Квендель. Книга 3. По ту сторону тени

Подходя к дому Бульриха, Гортензия снова вспомнила о той ночи и огорчилась, что больше не слышно журчания родника, который раньше бил у садовой стены и исчезал под приземистым камнем, напоминавшем фигуру прачки. Старинные легенды уверяли, что, даже превращенная в камень, прачка продолжала жаловаться, что ей не хватает воды для стирки. Теперь ее стенания умолкли, потому что ручей замерз, чего, на памяти Гортензии, не случалось прежде и зимой. Казалось, все вокруг застыло, лишилось жизни, омертвело.

В сумрачной кухне потрескивал камин, и беспокойная пляска пламени перекликалась с красным светом фонаря, освещая зыбким маревом три фигуры за столом. Гортензия вздрогнула, пытаясь отогнать печальные мысли.

– Клянусь всеми лесными чернушками, то было предзнаменование – ясное и грозное! – настойчиво повторила она.

Гортензия больше не утверждала, что квендели по природе своей глупы и трусливы и лишь потому склонны искать глубокий смысл в каких-нибудь пустяках и совпадениях, отыскивая знамения на предстоящий день или даже год. Однако хохлатый ястреб в саду пустяком не был.

– После Баумельбурга другие предзнаменования излишни, – ответил Карлман.

Бульрих промолчал, задумавшись. Он не мог не согласиться с ними обоими.

Смерть голубя можно было истолковать как кровавое подобие их собственного положения. И это событие не предвещало ничего хорошего ни на ближайший вечер, ни на ночь, которую все надеялись провести под звездой надежды и защиты. По крайней мере, в воображении – потому что и луна, и звезды уже несколько недель скрывались за тучами, а днем не было видно и солнца.

– Елки-поганки, нельзя поддаваться тревоге, – наконец сказал он, глядя на напряженные лица друзей. – Уж поверьте, мне это совсем не нравится. Голуби прилетали ко мне в гости каждый день, а теперь кажется, что я сам приманил ястреба угощением. – Бульрих глубоко вздохнул и продолжил, тихо и настойчиво: – Иногда я думаю, что притягиваю беду, даже действуя из самых лучших побуждений. С другой стороны, этот случай можно истолковать и как напоминание: природа бывает сурова, особенно зимой. Всякому живому существу нужна пища, а хищники охотятся в любое время года. Мы просто не хотим, чтобы охотились на нас.

– Мы все станем добычей в Мрачную Ночь, – с мрачной уверенностью проговорила Гортензия, переведя взгляд со старого Шаттенбарта на молодого. – Простите меня за минутную слабость, но я должна высказать это хотя бы сейчас, пока мы одни, потому что все, что предсказывал старый Пфиффер, сбылось, и наша судьба будет окончательно решена в день зимнего солнцестояния. Пускай мы, как и все квендели, предупреждены об опасности, но что мы можем сделать?

Простого ответа на этот вопрос не было, да Гортензия его и не ждала, однако Карлман внезапно выпрямился на стуле.

– Будьте бдительны и ищите выходы, – начал он нерешительно, словно припоминая что-то давно забытое. – Возвращайтесь к прошлому, чтобы понять его… но и прокладывайте новые пути вглубь, в неизвестность… не бойтесь перемен. – Его глаза подозрительно заблестели.

Бульрих и Гортензия изумленно воззрились на юношу.

– От кого ты набрался таких слов? – спросила Гортензия. – Вот же паутина в мозгу да ядовитые мухоморы, можно подумать, с нами разговаривает Пфиффер! – Она еще раз внимательно осмотрела Карлмана, вскинув брови. – Ищите выходы! Прокладывайте пути! Похоже, эти необычные фантазии вложила в твою голову юная Гризельда. Не стоит говорить плохо о тех, кого уже нет, но я бы сказала, что все мы, сморчки несчастные, свернули не туда, и прежде всего из-за необдуманной прогулки твоего дяди по Сумрачному лесу. Всякого, кто почему-то вдруг отправляется туда, где порядочному квенделю не место, подстерегает беда: как Бульриха в Сумрачном лесу, Блоди и Фенделя Эйхаза в Черных камышах, Гризельду в темных подземельях Фишбурга… Там-то она, похоже, и сделала первый шаг к постигшему ее несчастью – сами знаете, куда это ее завело!

Вздрогнув, Гортензия сгорбилась и уставилась в окно, как будто там виднелось что-то еще, кроме падающих хлопьев снега.

