Квендель. Книга 3. По ту сторону тени

Оглуши вас всех черная труба смерти, кто-то крался к зарослям! В нынешние зловещие времена такая встреча несла беду, в этом-то мгновенно ослабевший от страха Трехиспор почти не сомневался. Как и в том, что вот-вот окажется в ловушке, если только не решится бежать.

Не дав сомнениям впиться в него с новой силой, Бендикс вскочил на ноги, взвалил на спину поклажу и бросился бежать. В порыве мучительного неповиновения здравому смыслу он все же не смог бросить то, за чем пришел в лес, даже чтобы бежать быстрее. Короб за спиной отяжелел, квендель еще глубже проваливался в снег, чем раньше, и оттого продвигался куда медленнее. В темноте даже знакомые места казались чужими, требуя от путника следить за каждым шагом. Невысокие кусты или поваленное дерево, скрытые белой пеленой, превращались в ледяные преграды, за которыми, словно пуховые перины, поджидали заснеженные ямы – стоило только сделать неверный шаг.

Впрочем, зрение Бендикса не подвело. Он двинулся прочь от зарослей, вдоль границы тьмы и тумана, по тропе, разделяющей темноту и свет. Мерцающее марево висело слева, словно дрейфуя вдоль невидимой линии, не в силах ее пересечь. Справа тени расплывались, растворялись во тьме. Беглец мог бы скрыться в лесном мраке, если бы невидимый преследователь не подобрался к нему совсем близко – охотнику явно не требовался свет, чтобы видеть добычу. Шорохи за спиной Трехиспора теперь были даже громче его собственных тяжелых шагов. Тот, кто шел за ним, уже не считал нужным скрываться и, похоже, был уверен, что скоро настигнет жертву. Однако сдаваться квендель не собирался.

С мучительным сожалением Трехиспор на бегу стряхнул с плеч короб с дровами, потеряв при этом любимую шапку и одну рукавицу, и, в последний раз собравшись с силами, прибавил шагу. Он резко свернул вправо и едва не поскользнулся. Вперед, не останавливаться! У преследователя ноги, судя по всему, были гораздо длиннее, потому что он приближался, не прилагая особых усилий; его шаги равномерно хрустели по снегу.

«Это опытный охотник, привычный к долгой погоне, – пронеслось в голове Бендикса, – выносливый бегун и следопыт. Хищник, который рыщет по лесу, и не лиса, а зверь куда крупнее – волк!»

Потрясенный собственной догадкой, квендель испуганно заскулил. Не так давно по Холмогорью пронеслись с Дикой Охотой самые страшные из всех волков на свете! Едва ли кому-то удалось избежать их жуткой хватки, ведь они прыгали с самих небес. Дикие, как северный ветер, и меткие, как пущенная стрела, они срывались из принесенных бурей туч и с высоты набрасывались на беззащитных жертв. Темные демоны вечной ночи, едва коснувшись земли, облекались в плоть и оборачивались кровожадными чудовищами.

«О святые пустотелые трюфели мирных лесов, спасите и сохраните меня!»

Словно в ответ на исступленную мольбу Бендикса деревья впереди поредели, и в нескольких шагах открылась главная тропа. Осталось только скатиться с насыпи – и он окажется на той самой дороге, по которой пришел из деревни. Хотя отсюда она напоминала темную трубу, на противоположном ее конце, вдалеке, ярко светились огоньки, сообщая Трехиспору, что еще не все в Двенадцати Дубах закрыли ставни. Тут же ему показалось, что он различает тусклый желтый квадрат, который подмигивает ему из темноты.

«Окно моей кухни! Так близко…» – мысленно застонал Бендикс, бросился на колени и покатился по короткому склону, отталкиваясь обеими руками, будто на санках.

