Квендель. Книга 3. По ту сторону тени

– Мы встретили их на деревенской площади, где они остановились перед останками липы. Издалека смотрелось жутковато – четыре застывшие фигуры, созерцающие мертвое дерево, – шепнул кто-то Гортензии. – Своих пони они оставили у сторожа на въезде в деревню.

Это Хульда отыскала подругу среди собравшихся в прихожей Бульриха, слишком маленькой для такого наплыва гостей.

Эйхен-Райцкер закрыл дверь за последним из вошедших и торопливо направился в зеленую гостиную, к эркеру. Вскоре через полуоткрытую дверь гостиной донесся шум и гул голосов. На стене мелькнул свет. Было слышно, как тихонько пофыркивает в саду вороной конь.

– Святые трюфели, и почему эти серые опята не могут пройти через парадную дверь, как все здравомыслящие квендели? – послышался недовольный голос Бульриха, когда он последовал в гостиную за хранителем моста.

– Потому что в Холмогорье все здравомыслящие квендели давным-давно перестали гулять по ночам, о разумнейший из Шаттенбартов! Теперь там бродят сплошь неприкаянные призраки с того света да боровики вроде нас, с великой реки! – пробасил чей-то голос, слышный даже в коридоре. – Мы подумали, что с нашими факелами лучше зайти с тыла и перебраться через садовую стену, даже если черногривый конь Себастьяна встретит нас с той же прытью, что и боевые скакуны Дикой Охоты!

Кто-то в гостиной негромко рассмеялся, словно более подходящей шутки для многострадальных квенделей в этот вечер было не сыскать. В дверном проеме показалась огненно-рыжая копна волос, за ней – следующая, а чуть позади – седая голова, местами еще сохранившая следы типичных огненных кудрей жителей Квенделина.

– А вот и старый Райцкер со своей свитой, – заметила Гортензия. – Без дерзостей и шуток никуда, как же иначе?

Хотя Гортензия дружила с Валли, женой Бозо, в ее голосе не прозвучало особой радости, а вот Карлман неожиданно оживился и стал смотреть увереннее, чем в последнее время. Кроме Бозо, он узнал Бодвина и Беренгара, старшего и младшего из сыновей Райцкера, а с ними и широкоплечего Базиля пожилого квенделя, брата Бозо. У каждого из них на поясе висел короткий меч, а кряжистый Базиль сжимал в руках топор с широким лезвием, не похожий на тот, что предназначается для рубки дров. Глаза Карлмана округлились. Прежде он не видел, чтобы квендели приходили на встречу вооруженными – да и никто такого не видел. Гортензия же пристально следила за тем, что происходило за спиной Одилия. Хульда как раз собиралась незаметно скрыться на кухне вместе с неизвестным в широком плаще.

– Кто или что это? – обратилась Гортензия к старику Пфифферу. – Уж не тварь ли из потустороннего мира, которую поймали в Баумельбурге? Нам здесь никого из них не нужно, даже если некоторым и кажется, что их следует приглашать на наши встречи!

– Только спокойно, – предупредил старик Пфиффер, серьезно взглянув на Гортензию. – Давай пройдем на кухню и подождем, пока уляжется суета вокруг прибытия квенделинцев. Там я покажу, кого мы привезли. Могу сказать, что этой невероятной встречей мы обязаны Бульриху.

– Ну что ж, – вздохнула Гортензия, приподняв брови, – как всегда – сплошные загадки.

Однако она послушно отправилась следом за стариком Пфиффером, не в силах укротить любопытство.

Когда они вошли, Одилий прикрыл дверь в кухню, предоставив Гортензии время как следует рассмотреть открывшуюся сцену. Хульда, похоже, успела развести огонь, потому что в очаге жарко пылало пламя. Неизвестный сидел на стуле так близко к нему, что искры грозились попасть на широкий струящийся плащ, и протягивал к огню мозолистые коричневатые руки, словно никак не мог согреться в натопленной комнате.

Клянусь громовым грибом, то были руки квенделя!

Гортензия решительными шагами пересекла кухню и склонилась над закутанным в плащ незнакомцем. В воздухе резко запахло горьким торфом и сыростью. Гортензия с тревогой прикрыла рот рукой, чтобы не вдыхать пар, и, словно боясь обжечься, отпрянула от гостя.

– Во имя всех болотных грибов, этого не может быть! – в ужасе охнула она, отступая все дальше, пока не уперлась спиной в кухонный шкаф.