– Фиделия Кремплинг и до того, как исчезла в тумане, больше напоминала привидение, чем обычного квенделя, ну а Тильда у Звентибольда – она тоже потерялась и пропала! Да и здесь, в Зеленом Логе! Только на Бузинной улице недосчитались мы доброго Квирина Портулака и троих его бедных ребятишек, а еще пропали Розина Изенбарт и Стелла Штаублинг, сестра хозяина «Зеленологского одуванчика»! И… и… – захлебнулась она в нарастающем отчаянии. – Я все время о них думаю, а потом мне кажется, что за стеклом в темноте что-то есть – призраки, которые порхают вокруг, будто полумертвые мотыльки с серыми порванными крыльями. Невидимая граница вот-вот снова исчезнет, и мы встретим тех, с кем лучше бы не встречаться!

Гортензия закрыла лицо руками, беззвучно заплакав. Позади нее зашуршало и рассыпалось в очаге светящееся полено – и только этот шорох наполнял кухню, пока Бульрих не поднялся со стула. Стараясь утешить удрученную соседку, он положил руку ей на плечо.

– Даже самый большой гриб можно поджарить, – сказал он, напоминая всем старинную пословицу Холмогорья. – Всегда отыщется способ выжить.

Бульрих произнес эти слова со спокойной решимостью, почти как старик Пфиффер в подобных случаях, а потом подошел к кухонному шкафу. С верхней полки он достал три бокала и изящный хрустальный графин с рубиново-красной жидкостью, которая в свете гоблинского фонаря стала переливаться темным пурпуром.

– Старая терновая настойка из Краппа, – объявил картограф и поставил графин и бокалы рядом с полупустым чайником.

Гортензия уронила руки на колени.

– После того страшного маскарада наши соседи с берегов Сверлянки стали чрезвычайно щедры на подарки. Клянусь громовым грибом, им еще каяться да каяться! – заметила она, глядя на угощение Бульриха и, похоже, обретая прежнюю решимость.

Накануне Гортензия тоже получила изрядный запас этого превосходного напитка и еще недавно непременно начала бы разговор об этом со слов «добрый Гизил» или, что более почтительно, «хозяин Краппа», а едкое замечание оставила бы при себе. Между Самтфус-Кремплингами и Моттифордами из Краппа существовали давние узы: усадьба почтенного семейства находилась всего в часе езды к востоку от Зеленого Лога. Однако Гизил Моттифорд и его семья сыграли весьма заметную и крайне сомнительную роль на маскараде, который окончился столь трагично. Конечно, Моттифорды поступили так не нарочно, но, в конечном счете, это из-за них исчезла Гризельда и пострадали несчастные Винтер-Хелмлинги.

– Клянусь черными мухоморами, я бы не хотел сегодня вечером повстречать тут кого-то из Краппа, – выпалил Карлман.

Бульрих порывисто обернулся к племяннику. Он и не подозревал, что Карлман затаил такую злобу на Моттифордов – до сих пор молодому квенделю удавалось скрывать свои чувства.

– Старик Пфиффер, как всегда, устраивает из собрания тайну, да и не только он, – сказала Гортензия, искоса глянув на соседа. – Елки-поганки, в такие времена не всякий путник из-за холмов сможет добраться до Зеленого Лога.

Она снова посмотрела на окно: за двумя масками уже совсем стемнело.

– Я нисколько не удивлюсь, если приедет кто-нибудь из Квенделина, – снова заговорил Карлман. – Они так бесстрашно показали себя в Баумельбурге, что у них нет причин стесняться и сидеть сегодня на другом берегу Холодной реки.

Гортензия пододвинула ему тарелку с двумя ломтями фруктового кекса, который она густо намазала медом.

– Ешь! – сверкнув глазами, приказала она младшему Шаттенбарту, словно напротив нее сидел несмышленый квенделенок. – Кто бы у нас ни появился, никто не обрадуется, если увидит вместо тебя бесплотного призрака вроде того, что является тебе во снах.

Пожалуй, на этот раз Гортензии следовало тщательнее подбирать слова. Карлман скривил губы, словно хотел сказать что-то такое, чего лучше не произносить, и к кексу не притронулся. Гортензия знала от Бульриха, что его племянник слишком часто и слишком ярко видит во сне умершую мать, и если обычно он избегал говорить об этом, то после одной из редких бесед с Карлманом картограф уже начал сомневаться, действительно ли Бедда лежит в могиле под курганом у Зеленого Лога. Даже сейчас оттуда по заснеженным склонам спускался туман, скапливаясь над лугами и полями, и стелился от окраины деревни к садам – быть может, то было обычное для этого времени года явление; а может, та странная мерцающая завеса, из-за которой, как все теперь знали, порой появляются тени, облекаясь плотью.

