон все наше дело только ради того, чтобы свести личные счеты?!

— Вы трус. Последний защитник мертв, — спокойно перебил его Префект. — Встать на пути демона некому.

— А наследник?

Секретарь заметно вздрогнул. Советник искоса глянул на него и с любопытством посмотрел на Префекта, ожидая ответа.

— Мальчишка ничего не знает ни об отеле, ни о нашем мире. Живет, как обычный человек. Он не будет помехой.

— Пока не знает! — магистр выпрямился и даже приподнялся на цыпочки, чтобы не смотреть в глаза Префекта снизу вверх. Голос магистра внезапно стал спокойнее и от его интонации повеяло холодом. — Незнание — это не утрата способностей, Префект, это просто незнание. Которое легко исправимо.

— Вы мне угрожаете? — Префект склонил голову на бок и оглядел магистра с головы до ног, словно примериваясь.

Магистр в ответ прошипел:

— Только не тем, что поставит под угрозу общее дело. Я блокирую процедуру ритуала и инициирую расследование. Все равно вы не завершите ритуал без печати! — он поднял руку и помахал перед глазами Префекта привязанным к запястью камнем, покрытым вязью непонятных символов, — У меня есть связи, есть регламенты и протоколы, в конце концов! И у меня есть — в отличие от вас — право вето. Я из старой гвардии. Меня не обойти каким-то внеочередными заседаниями малого совета!

Префект смотрел на него, как на наглого мешающего комара.

А потом сделал жест рукой — короткий, небрежный, несколько ленивый, такой, каким обычно подзывают слугу или листают страницу.

Воздух на мгновение вспыхнул сиянием, как будто сверкнула молния. Магистр даже не вскрикнул. Он просто в одно мгновение перестал быть. На месте его фигуры, сохраняя прежнюю форму, в воздухе на мгновение остался светло-серый невесомый пепел. Но он тут же разлетелся в стороны медленно и красиво, как снег, если сдуть его с ладони. Папка упала на каменный пол и листы разлетелись широким веером. Печать звякнула о камень — один раз, коротко — и замерла, словно была неимоверно тяжелой, и подскакивать или катится по гранитному полу было выше ее достоинства.

Зал моментально погрузился в тишину. Безмолвные свидетели произошедшего, казалось, боялись даже дышать. Пепел медленно оседал, покрывая тонким слоем ближайшие листы бумаги, кромку мантии кого-то из исполнителей ритуала и полосу пола у перил.

Префект подошел к печати, нагнулся, спокойно и небрежно поднял ее, словно упавшую монету. Он повесил печать на руку и повернулся к застывшим чиновникам:

— Кто-то еще, — произнес он без всякого выражения, — хочет обсудить регламент или протоколы?

И без того звенящая тишина, казалось, стала еще гуще.

Советник смотрел на пол, где пепел, который еще минуту назад был человеком из старой гвардии, человеком со связями и властью, медленно сдувался в сторону легким сквозняком.

— Я так и думал, — улыбнулся Префект и махнул рукой исполнителям, — продолжайте!

Монотонное пение возобновилось. Ровное, неживое, неотвратимое. Префект направился к выходу. Чиновники потянулись следом, сохраняя то типичное выражение лица человека, который больше всего следит за тем, чтобы по нему не было видно, что он сейчас думает.

У порога Префект остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— Секретарь?

— Да, Префект? — молодой человек шагнул вперед и склонился в вежливом поклоне — строго на пятнадцать градусов, как того требовал этикет.

— Все-таки установите наблюдение за наследником.

— Будет исполнено.

Префект с чиновниками вышел, дверь за ними закрылась. В зале остались двое — специально притормозивший советник и заметивший это секретарь. Исполнителей можно было не брать в расчет — они уже вошли в состояние транса и вряд ли осознавали реальность. И тем более, во время монотонного песнопения не могли подслушать тихий разговор.

Советник с легкой полуулыбкой посмотрел на пепел на полу.

— Совет этого не простит, — сказал он негромко.

В его голосе не было ни осуждения, ни страха, только расчет, как у опытного шахматиста, уже прикидывающего следующие ходы.