У самой дороги он на что-то наткнулся левым коленом. Квендель вздрогнул и присмотрелся, ожидая увидеть в тусклом белесом отсвете очертания валуна или торчащего корня. И в то же мгновение его левая рука провалилась в снег, под которым он ощутил пальцами что-то влажное – но не холодное и не жидкое.

Даже не взглянув на руку, Трехиспор понял, что это. А еще он понял, что его нога зацепилась за длинный шест, воткнутый в мерзлую землю, который теперь возвышался над ним, поблескивая голой, очищенной от коры древесиной, напоминавшей гладкую кость. У Бендикса волосы встали дыбом: он точно знал, что молодые деревца так далеко от опушки не росли. А значит, вскоре после того, как он прошел здесь в первый раз, кто-то явился следом и воткнул в землю эту проклятую штуковину, пока сам он бродил по роще и собирал хворост. И этот кто-то с тех пор следил за одиноким собирателем. Хруст шагов за спиной квенделя замедлился, а потом и вовсе стих. Тот, кто уже почти догнал его, теперь, похоже, наблюдал за его злоключениями откуда-то сверху.

Вместо того чтобы как можно скорее подняться, Трехиспор завороженно смотрел на кончики пальцев, окрашенные чем-то темным. Он не сомневался, что и в свете самой тусклой свечи они станут кроваво-красными. Бендикс будто примерз к ледяной земле, однако сковал его не холод, а страх. Снег по-прежнему падал мягко и непрестанно, морозный ветер нашептывал колыбельную, забирая силы, которые не вернуть и крепким сном. Не в силах встать, Бендикс снова поднял голову, и против воли его испуганный взгляд медленно двинулся по безупречно гладкому столбу – все выше и выше.

Тем временем из глубины рощи вдоль тропы потянулся серебристый туман. Воздух вокруг засверкал, будто наполненный тысячами алмазных осколков. Все очертания стали резкими и угловатыми, словно их вырезали острым ножом, как ту ужасную маску, что торчала на вершине шеста. Уродливая деревянная личина с изможденными чертами, увенчанная колючими ветками над крутым лбом, которые напоминали то ли копну волос, то ли корону из шипов. Пустые глазницы безучастно смотрели на маленького беззащитного квенделя, примерзшего к земле.

«До чего же похож этот деревянный лик на старые причудливые маски моего клана», – подумал Бендикс, чувствуя странное оцепенение. И все же эта маска была совершенно другой.

Неожиданно в черных провалах вспыхнули искры, и лишенные век и ресниц глаза уставились на него, блестя кусочками серого льда. Трехиспор повалился на бок и задергался – жалкая груда плоти, костей и поношенной одежды. Он был весь в крови, которая растеклась вокруг столба блестящей пурпурной лужей. Быть может, кровь сочилась из-под снега, а может, вытекала из глубокой раны умирающего квенделя, над которым нависла черная тень. Тварь вцепилась жертве в горло и шумно глотала, а мерцающий туман медленно окутывал охотника и добычу, пока наконец не накрыл совсем, словно упавший занавес.

Раздался вой, жуткий и глухой. Ему вторил стенающий ветер, который знал, что в жуткие зимние ночи, когда на пустынных тропах таятся древние порождения мрака, никому нельзя бродить в одиночку. Вскоре порывы ветра усилились и разогнали туман. На тропе не осталось ничего, кроме глубокой красной лужи на снегу. Из нее торчал шест, похожий на бледное костяное ребро, на его конце красовалась маска. А может, то была окровавленная голова?

В пустом доме у самого леса в остывающем камине еще тлело несколько комочков золы, когда из норы в одной из дубовых балок выбралась мышь. Она проворно метнулась к табурету, откуда в ее теплое уютное гнездышко уже больше часа веяло таким манящим ароматом свежих булочек, что она наконец не выдержала и вышла из норки. Впрочем, мышка ничем не рисковала, поскольку хозяин дома не держал кошек и не ставил ловушек. Порой он лишь швырял тапки, когда ему казалось, что он видит, как проносится вдоль стены серая гостья, но они никогда не встречались. Хозяин обычно доедал до последней крошки вкусную еду, которую готовил для себя. На полу оставалось совсем немного, а кладовка всегда была плотно закрыта.