Сегодня трое квенделей ожидали гостей. Хоть бы их никто не заметил на ночной дороге, да хранят их священные грибные кольца некогда мирных лесов! Дом Бульриха стоял на окраине деревни, и потому ночную встречу задумали провести именно здесь, а не у старика Пфиффера. Второй причиной стали карты, которые картограф из Зеленого Лога составлял на протяжении многих лет. После недавних тяжелых событий его увлечению, которое все прежде считали чудачеством и прихотью, наконец-то уделили должное внимание. Теперь, чтобы получить «представление о положении дел», можно было внимательно изучить карты в доме Шаттенбарта и только потом отправиться в путь, куда лучше зная дорогу. Вот только дорогу куда?

Бульрих потянулся к бокалам с терновой настойкой. Он передал по одному Гортензии и Карлману и поднял свой.

– Ищите выходы! Прокладывайте новые пути! – сказал он твердым голосом и поднял тост за обоих собеседников. – Пусть эти слова станут девизом вечера. Ради тех, о ком нам нельзя забывать, и ради нас самих. Давайте же останемся решительными и мужественными во имя всех нас и Холмогорья!

Они выпили под защитой бородатых масок, и каждый погрузился в тревожные мысли, которые не могло надолго унять даже живительное тепло пряного напитка, сваренного на берегах Сверлянки.

Когда Бульрих начал оглядываться по сторонам, Карлман догадался, что дядя ищет трубку, и благоразумно воздержался от упоминания об этом вслух. В конце концов, за столом сидела Гортензия, но, впрочем, это не остановит картографа от того, чтобы закурить в собственном доме, и соседка в лучшем случае неодобрительно сморщит нос, как не раз бывало прежде.

Карлман вскочил, чтобы принести из гостиной кисет с табаком – в последний раз он видел его на подоконнике в эркере. В пустынной комнате было темно, в камине догорал бледный огонь. Карлман положил полено на горячие угли и подождал, пока дрова не полыхнут синим пламенем. Затем он подошел к окну и увидел, как в стекле отражается свет только что проснувшегося огня. Кисет с табаком лежал там, где Карлман и надеялся его найти. Взяв кисет, молодой квендель почувствовал, как в комнату просачивается холод. Заснеженная лужайка тускло поблескивала в темноте за окном. Птицы давно разлетелись; наверное, к утру от мертвого голубя в саду найдутся лишь перья.

Карлман уже собирался возвращаться на кухню, как вдруг заметил что-то снаружи, над садовой стеной. На едва различимой снежной подушке, покрывавшей верхние кирпичи, не было ничего, кроме черноты, но его внимание привлек сгусток еще более глубокого мрака. Над стеной кустом разрасталась тень, но никаких кустов здесь не росло – за стеной открывался вид на близлежащий Колокольчиковый лес.

Карлман прижался носом к ледяному стеклу, которое мгновенно запотело от его дыхания. Он протер гладкую поверхность тыльной стороной ладони и снова вгляделся в сад, а потом вздрогнул. Вот же черные гнилушки, неясная тень зашевелилась…

«Если эта живая тварь, то помилуй нас, пресвятой из всех трюфелей», – подумал квендель, размышляя, не пора ли сообщить об этом остальным. Однако вместо того чтобы отправиться на кухню, он бесшумно поднял оконную задвижку и чуть приоткрыл одну из створок, сам не зная зачем. У него вошло в привычку прислушиваться к своим инстинктам, ведь он больше не был беззаботным квенделенком, укрытым заботой матери.

Едва Карлман высунулся из окна, перегнувшись через низкий карниз, и услышал, как шумит ветер в заснеженных ветвях, на него набросился лютый холод. Хлопья снега скользнули по щекам, согретым огнем очага и настойкой. Несмотря на снегопад, на лесной опушке висел туман, а может, то была пелена перед уставшими от напряжения глазами.

Карлман несколько раз моргнул и увидел, помянув горькие поганки, как черная продолговатая голова склонилась над садовой стеной. Голова эта сидела на могучей, изогнутой шее. Послышалось фырканье, тихо звякнула уздечка – там явно была лошадь. Не пони квенделей, а огромная человеческая лошадь, которая вытянула морду навстречу тому, кто вышел из тени старой бузины. На фоне белого снега черными крыльями развевался дорожный плащ. Всадник, должно быть, приехал из Колокольчикового леса и спешился, чтобы подкрасться к дому сзади.

Застывшему от страха Карлману показалось, будто Серая Ведьма схватила его за горло костлявыми руками и душит. Он никогда не слышал, чтобы призрачная старуха скакала верхом на лошади, однако это не было невозможным, ведь он помнил о Дикой Охоте, которая промчалась в клубящихся тучах над Баумельбургом. Он видел тех жутких призраков, в то время как внизу, на земле, к ним на помощь бросился всадник, который и спас маленький отряд Одилия от волков.