Она уставилась на Хульду и старого Пфиффера, словно ожидая от них подтверждения того, что увиденное ею нереально. Это существо, видно, околдовало ее подругу, поскольку острый запах плесени и гнили подсказывал Гортензии, что перед ней – восставший мертвец. Но вот гость поднял лохматую голову и повернулся к Гортензии. О, она узнала его с первого взгляда, однако не поверила своим глазам, приписав все расстроенным нервам. И неудивительно, ведь перед ней оказался оживший болотный утопленник.

У кухонного очага сидел Фендель Эйхаз из деревни Звездчатка, отшельник с берегов реки Лисички, которого считали погибшим в Черных камышах. Хотя сама Гортензия видела этого бедолагу всего несколько раз и только издалека, у нее не было никаких сомнений, что это он. Но вот жуткий гость, пахнущий торфяником, заговорил, и тихий его голос был подобен шелесту камыша.

– Мне не место здесь, – сказал он, – ни в тепле, ни на свету. Верните меня под сень вечных сумерек, которые ласково укрыли меня, утаили от зла, заботливо окутали, утолили горькую тоску, заполнили пустоту…

Если бы дверца кухонного шкафа была открыта, Гортензия наверняка втиснулась бы внутрь, потеснив тарелки и чашки Бульриха, но пока она мужественно стояла на месте, хотя по ее спине бежали холодные мурашки.

– Святейшие трюфели, он мертв, – прошептала она. – Ну конечно, он мертв, потому что даже то, что от него осталось, желает вернуться в царство тьмы! Он сам об этом говорит…

Фендель, освещенный огнем с одной стороны и укрытый тенью с другой, казался воплощением ужасного будущего, неизменно ожидавшего всех квенделей.

– Как вы посмели привести его сюда? Что все это значит? – срывающимся голосом спросила Гортензия.

Тут, прервав ее, скрипнула дверь, и в кухню проскользнул хозяин дома. Бульрих огляделся по сторонам и, заметив Гортензию, бросил на нее виноватый взгляд.

– Это я попросил добрейшего Бульриха никому ничего не рассказывать заранее, – пояснил старик Пфиффер. – И он все исполнил. Мы поступили так, чтобы защитить Эйхаза, ведь после трагедии на маскараде рисковать было опасно – к чему распространять слухи о его возвращении, если наши квендели и без того перепуганы? Нередко под влиянием страха ищут виноватых и слишком легко находят беззащитную жертву – поэтому я спрятал Фенделя у себя. Кроме Бульриха, об этом знала только Хульда, а значит, и Звентибольд, который сейчас живет у нее.

– Клянусь всеми трюфелями светлых лесов, мне очень жаль, – осторожно подбирая слова, обратился к Гортензии Бульрих. – Наверное, нам следовало подготовить тебя к этой встрече.

– Лучше бы вам подготовить остальных! – оборвала его Гортензия.

Вид у нее был потрясенный, и Бульрих подозревал, что дело не только в восставшем из мертвых отшельнике. Куда большее значение имело то, что картограф ничего ей не сказал. За две долгие недели, с тех пор как они вернулись в Зеленый Лог и виделись каждый день, ему и в голову не пришло доверить тайну соратнице, которая прошла с ним через страшные испытания и теперь заботливо присматривала за ними с Карлманом.

Расправив плечи, Гортензия отошла от кухонного шкафа и повернулась к двери, которую загораживал Бульрих. Она словно решила, что раз дело с отшельником ее не касается, значит, и тревожиться об этом не стоит.

– Пойду-ка я в гостиную и прослежу, чтобы всем нашлось место, – холодно и с достоинством произнесла она. – Кто-то должен позаботиться об удобстве гостей. Сегодня я не хочу никому портить настроение и сделаю все, как мы договорились, потому что на карту поставлено очень многое. Однако ни одному Самтфус-Кремплингу не придется по нраву, если его отстранят от участия в важных событиях, скрывая правду, как таятся от повара, садовника или кучера. И раз вы решили отнестись ко мне именно так, вам придется обойтись в дальнейшем без моих советов и помощи.

Замолчав, она одарила Бульриха столь ледяным взглядом, что он сразу отступил в сторону, выпуская Гортензию из кухни. Пожалуй, их разговоры о том, что нужно держаться вместе, которые они вели за терновой настойкой, теперь казались ей издевкой, и он вряд ли мог ее в этом винить.

– Святые трюфели, – вздохнул картограф из Зеленого Лога, ощущая, как улетучивается его уверенность.