В тот вечер не было слышно ни звука, никто не ходил по дому и не вернулся даже поздним вечером, и в тихой кухне быстро наступила кромешная тьма. Огонь в очаге погас, а фитиль единственной свечи на подоконнике утонул в расплавленном воске, когда ослабевшее пламя потухло на сквозняке. Но мышке было все равно.

В мгновение ока она взобралась на табуретку и, прошмыгнув мимо пустого чайника, направилась к давно желанной цели. Она с восторгом уселась в полной угощения миске, взобравшись по ее краю на хрустящую гору сладких медовых булочек. Возбужденно шевельнув усиками, она смело вонзила зубы в еще теплую корочку и приступила к самому роскошному пиршеству в своей мышиной жизни. Побеспокоить ее было некому – ни в эту ночь, ни в следующую.

Глава вторая

Охотник и добыча

Дом в тумане, как в дыму,В двери рвется ветер;Без лишений никомуНе прожить на свете[3].Кристиан Моргенштерн. Ноябрьский день

Она лежала и прислушивалась, не в силах пошевелиться, но не потому, что была связана. Ничто не стесняло ее движений, холодный металл не сковывал запястья и лодыжки. Или, быть может, она не чувствовала пут, поскольку все вокруг, кроме разве что мыслей, замерло и онемело. Окружавшая ее тьма казалась вечной, а возможно, она потеряла зрение – или, скорее, жизнь, – вот что ожидало ее по ту сторону тени.

Это был безжизненный мир, и приходили в него лишь мертвые. Черное небытие, в котором несчастные души, пленники вечной ночи, терзались неопределенностью: тесно ли здесь, как в могиле, или их вот-вот пожрет бездонная пропасть.

Высились ли здесь стены или все терялось в абсолютной пустоте?

«Пересечь эту границу – значит оказаться в самой бескрайней из всех мыслимых чужих земель, – размышляла она, удивляясь, что еще может думать. – Живых отделяет от мертвых лишь тонкая грань, шлейф тумана, и переход на другую сторону бывает порой столь обманчиво легким и плавным, что те, кто попадает в иной мир, приносят с собой что-то из прежней жизни».

И словно в подтверждение этих мыслей она вдруг услышала крик – едва ли громче, чем слабое отдаленное эхо. Что-то изменилось. Клубы тумана взвились вверх. Потом, должно быть, перед ее внутренним взором разорвалась темная пелена, и она увидела, будто через бойницу, полоску яркого света.

Снова послышался едва различимый крик – нет, теперь звучало множество голосов. Они в отчаянии называли одно имя, и пусть она не помнила его, все же знала: это ее имя. Теперь важнее всего было понять это имя. Но сколько она ни старалась, сколько ни цеплялась мыслями за последнее свое мгновение на земле, все кончилось. Она снова погрузилась во тьму и тишину, пока неожиданно не появилась тень, более черная, чем темнота. Что-то легкое, словно перышко, коснулось ее лица, и над ней развернулась ткань. «Мой саван», – подумала она.

В непроглядной мгле смутно проступили очертания высокого чужака, он осторожно наклонился, и ее окутали складки его плаща. Незнакомец, должно быть, пришел издалека, и она на краткий миг ощутила знакомый запах хвои и осенних листьев, будто повеяло утренним морозцем и ветер зашумел высоко в кронах.

– Найди выход из тьмы, переступи через порог… – прошелестело в невидимых ветвях недостижимого мира.

Потом тонкая паутинка воспоминаний рассеялась, и больше она ничего не осознавала.