Секретарь помолчал, пытаясь разглядеть на лице советника хотя бы тень его мыслей.

— Победителей не судят, — осторожно заметил он.

— А если победы не случится? Тогда нас с вами назовут соучастниками, — советник поднял на него взгляд.

— И что вы предлагаете? — тихо спросил секретарь.

— Пока ничего, — советник одернул мундир, — просто запомните этот разговор, этот зал, и то, что в нем произошло. Не важно на чьей мы стороне сейчас. Важно на какой мы окажемся вовремя. И цена этого выбора — жизнь.

Секретарь кивнул. Медленно, подумав, но без колебаний. Советник направился к выходу, и секретарь последовал за ним.

Отражаясь от стен и высокого потолка, голос исполнителей обрушивался на них самих, отчего у них по спине бегали мурашки, а руки покрывались липким холодным потом. Даже они боялись того, что может откликнуться на их заунывное пение.

Из глубины колодца, из той темноты, у которой не было дна, начало пробиваться едва заметное свечение. Сначала его почти не было видно — едва заметный отблеск, как отражение далекого угля в стоячей воде, но оно постепенно усиливалось. Красноватое, живое, неровное — оно пульсировало в ритме, не совпадавшем ни с ритмом чтения, ни с заходящимися сердцами исполнителей.

Что-то медленно шевельнулось в небытии колодца. Нет, ему еще рано было просыпаться от многолетнего сна, но оно вздрогнуло и почувствовало зов. Ритуал должен был длиться еще целую неделю, потребуется выполнить еще много условий, и довести его до конца будет непросто, но мир уже ощутил то, что грядет, и содрогнулся от ужаса.

В этот момент все, даже самые слабые экстрасенсы, пророки и прорицатели на Земле замерли, прислушиваясь к своим ощущениям, посмотрели перед собой ничего не видящим взором, а потом срочно бросились записывать то, что почувствовали. Ктото лихорадочно строчил ручкой на салфетке в кафе, молодежь печатала сообщения в мессенджеры, а другие просто начали звонить, отдавая последние распоряжения и готовясь к тому, чтобы покинуть этот мир навсегда.

В то, что на этот раз зло будет остановлено, не верил никто. Слишком долго оно копило ярость после поражения много лет назад и уж в больно неподходящий момент получило возможность вернуться. «Осталась всего неделя и у этого города, а возможно и у всего мира, нет шансов», — писали они.

Однако, обреченная, по их мнению, столица уже горела в своей истории семь раз и набралась коекакого опыта, так что вовсе не собиралась сдаваться без боя. У города еще было время, чтобы смешать нужные ингредиенты и получить того, кто сможет встать на его защиту.

Что требуется, чтобы спасти мир? Безусловно, не помешают удача, смелость, сила и множество других положительных качеств. Но иногда достаточно буквально сущей мелочи. Например, одного крайне ответственного молодого человека и неуклюже назначенного свидания, которому, впрочем, так и не суждено будет состояться. Найти остальные недостающие компоненты после этого уже не так и сложно. В конце концов, если по легенде эта вселенная была сотворена всего за неделю, то уж создать героя за десять дней мир уж какнибудь должен был успеть.

Глава 2. Свидание

Школа выпускала учеников порциями, как фабрика, выплевывала рабочих, отпахавших смену. Сначала выходили младшие, за ними шестиклассники, старшие классы, а затем и те, кто задержался на дополнительных занятиях или просто медлил, не торопясь домой навстречу неинтересному вечеру. Каждый час двор оживал, наполнялся голосами, хлопаньем дверей, ревом моторов у ворот, где родители или частные водители выстраивались в привычную очередь. Дорогие машины соседствовали с дешевыми, но стояли как-то так, что разница между ними чувствовалась даже сильнее. Школа была одной из лучших в районе, так что младшеклассников, как правило, почти всех забирали на авто, да и за избранными одиннадцатиклассниками тоже приезжали водители.