Что будет, когда остальные увидят Фенделя? Он сам не понял, отчего у него вдруг закружилась голова: от неизбежности этой встречи, от отчаянного положения в Холмогорье или от последних слов Гортензии.

– Клянусь сморчками, она успокоится. – Эти слова произнес не старик Пфиффер, а Хульда, нисколько не смущенная уходом подруги. – Успокоится и все поймет, потому что у нее хватит на это ума.

Когда чуть позже Бульрих вошел в гостиную вслед за Гортензией, он увидел, что там разместилось около дюжины квенделей. Те, кому не хватило кресла, стула или табурета, стояли, прислонившись к стене, или устроились на сундуке. Сначала картограф ощутил густой запах сырой шерсти, мокрых кожаных сапог и дыма, потом возобладали ароматы вкусной еды и напитков, трубочного табака и медовых свечей с тонкими нотками сушеных лепестков роз в фарфоровых чашах. Все это напомнило ему обстановку знаменитого трактира «Старая липа» в Вороньей деревне, где в Туманную, Ледяную или Желудевую Луны с уютом собирались члены большой семьи или добрые друзья. И на несколько мгновений квенделей, собравшихся под крышей Шаттенбарта, охватила тоска по спокойной и беззаботной жизни, когда подобные посиделки в холодное время года (а весной и летом квендели предпочитали пикники под открытым небом) были самым обыкновенным занятием жителей страны холмов.

В камине пылал жаркий огонь, над пламенем на крюках покачивались два сверкающих медных чайника. На огне ароматно бурлил не только пунш с особыми приправами Гортензии, но и гречневый суп, еще одну порцию которого уже подали хранителю моста. На столе у окна громоздились пироги, свежий хлеб, ветчина и сыр, засахаренные фрукты и даже пирожные из коричневого мха с кремовой начинкой – фирменное блюдо, которое особенно ценили в холодные месяцы. Угощения было вдоволь для всех, хотя, стоя накануне у плиты, Гортензия и задумывалась, не готовит ли она все эти деликатесы, только чтобы прогнать охватившее ее отчаяние. Она внимательнее любого трактирщика следила за тем, чтобы никто ни в чем не испытывал недостатка, ведь пришедшие издалека гости наверняка проголодались. И вместе с тем она еще не оправилась от зрелища, так ошеломившего ее на кухне. Гортензия избегала встревоженного взгляда Бульриха и с состраданием всматривалась в знакомые лица, которые, однако, за последнее время сильно изменились из-за пережитого несчастья.

Винтер-Хелмлингам сильно досталось в Баумельбурге. Господин Левин ослеп на левый глаз после удара горящей веткой, седые волосы поредели над обожженным лбом, и теперь он выглядел намного старше своих лет, что подчеркивало и мрачное выражение лица. С ним пришли его старший и младший сыновья – у Фоско была перевязана рука, и он подволакивал ногу, а лицо Горма носило следы мелких, но многочисленных ожогов, обезобразивших его, будто сыпь. Еще сильнее бросалась в глаза перемена в его характере – прежде беззаботный юноша помрачнел, душа его была искалечена куда сильнее, чем тело. Страшное увечье поразило его сердце, ведь он был любимым братом Гризельды и безмерно обожал свою сестру.

Они втроем – Левин, Фоско и Горм – уселись на скамью у камина и, держась очень прямо, застыли, точно обветренные каменные статуи. Рядом с ними на табурете сидела, нахохлившись, как ворона, сгорбленная старуха, закутанная в серебристо-серую вуаль. Когда она выпрямилась, траурная вуаль сползла на плечи, и свет камина осветил суровое, недвижное, будто маска, лицо.

Гортензия, да и не только она, с изумлением узнала старую Армилларию Сандборстлинг, нянюшку Гризельды и остальных детей рано овдовевшего Левина, который потерял в Баумельбурге не только любимую дочь – два его средних сына, Руфус и Венделин, остались лежать под окровавленными деревьями, как и многие другие обитатели Фишбурга, прибывшие на Праздник Масок.

Гортензия заметила, что Армиллария прячет что-то под плащом и прижимает к груди, как маленького ребенка. Понемногу неизвестное создание успокоилось, и из-под плаща показалась любопытная голова с заостренными ушками. Это была изящная дымчато-серая кошка, и если бы Карлман был рядом, а не в другом углу гостиной, он бы с тоской вспомнил, кому она принадлежит на самом деле.