Бульрих Шаттенбарт стоял у широко распахнутого эркерного окна маленькой зеленой гостиной в своем доме и слушал, как по саду гуляет ветер. Ему казалось, что в тихом шелесте ветра он слышит голоса. Голоса тех, кого уже нет – по крайней мере, в стране холмов. Бульрих только что насыпал на скамейку под бузиной немного семечек да горсть пшеницы и овса, чтобы в третий раз за быстро тающий день покормить птиц и всех крошечных существ, которые умрут от голода в такую безжалостную зиму, если им не помочь.

«Святые трюфели, а кто поможет нам, квенделям?» – мысленно спрашивал себя встревоженный картограф из Зеленого Лога.

На него нахлынули мрачные воспоминания. Он вновь увидел жуткую Серую Ведьму, возвестившую о себе криками совы, полными радости от того, что она не вернется в свое темное царство без добычи. Меньше луны назад вестница смерти, окутанная клубящимся туманом, появилась под старым бузинным деревом. Высокая худая старуха, будто пришедшая из мира людей, – всесильный призрак древних веков. Никогда Бульриху не забыть пронзительного взгляда ее желтых птичьих глаз – однако в ту ночь она охотилась не за ним. Перед рассветом Серая Ведьма унесла с собой его невестку Бедду, мать Карлмана.

Как и повсюду в Холмогорье, в Зеленом Логе царили страх и отчаяние. С поворотом года приближалась Мрачная Ночь, а с ней и зимнее солнцестояние – вторая важная дата в праздничном календаре квенделей после Праздника Масок, который в этот раз обернулся ужасающим карнавалом мертвецов.

В Баумельбурге сбылись печальные предсказания старика Пфиффера: границы с потусторонним миром рухнули, и с той стороны хлынули пробудившиеся к новой жизни тени – злобные твари влились в карнавальное шествие квенделей, которые заметили это слишком поздно. И тогда чужаки потащили своих жертв в царство тьмы, оставляя по эту сторону мертвых или едва живых. А в полночь в разодранном бурей небе появился ОН: Владыка Страны теней! Властелин тьмы проскакал во главе Дикой Охоты сквозь клубящиеся тучи, откуда выпрыгнули волки, преследуя добычу на земле.

Посыпались огромные молнии, одна ударила в круг дубов на ярмарочной площади, и древний символ Баумельбурга вспыхнул ярче, чем пылает костер в день зимнего солнцестояния над Холодной рекой. Искры, разлетаясь, мгновенно разнесли огонь по соседним домам, и те сгорели дотла и рухнули, похоронив под дымящимися обломками несчастных хозяев и гостей. Бушующее море пламени утихло лишь незадолго до рассвета, но угли тлели еще долго, пока их не накрыла снежная пелена – и все сгинуло в огромной пепельной могиле.

Если это произошло в дни, когда зима сменяет осень, то окончательно граница между мирами должна была исчезнуть во время зимнего солнцестояния – так говорилось в древних легендах, которые раньше никто не воспринимал всерьез. Но теперь все изменилось.

На белой изгороди вспыхнуло алое пятнышко, и Бульрих пристально всмотрелся в него: из заснеженных ветвей на спинку садовой скамейки, сверкавшей льдом и словно отлитой из серого стекла, выпрыгнул старый знакомый – нахальный снегирь. Мгновение – и пушистая птичка приземлилась на сиденье, послала своему покровителю, немного опоздавшему с дневной кормежкой, укоризненный взгляд глаз-бусинок и принялась жадно клевать. Сюда же со всех сторон слетались желтогрудые синицы, лазоревки, зяблики, вьюрки и зеленушки. Даже пугливый коричневый дрозд не выдержал и оставил свое укрытие ради богато накрытого стола. Он выскочил из-под куста ежевики, который вытянулся у садовой стены, превратившись под слоем снега в причудливый сугроб, и принял посильное участие в птичьей суете.