Люба Ладыгина вышла одной из первых из своего класса, что было странно, потому что она всегда двигалась не спеша. Она всегда так двигалась, демонстрируя, что ей незачем торопиться, потому что мир всегда ее подождет. Семнадцать лет, уверенность в своей красоте, пальто цвета слоновой кости, каблуки, которые были бы неуместны зимой на школьном крыльце у кого угодно, кроме нее. Рядом семенила Оля Степанова. Та самая страшноватая и полноватая подруга, которая должна быть в качестве выгодного фона у каждой красавицы, но у этой было еще одно преимущество — Оля была одной из немногих того же круга, а, значит, девушки были просто обречены постоянно находиться вместе. Не с нищебродами же тусоваться.

Подруги не спеша спускались по ступенькам, и Люба что-то рассказывала, не глядя по сторонам, а Ольга деликатно смеялась в нужных местах. Именно в этот момент Лев вышел на крыльцо и с ужасом понял, что не успеет догнать их, прежде чем подруг скроет от мира дверца автомобиля.

— Люба! — отчаянно крикнул он. Люба, конечно, тоже услышала, но повела себя как типичная кошка: те тоже прекрасно слышат, когда их зовут, все понимают, но специально не реагируют — оценивают: достоин ли человек их внимания. Она продолжила идти к воротам — туда, где у бордюра стоял ожидавший ее черный «Мерседес» с включенным двигателем, до которого оставалось уже совсем недалеко.

— Ладыгина! — разнеслось по двору так, что заозирались почти все.

Вот это сработало. Она остановилась и обернулась — медленно, с тем особым выражением, которое означало не столько интерес, сколько согласие потратить на источник звука несколько секунд своего бесценного времени.

Лев Ярин бежал через двор, придерживая старый потрепанный рюкзак рукой. Одна лямка слегка перекручена и почти перетерта, так, что держалась на соплях, молния на боковом кармане давно не работала. Сам Лев был из тех людей, которых слово «взъерошенный» описывало в любой ситуации — не потому, что он не следил за собой, а скорее потому, что его одежда и волосы словно сопротивлялись любым попыткам привести их в порядок. Темно-русый вихор постоянно торчал сколь его не приглаживай смоченной под краном пятерней, куртка была расстегнута, несмотря на мороз — Лев очень спешил выскочить из гардеробной вслед за Любой. Внутри у него сейчас бушевал тот характерный и не слишком приятный коктейль из эмоций, характерный для семнадцатилетних парней, когда они бегут за понравившейся им девушкой через двор на глазах у всей школы, еще не зная не только итог разговора, но и вообще, как начать этот разговор. Внутри у Льва сейчас перемешались и и надежда, и страх, и острое желание срочно оказаться где-нибудь в другом месте.

Люба ждала, демонстрируя нетерпение пристуком носка туфли по асфальту. Лев подбежал, и, как назло, задохнулся от волнения и быстрого бега. Он три дня репетировал ту фразу, которую намеревался сейчас сказать, но его сердце колотилось набатом в ушах в темпе сто двадцать ударов в минуту, лицо покраснело от смущения и волнения, а после того, как он рявкнул на весь двор, зовя ее официально и по фамилии, всю романтику как ветром сдуло. Тщательно подобранные красивые слова можно было произнести только после нежного «Люба», в крайнем случае «Любовь», что тоже было символичным, но уж никак не после грубого оклика «Ладыгина».

А Люба, как нарочно, опередила его и устало, словно он уже ее утомил, спросила:

— Ну чего тебе, Ярин?

Да еще подруга тут же развесила уши, и даже не думала из вежливости отойти в сторону, чтобы дать поговорить наедине. Люба смотрела на Льва сверху вниз, несмотря на то что была ниже. Просто она на всех умела так смотреть. Естественно, Лев это заметил и покраснел, хотя и постарался не подать виду. Теперь вместо заготовленных красивых фраз про грядущий скоро день всех влюбленных Лев смог только виновато улыбнуться и смущенно буркнуть:

— Это… мы можем наедине поговорить?

— Не томи. Говори уже, — нетерпеливо вздохнула Люба

Лев набрал воздуха, выдохнул, посмотрел куда-то мимо ее уха, чтобы хоть как-то успокоится:

— Это… короче, пойдем четырнадцатого в кино? Там премьера, фантастика.