«Должно быть, эта кошка очень им дорога, раз на ней серебряный ошейник, – подумала Гортензия, глядя на это удивительное зрелище. – Но зачем Армиллария потрудилась привезти ее из Фишбурга в Зеленый Лог? Возможно, в присутствии этой кошки, как и в присутствии черного Синдри, есть какой-то особый смысл».

Тем временем пушистый спутник хранителя моста расположился рядом с хозяином на подоконнике в эркере и, казалось, беззаботно наблюдал оттуда за происходящим необычными яркими глазами. Себастьян разговаривал с кем-то: его собеседник был таким худощавым и высоким, что доставал Эйхен-Райцкеру почти до подбородка. Не только Гортензия радовалась тому, что с берегов Холодной реки вместе с четырьмя квенделинцами пришел сам Уилфрид фон ден Штайнен, мельник из Вороньей деревни.

Мельник был добродушным квенделем, наделенным даром предвидения. Его уравновешенность и здравомыслие оказались очень кстати, когда на маскараде разразилась беда. При пожаре в Баумельбурге они потеряли друг друга, и жители Зеленого Лога опасались, что Уилфрид погиб в огне или с ним случилось что-то ужасное, пока не пришло спасительное известие: мельник жив! Уилфрид почти не пострадал и смог перед возвращением на мельницу забрать своего серого коня Снеговика из конюшни Винтер-Хелмлингов, где оставил его, как и Биттерлинг – своего любимого пони Фридо. Сейчас Звентибольд стоял в гостиной рядом с хранителем моста и Уилфридом. Похоже, он не следил за разговором собеседников, возвышающихся над ним на целую голову, а с тревогой оглядывался по сторонам.

Пока Бозо Райцкер присматривал подходящее место перед камином, трое других квенделинцев уселись за стол и подкрепились горячим супом и лавровой настойкой – путешествие через темный Колокольчиковый лес выдалось долгим и утомительным.

Карлман настороженно наблюдал за ними из угла, отмечая, как блестят их рыжие волосы и мечи, которые они не отстегнули от поясов, даже усаживаясь за стол. Юный Шаттенбарт был знаком с кланом Райцкеров по визитам в Квенделин и дружил с внуком Бозо, Эппелином. Карлман и не ожидал, что Эппелин придет на собрание, но все равно огорчился: рядом с другом на все смотришь иначе. Хотя Горм Винтер-Хелмлинг был старше Карлмана всего на несколько лет, они не успели познакомиться поближе, да и Горм все равно не обращал внимания на молодого Шаттенбарта.

Наконец все насытились. Посуду убрали, а бокалы вновь наполнили в ожидании того, что должно было начаться. За стенами дома завывал ветер, и сидеть внутри, пусть даже в тесноте, было приятно. На стенах висели в рамках карты Холмогорья, составленные Бульрихом. Мерцающий отблеск огня и свечей освещал многозначительные аббревиатуры на пергаментах и берестяных свитках, испещренных кривыми, линиями и точками, которые картограф из Зеленого Лога тщательно выводил в течение многих лет упорного труда по наброскам на местности. В реальности все было гораздо менее определенным, чем на надежных картах Бульриха. Рисунок тропинок, дорог и рек, подъемы и спуски холмов и долин, прямые и извилистые края лесов, болот, лугов и полей могли внезапно измениться, потому что коварный туман без предупреждения опускался где угодно, а вместе с ним и граница с потусторонним миром. Где угодно и нигде.

Но теперь, в эту роковую зимнюю ночь, время словно замерло, и в пустые часы между полуночью и рассветом уютный домик Бульриха стал тайным убежищем для обретших друг друга соратников. Никто пока не знал, что именно их объединяет. Каждому из них предстояло выполнить опасное поручение: одним – совершить нечто отчаянное, другим – мучительно ожидать возвращения друзей безо всякой надежды… И как знать, что из этого тяжелее?

Старик Пфиффер вошел в гостиную последним, без Хульды и ее необычного спутника. Одилий остался стоять рядом с Бульрихом перед камином, где в любимом кресле хозяина, будто на троне, восседал старый Бозо Райцкер. Бозо попыхивал великолепной резной трубкой, окутывая себя и окружающих пряным туманом баумельбургского тысячелистника, легендарно прекрасной и безошибочно узнаваемой травы. Маленькая скамеечка у его ног тоже была занята, но не ногами главы семейства из Квенделина, обутыми в грубые сапоги. На изящной подушечке сидел не кто иной, как Карлман. Гортензии это не понравилось. Она бы предпочла, чтобы племянник Бульриха держался подальше от дерзкого и хитрого квенделинца. Бульрих, напротив, улыбнулся: на мгновение Карлман стал похож на квенделенка, который случайно забрел на собрание старейшин.