Бульрих глубоко вдохнул, наполняя грудь обжигающим холодом. Позади ворчливо потрескивал огонь, недовольный налетающим сквозняком, но квендель не спешил закрывать окно. Второй раз в жизни ему удалось выбраться из жуткого мрака. В ту ночь, когда многие жители Холмогорья против воли стали свидетелями и участниками зловещего маскарада, он увидел нечто совершенно неожиданное, что могло изменить жизнь всех квенделей. Рассказал он о своих приключениях только старику Пфифферу, который взял с него слово до поры до времени хранить молчание. И Бульрих не говорил об увиденном ни с племянником, которого взял к себе после смерти Бедды, ни с соседкой Гортензией, которая почти каждый день навещала Шаттенбартов. Его близкие чувствовали, что старый картограф что-то скрывает, и наконец он решил открыть им сегодня вечером свою страшную тайну. Он сделает это в поздний час, когда в его маленьком домике соберутся те, кто отказывается признать, что противостоять грядущим опасностям совершенно невозможно. Скорее всего, их будет немного: после Праздника Масок мало кто отваживался отправляться в дальнюю дорогу.

Старик Пфиффер не предупредил, кого ждать в гости, быть может, и сам не знал. Беседуя с Бульрихом, он задавал множество вопросов, но почти не давал ответов, особенно когда картограф захотел узнать, зачем вдруг созывать эту тайную встречу.

«Верно, Одилий что-то замышляет», – подумал Бульрих, внезапно удивившись самому себе. Он понял, что, несмотря на царящее вокруг отчаяние, надежда его не оставила – пусть он и сам не знал, на что надеется. В его сознании возник другой, неизвестно чей голос, странное звучание которого он хорошо помнил.

«Мы еще встретимся, картограф из Зеленого Лога», – сказал этот голос. Ибо настало время объединить усилия, чтобы оттеснить темные тени за грань, которую они с такой легкостью преодолели после Волчьей ночи.

Объединить усилия… Как понял за последнее время Бульрих, из сумрака вышло не только зло, но и противостоящие ему. И среди них тот, кто вернул его к жизни после путешествия в Страну теней. Когда таинственный господин Штормовое Перо пробудил его от глубокого сна, рядом был Карлман. Однако бедный мальчик так и не вспомнил, каким образом это произошло. Кем же был тот одноглазый человек, который так решительно вмешался в судьбу квенделя, появившись у его больничного ложа? И ведь не только там.

– Быть может, он всегда был с нами, и не он один охраняет наше Холмогорье, – сказал ему старик Пфиффер. Впрочем, о том, желает ли темный странник им только добра, Одилий отзывался очень туманно.

Поэтому на предстоящей встрече Бульрих очень надеялся узнать что-нибудь о Храфне Штормовое Перо. Но еще больше – о том, с кем он недавно столкнулся в Сумрачном лесу и от кого любой квендель бежал бы и в менее опасных землях. То было еще одно существо, пришедшее из глубин прошлого и поднявшееся на поверхность страны холмов. Возможно ли это?

«Мы еще встретимся…»

– Добрый мой Бульрих, на наших глазах возрождается древнее зло, – сказал ему тогда Одилий. – Порой достаточно вынуть из завала всего один камень, и нарушится державшееся веками равновесие. Если что-то тянется очень долго, то даже самое незначительное происшествие может повлечь за собой ужасающие последствия.

– Как моя первая прогулка в Сумрачный лес, – виновато ответил несчастный картограф.

Громко захлопали птичьи крылья, и Бульрих очнулся от задумчивости. Пернатые вдруг упорхнули из-под бузины, но чуть позже, успокоившись, вернулись. Настало время подкрепиться – вот и пара древесных голубей, которая уже не одну неделю регулярно прилетала к кормушке, приземлилась прямо перед садовой скамейкой посреди стаи своих мелких сородичей. Голубь и голубка, тяжело ступая, принялись неторопливо бродить по снегу, будто две огромные серые курицы. Изучив круглыми неподвижными глазами окрестности, они деловито покивали головами и приступили к вечерней трапезе. Какая прекрасная картина – пташки были так нежны друг с другом и верны до конца!