Ее пауза была короткой, но ощутимой.

— Я не люблю фантастику, — лукаво сказала Люба.

Подруга хихикнула — тихо, но Лев вздрогнул.

Улыбка медленно стекла с его губ, как растаявшее мороженое. Сердце екнуло, замерло на пару бесконечных секунд, но потом все же забилось опять. Но уже не веселовозбужденно, а как будто через силу: уныло и медленно. В глубине души он опасался именно этого. Что на него просто не обратят внимания. Проигнорируют.

С девушками Льву вообще не везло. Те, как будто, не замечали его, а он сам никогда не навязывался. Не было в нем ни наглости, ни мужской решимости, чтобы первым начать разговор не на школьные темы. Слова всегда застревали в горле, и Лев от смущения становился нелепым, грубым и, как ему казалось, очень смешным. Почти все одноклассники уже давно выходили после уроков из школы парами, а он только смотрел на ее профиль и вздыхал. Даже сфоткал то ее тайком, из-под парты, так, чтобы она не дай бог не заметила. Угораздило же его влюбиться мало того, что в мажорку, так еще и в первую красавицу параллели.

Но и просто заговорить с ней было совершенно невозможно. У него отнимался язык, немели руки и начинало бешено колотиться сердце, когда они просто случайно оказывались рядом, а уж о том, чтобы остаться с ней наедине, да еще болтать о чем-то романтическом, вообще и подумать было страшно.

Так миновал сентябрь, медленно протекла дождями осень, промелькнули новогодние каникулы, а он все искал и искал нужные слова и идеальный момент. Только в конце января он понял, какая дата лучше всего подходит. Свидание должно было состояться либо в этот символический день — четырнадцатого февраля — либо ему не суждено случиться вообще. Три дня подготовки, выученная идеальная фраза для приглашения и вдруг все пошло комом. И такой облом! Он удостоился всего одной короткой фразы, брошенной через плечо, и все. Конец всем его мечтам и планам. От него просто отмахнулись, как от назойливой мухи!

Лев открыл рот, закрыл, глотая воздух как золотая рыбка, по глупости выпрыгнувшая из привычного аквариума. Люба отвернулась, сделала шаг в сторону ворот и тут, словно что-то взвесив, оглянулась. В ее взгляде появилось нечто, чего там секунду назад не было: легкий прищур, оценивающий и при этом не лишенный мягкости. Конечно, это можно было почувствовать, если уметь читать тонкую женскую душу, как умели два оставшихся незамеченными наблюдателя этой сцены, но это точно не входило в способности Льва. Зато Оля точно считала интонацию подруги и округлила от удивления глаза.

— Но, если хочешь, можем в рестике посидеть. В том же тэцэ, как раз новый напротив кинотеатра открыли, — неожиданно сказала Люба.

Льва шокировало и то, что она согласилась и ее выбор. Денег у них с матерью хронически не хватало, так что в ресторанах Лев не был вообще ни разу и понятия не имел как себя там вести. В его понимании это было что-то запредельно дорогое, из другого слоя жизни. Все его знания в этой сфере были почерпаны только из фильмов, а, будучи юношей благоразумным, он понимал, что они могут быть очень далеки от реальности.

— Рестик… не знаю… а может лучше… — начал было он, но Люба оборвала его.

— Ну как хочешь, — сказала она и снова отвернулась, намереваясь уйти.

Лев с ужасом понял, что сейчас его призрачный шанс на счастье лопнул, как наткнувшийся на кактус воздушный шарик. Спасти ситуацию можно было только одной фразой:

— Хорошо! — Лев сказал это чуть громче, чем планировал. — Договорились. Пусть будет ресторан.

Люба обернулась вполоборота — ровно настолько, чтобы Лев заметил ее короткую улыбку — и продолжила идти к машине. Лев на мгновение забыл, как дышать.

— Да ты че? — прошипела Оля, едва они с Любой отошли на несколько шагов. — Серьезно? Лев?

Люба пожала плечами.