«Ах, если бы так и было», – подумал картограф и повернулся к старику Пфифферу, как раз когда тот заговорил, стоя перед камином.

Одилий похудел и осунулся, на лице его лежала печать усталости и беспокойства, но в остальном он был цел, а его умные глаза сияли так же ярко и настороженно, как всегда.

– Добро пожаловать после тяжелого путешествия! Радуйтесь встрече и общайтесь с друзьями, несмотря на перенесенные жестокие страдания! Наш хозяин оставил за мной право начать, – сказал он, кивнув на Бульриха. – Это правильно и справедливо, ведь именно я вновь попросил об этой встрече, прекрасно понимая, как трудно было некоторым откликнуться на этот призыв. – Его взгляд остановился на Звентибольде и Винтер-Хелмлингах, после чего Одилий продолжил: – Все присутствующие, кроме Бульриха, сами видели все, что произошло на Празднике Масок, когда смерть и разрушения постигли всех без разбора. Поэтому я не буду повторять подробности того, что произошло в Баумельбурге. – Он замолчал и оглядел слушателей, одни из которых смотрели на него потрясенно и подавленно, другие – мрачно, а третьи – бесстрастно. – Клянусь всеми грибными кольцами некогда мирных лесов, – продолжил он, – поверьте, ничто не доставляет мне меньшего удовольствия, как сбывшиеся мрачные предсказания! Кто может радоваться, когда его правота приносит горькие несчастья тем, кого он пытается защитить? Квендели, собравшиеся со всех концов Холмогорья, погибли или едва унесли ноги и теперь с ужасом ожидают, какие новые напасти принесет нам Мрачная Ночь.

Одилий снова умолк, и кто-то протянул ему кружку с горячим пуншем. Старик задумчиво уставился в клубящийся над кружкой пар. Неожиданно он заговорил нараспев, словами из старинной песни, которая, казалось, была обращена к окружавшим его слушателям:

– Сколько лиц веселых рядом вижу в отблеске огней… – Это была песня масок Холмогорья, и голос старика Пфиффера опустился до шепота, будто он произносил заклинание: – В пламени костров, под барабанов дробь… – Слова прозвучали так непривычно, что знакомая мелодия показалась квенделям магическим песнопением. – Сгинет пусть зло – прочь, прочь… – закончил Одилий, не повышая голоса.

– Верно, верно! – крикнул оглушительным баритоном Бозо Райцкер, поддерживая Одилия. Не только он заметил, что старик заменил слово «зима» в последней строчке на «зло».

Словно ожидая того, что тихий призыв Одилия найдет отклик, старый Райцкер повторил:

– Да сгинет зло! – И пристально оглядел комнату, пронзая слушателей острыми, будто стрелы, взглядами. Вид у него был такой грозный и решительный, что некоторые даже попятились.

– Прочь, прочь! – прозвучал дерзкий приказ, изгоняющий силы тьмы. Даже печальные Винтер-Хелминги и вечно бесстрастный хранитель моста не стали молчать, и если Одилий и Бозо собирались вселить в пришедших квенделей немного уверенности и веры в лучшее, прежде чем обсуждать подробности, то им это удалось так же легко, как если бы два старых квенделя договорились обо всем заранее.

Глава четвертая

Тайная карта из Квенделина

На том же месте и в другом мире есть Черное болото, о котором сказано в старинных записях, а легенды упоминают затонувшую деревню, от нее до сих пор сохранилась мостовая, называемая Каменным мостом.

Братья Гримм. Болотная дева

– Что же нам делать, дорогой Одилий? – спросила Армиллария Сандборстлинг, не переставая обнимать и гладить серую кошку, которая принадлежала ее юной хозяйке.

– Есть у меня мысль, но я не могу никого заставить пойти на такой риск. Вам будет трудно даже просто поверить, что это возможно, – ответил ей старик Пфиффер. – Во имя всех квенделей Холмогорья, что вы скажете, если я заявлю, что тот, кто живым попал в Страну теней, еще не потерян безвозвратно?

Казалось, что все одновременно затаили дыхание, и треск поленьев из камина прозвучал особенно громко. Биттерлинг, который искал табурет поближе к огню, вздрогнул и едва не упал к ногам Одилия. Выпрямившись, он с сомнением уставился на старика, словно не веря собственным ушам.