Голубь и голубка нравились Бульриху. По утрам он смиренно терпел их очаровательное воркование за окном, хотя ему очень хотелось поспать и забыть о несчастьях, выпавших на долю квенделей, хотя бы еще на часок-другой. Его взгляд пробежался по убеленной снегом садовой ограде, уходящей вдаль, к опушке заснеженного Колокольчикового леса. Даже стволы деревьев были все в снегу. В угасающем свете сумерек Бульриху показалось, что он различает в кронах черные пятна – явно не просто тени. Он не сводил глаз с леса, и пятен становилось все больше. Вскоре прозрачный воздух наполнился возбужденным карканьем. В его саду маленькие птички испуганно скрылись в ближайших кустах и больше не вылетали.

– Это всего лишь вороны, – пробормотал Бульрих, словно обращаясь к пернатым гостям.

Голуби, похоже, все поняли. Грай, доносящийся из леса, их не беспокоил – они продолжали клевать зерна, ни на кого не обращая внимания.

Дверь в комнату со щелчком открылась, и за спиной Бульриха раздался знакомый голос:

– Святые грибницы, какой смысл поддерживать огонь в камине, если некоторые тут впускают зиму, открыв окно нараспашку! Да в ледяном погребе теплее, чем здесь!

В зеленую гостиную вместе с Карлманом вошла Гортензия и стремительно приблизилась к эркеру, словно, кроме нее, некому было закрыть окно. Гортензия по-прежнему бурлила энергией, что проявлялось даже в мелких, повседневных делах, и Бульрих чуть было не отшатнулся от нее. Однако едва заживший ожог на левой щеке и исхудавшее лицо соседки напомнили, что печать на ней оставил не только огонь, но и горе и тревога.

Внезапно Бульрих заметил, что подошедшая к окну Гортензия застыла в изумлении и ужасе.

– Ох, святые грибницы! – пронзительно воскликнула она.

Карлман тоже уставился в сад, где раздался устрашающий свист огромных крыльев. У Бульриха закололо в затылке, как бывало в минуты опасности, и он стремительно обернулся.

В саду под исступленные птичьи крики происходило нечто страшное, и квендели с трудом верили собственным глазам. На землю, сложив крылья, спикировала с высоты хищная тень. Гомон ворон и сорок, требующих своей доли добычи, заглушил шум нападения и гибель несчастного голубя. Серая птица теперь лежала навзничь, раскинув крылья, на окрашенном кровью снегу, зажатая в сильных когтях темного ястреба. Светло-серое облако мягких пушистых перьев взметнулось вверх, когда хищник вспорол грудь жертвы и вырвал сердце, которое перестало биться только в его клюве.

– Слишком поздно, – дрогнувшим голосом проговорил Бульрих, и ни его племянник, ни Гортензия не нашли что добавить.

Они еще долго простояли вот так, у открытого окна, в ужасе глядя на улицу, где на белом снегу, усыпанном перьями, склонился над съеденной на четверть добычей злобный хищник. До квенделей отчетливо доносился треск срываемой с костей голубиной плоти. Ястреб насыщался с невозмутимым спокойствием, не обращая ни малейшего внимания на ожидавшую поблизости стаю пернатых падальщиков. Они держались на расстоянии, рассыпавшись по деревьям и кустам, но все были не прочь наброситься на свежее голубиное мясо.

– Он им ничего не оставит, – предположил Карлман. – Оглуши его черная труба смерти, как же этот хищник осмелился так близко к нам подобраться! Похоже, нас ястреб боится меньше, чем голода. Теперь он знает, как легко здесь добыть хороший ужин, и непременно вернется. В наших садах давно небезопасно, с той самой ночи, когда с небес спустилась волчья стая, а твои бедные птицы, дядя, смертельно ошиблись, считая, что находятся под защитой.