— Ну а почему нет. У наших парней в башке ничего, кроме понтов и брендов на шмотках. А с ним хоть поговорить есть о чем.

— Он же нищеброд. — Оля произнесла это не со злостью или пренебрежением, а просто констатируя факт. — У него на тот рестик тупо денег нет.

— Вот и пусть совершит подвиг, — сказала Люба, — если хочет — найдет. А я и проверю. Хочет ли.

В это время они проходили мимо припаркованного на обочине большого черного кроссовера, чья цена внушила бы уважение даже отцу Любы, у которого ожидавший ее мерседес был пятой машиной в гараже. У машины было открыто окно, так что мужчина и женщина в нем, следившие за всей этой сценой, прекрасно расслышали слова Любы.

За рулем в расслабленной позе человека, который никогда никуда не торопится, или просто умеет так выглядеть, сидела Рада. Женщина сорока лет в совершенно не подобающей люксовой машине цветастой блузке с открытыми плечами — и это несмотря на зиму — а на ее шее поверх ткани громоздились и ссорились друг с другом многочисленные амулеты на шнурках и цепочках. Не меньше их висело и на обмотанных кожаным шнурком запястьях. Иссиня-черные волосы были убраны с той кажущейся небрежностью, которая требует особенно много усилий по утрам, а живые карие быстрые глаза внимательно изучали фигурку Любы.

Рада улыбнулась, повела плечами, и азартно щелкнула пальцами, отчего медальоны и амулеты зазвенели

— Вот оно! — радостно воскликнула она.

Рядом с ней на пассажирском сиденье сидел Макс.

Его было бы трудно назвать красивым в обычном смысле этого слова — черты лица слишком правильные, слишком точеные, как бывает только у статуй или на фото людей, которых фотографируют исключительно профи и после часового грима. Выглядел он примерно на сорок пять — может, чуть больше, может, чуть меньше, в зависимости от угла зрения. Он всегда носил темный костюм-тройку и трость, которую он сейчас держал вертикально перед собой обеими руками. Кожа у него была бледной до такой степени, что казалась болезненной, хотя его здоровью позавидовали бы даже спортсмены.

Макс разглядывал Льва, который все еще стоял посреди двора и смотрел на уносящий Любу мерседес с выражением человека, который только что неожиданно выиграл в лотерею, еще не совсем в это верит и толком не знает, что с этим везением делать.

— Что именно? — спросил Макс, и посмотрел на нее.

— Ты спрашивал, как я его заполучу. — Рада снова пощелкала пальцами — азартно, как игрок, ухвативший нужную карту. — Вот оно. Попался!

Макс скептически скривил угол рта и снова изучающе взглянул на Льва, с тем выражением, которое появляется у владельца ломбарда, когда ему пытаются впарить поддельный Ролекс. Потому что то, что он увидел, его явно не впечатляло.

А Лев все стоял, смотрел вслед черной машине и думал о ресторане, а конкретно о том, сколько там может стоить ужин на двоих. Он знал название, видел вывеску и публику за столиками и понимал, что это проблема. Проблема с большущей буквы П.

Лев не знал, что сейчас за ним наблюдали сразу с двух сторон школьного двора. Кроме Рады и Макса, во время его диалога с Любой на крыльцо вышел Анатолий Муромский вместе с другом, заметил Льва, остановил товарища рукой и с интересом ожидал как именно Люба отбреет наглого нищеброда, позабывшего свое место. А теперь, неприятно удивившись, он подошел ко Льву со спины.

Анатолий был одет в утепленный бомбер от Баленсиага, который стоил больше, чем мать Льва получала за пару лет. И, в общем, это уже само по себе было исчерпывающей характеристикой.

— Че засмотрелся? — спросил Анатолий.

Лев обернулся. За свою жизнь он успел понять несколько простых вещей. Одна из них — что с определенными людьми нет смысла дискутировать, особенно, когда они задают вопросы в подобном тоне. Не потому, что страшно, а потому что хоть язык у них с Муромским вроде как общий, но слова означают совсем разное. Он смотрел на мажора исподлобья без страха, спокойно, и без всякого желания что-либо объяснять и доказывать. Лев просто ждал.