– Не потерян б-безвозвратно? – заикаясь, выдавил Звентибольд. – То есть не умер?

– Ах ты пень трухлявый! Как смеешь ты играть с чужим горем? – Обращенные к старику Пфифферу, эти слова прозвучали устрашающе. Владелец Фишбурга поднялся со скамьи, на которой сидел между сыновьями. В здоровом глазу Левина вспыхнул гневный огонь.

Ответ Одилия потонул в раздавшемся шуме – все вскочили со своих мест, взволнованно крича и перебивая друг друга, полные страха и негодования. Но о чем бы ни спорили собравшиеся, одно было ясно: старику Пфифферу не поверили.

Бозо откинулся в кресле, спокойно, без капли удивления, оглядывая гостиную. Однако и он вздрогнул, как все остальные, когда пол под ногами содрогнулся от сильных ударов.

Хранитель моста, сидевший до того у окна, внезапно очутился возле камина, где ударил тростью по дубовым половицам с такой силой, что от железного наконечника полетели зеленоватые искры. Как и в прошлый раз, на совете в «Старой липе», Себастьян остановил беспорядок с помощью магии огня.

– Дрожащие вы поганки! Дайте ему закончить! – сурово крикнул хранитель моста, и гомон тут же утих.

Старик Пфиффер примирительно поднял руки – но что это? Неужели Себастьян снова призвал на помощь магию? Одилий вдруг показался таким же высоким, как хранитель, и уважение внушал не меньшее. Все, кто был с ним знаком, знали, что в безобидном на вид старом квенделе скрыта огромная сила, но промелькнувший на мгновение облик поразил даже его друзей, а остальных собравшихся и вовсе поверг в трепетное изумление.

– Успокойтесь! – Теперь Одилия слушали все до единого. – Мы собрались здесь с общей целью – выяснить, что можно сделать, всем вместе и каждому по отдельности. А потом будем решать, на что готов пойти каждый из вас.

– Клянусь памятью моей дорогой Тильды, – воскликнул Биттерлинг, – мое сердце разбито с тех самых пор, как она ушла, и мне безразлично, что станет со мной, если я смогу хоть немного отомстить тем, кто разрушил нашу прекрасную жизнь!

Бросив на него понимающий взгляд, старик Пфиффер продолжил:

– Позвольте мне объяснить, что такое граница Страны теней. В этом мне помогут Себастьян и Бозо, а потом и Бульрих расскажет нам кое-что необычное.

Повисла напряженная тишина. Вернувшись к своим обычным размерам, Одилий оперся рукой о каминную полку. Рядом с ним встал хранитель моста, будто мрачный свидетель его слов.

– Много веков назад, задолго до того, как наши предки пересекли Холодную реку и поселились в укромной излучине великой реки, мир был более открытым, – начал старик Пфиффер тоном опытного рассказчика. – Границы тогда не укрепляли и не защищали, а пересекали с любопытством, стремясь исследовать новые края. Однако во все времена существовала мрачная страна, более отдаленная, чем прочие земли, даже те, что находятся за самыми высокими горами или за самым глубоким морем. Знайте, что однажды мы все туда отправимся: квендели, люди, гномы и другие, о ком мы упомянем позже, а также звери и птицы – все живые создания на свете, и большие, и маленькие. Ибо каждое существо должно однажды пересечь границу Страны теней, когда истечет их время на этой стороне и останется лишь пройти последним путем в потусторонний мир…

До этого момента Гортензия, как и все собравшиеся, завороженно слушала. Теперь же она огляделась по сторонам и вновь устремила исполненный страха взгляд к старику Пфифферу.

– Клянусь святыми грибницами, вы говорите о царстве мертвых! – перебила она Одилия.

Остальные собравшиеся застыли, на их лицах отразился ужас, ведь разговор зашел о том, о чем квендели предпочитали молчать. Это у людей были традиции почитания усопших, которых хоронили в курганах, а порой даже строили им особые дома. Неудивительно, что иногда они не уходили, а оставались среди живых. Квендели больше размышляли о временах года, чем о смерти и жизни духов в загробном мире. Однако некоторые традиции Великих народов отразились и в легендах Холмогорья – бывало, у зимнего огня квендели с содроганием рассказывали друг другу истории о повелителе мертвецов и его дикой ватаге призраков и упырей, о нежити и других жутких тварях вечной ночи.