В голосе молодого квенделя прозвучало столько горечи, что Гортензия бросила на соседа обеспокоенный взгляд. Бульрих в ответ нахмурился. Если смерть матери стала для Карлмана тяжелым, почти невыносимым ударом, то ужасный маскарад изменил его куда сильнее. Пусть он не получил серьезных ран – разве что пару царапин и ожогов, – смерть и потери, которым он стал свидетелем, весьма ошеломили его, в особенности гибель Гризельды, младшей из Винтер-Хелмлингов, которую неизвестная тень утащила из мира живых. Девушка с серебристыми локонами, такая же необычная и загадочная, как и прочие представители ее знаменитого рода, очаровала Карлмана еще в тот день, когда они впервые встретились на заседании совета в «Старой липе».

– Бледные поганки, не желаю больше на это смотреть и слышать этих птиц не хочу! – воскликнул Бульрих и бросился закрывать окно.

Он с треском захлопнул раму, но птицы снаружи шума не испугались.

– И верно, пойдем на кухню, – согласилась Гортензия, решительно отворачиваясь от окна.

Чуть позже они расположились за столом у камина, в котором жарко пылал огонь. Ставни на окнах, выходящих на Бузинную улицу, еще были открыты, но стена палисадника уже почти растаяла в надвигающихся сумерках. К тому же вид загораживали два больших деревянных овала, прислоненных лицевыми сторонами к стеклам, а изнанкой повернутых к кухне. На широком подоконнике стоял фонарь из красного гоблинского стекла, и случайный прохожий мог бы увидеть в окне светящиеся глаза и огненные зияющие рты, а чуть ниже – две косматые бороды, опутанные паутиной и лишайниками.

То были старые семейные маски, которые Бульрих и Карлман неделю назад поставили на окно, чтобы любого враждебного незнакомца, решившего приблизиться к дому на Бузинной улице, первым делом встретили бы грозные древние стражи. Впечатление, производимое масками на незваных гостей, Шаттенбарты проверили сперва на Гортензии и их общей подруге Хульде – получилось устрашающе.

Вот и в этот хмурый туманный вечер грубые деревянные лица, выставленные в окне приветливого домика, полыхнули демоническими отсветами. Стоило зажечь фонарь, как слева вдруг оживало кривоносое лицо, покрытое корой, а по гладкой маске справа пробегало трепетное сияние, вырываясь наружу сквозь зияющую щель единственного глаза. Красноватый блеск воспламенял холодную синеву речной гальки, вставленной в глазницу, и окрашивал ее в темно-лиловый – цвет призрачных ночных теней.

– Ох, святые пустотелые трюфели, хищный ястреб в саду Зеленого Лога… Не к добру это, дурной знак, – проговорила Гортензия, разливая мерцающий золотистый чай по чашкам, которые стояли на подносе вместе с кувшином молока, горшочком меда и фруктовым кексом, который соседка заботливо принесла с собой.

Она вышла из своего дома, прихватив корзинку с гостинцами, чуть больше получаса назад и, настороженно оглядываясь, прокралась по тропинке, словно за каждым кустом таилась опасность. Кроме фонаря, Гортензия сжимала в руках единственную оставшуюся трость с железным наконечником. Но даже так она не чувствовала себя увереннее. Знакомые окрестности уже не казались ей такими уж знакомыми и безобидными. После Праздника Масок в Баумельбурге на окнах каждого дома в Холмогорье засветились страшные маски. Гортензии было тяжело на них смотреть, поскольку вид их напоминал ей о последней ночи Бедды, когда Одилий выставил грозную маску Пфифферов в окне над кроватью умирающей, чтобы защитить ее от Серой Ведьмы. Вот только несчастная Бедда все равно умерла.