Сморчки и поганки, высокий худой человек на черной лошади! Карлман понял, кто к ним приехал. Вот уж кого-кого, а этого гостя он никак не ожидал увидеть. Должно быть, всадник скакал несколько дней, если отправился в путь из дома: с восточного берега Холодной реки на дальней окраине Холмогорья, где одинокая сторожевая башня возвышалась над старым мостом, будто предостерегающий перст.

Вороной конь тихонько заржал, а снег захрустел под его копытами, когда Себастьян Эйхен-Райцкер, хранитель моста из Запрутья, направился прямиком к эркеру, давая понять, что уже давно заметил молодого квенделя.

Глава третья

Ночная встреча

Дающим привет!Гость появился!Где место найдет он?Торопится тот,кто хотел бы скорейу огня отогреться[4].Старшая Эдда. Речи Высокого

– Святые трюфели да двулистная трава, держал бы ты дядюшкин дом на замке, а не совал нос куда ни попадя, как любопытный котенок, впуская ветер, ледяную ночь или еще что похуже, и это я не о себе говорю!

Хранитель моста без предупреждения и даже без малейшего намека на приветствие отодвинул Карлмана, а затем, пригнувшись, одним широким шагом перемахнул через низкий подоконник и забрался в комнату. Лишь тщательно заперев оконные створки, он снова взглянул в глаза молодому квенделю.

– Когда все соберутся, мы закроем ставни, – мрачно произнес Себастьян Эйхен-Райцкер.

– В эркере нет ставней, – тихо заметил Карлман, с опаской глядя в блестящие глаза гостя, поразительно высокого и, пожалуй, слишком массивного для зеленой гостиной Бульриха.

– Очень глупо и безрассудно, – прорычал тот в ответ, ничуть не смущаясь, что оставил на половицах и ковре мокрые следы от растаявшего снега. С его длинной белой бороды с хрустом осыпались льдинки, а когда он откинул с плеч плащ, Карлман увидел, что Себастьян по-прежнему не расстается с тростью с серебряным набалдашником.

В гостиную поспешно вбежали Гортензия и Бульрих. Они наверняка услышали с кухни незнакомый голос, и на их лицах застыло соответствующее случаю встревоженное выражение.

Столкнувшись с нежданным гостем, который к тому же вошел не через парадную дверь, они вздрогнули. Хранителя моста редко можно было встретить к западу от Старого вала. Однако это вовсе не означало, что он время от времени не бродил по Холмогорью, поскольку слухи о его таинственной персоне передавали от деревни к деревне уже много лет, особенно в восточных землях.

Бульрих в последний раз видел Эйхен-Райцкера в Вороньей деревне, на совете в «Старой липе», а его племянник и Гортензия были не единственными, кому хранитель моста спас жизнь в Баумельбурге. Однако, несмотря на то что все были наслышаны о его храбрости и готовности помогать, встретили хранителя по-прежнему с робостью. Квендели молча смотрели на него, пока неприветливую тишину не нарушил сдавленный вскрик Гортензии: вслед за Себастьяном из эркера в дом скользнул еще один гость.

Фигура, темная и легкая, шагнула в круг света. Только тогда квендели поняли, что перед ними большой черный кот, который, должно быть, незаметно и совершенно бесшумно пробрался в окно следом за хранителем моста. Вид у кота был зловещий: сперва его глаза вспыхнули огненно-красным, а потом полыхнули ледяной голубизной.

– Синдри, – тихо, но отчетливо сказал Бульрих.

Он произнес это имя так естественно, что и племянник, и соседка удивились, ведь вместе с тем он смотрел на животное с подозрением, словно оно пожаловало из забытого кошмара, обрушившегося на картографа столь же неожиданно, как и сам хранитель моста.

«Но, быть может, здесь действительно скрыто нечто странное», – подумал Карлман. Сквозь далекую пелену, будто мозг затянула паутина, ему на мгновение показалось, что он видит перед собой кого-то совсем не похожего на Эйхен-Райцкера. Ему привиделся высокий незнакомец в широком темном плаще, который был настолько выше самого Себастьяна, насколько черный конь хранителя был крупнее всех пони в стране холмов.

Карлман беспокойно переводил взгляд с черного кота на дядю и гадал, что же такое вспомнил Бульрих – может быть, глаза во тьме в другой зеленой комнате с эркером? Возможно ли, что они с дядей делили одно воспоминание? Карлман решил, что нужно непременно расспросить об этом Бульриха, хотя и подозревал, что в ближайшее время такой возможности не представится.

За два часа, которые Себастьян провел в доме Бульриха, разговор так толком и не завязался – все свелось к обмену любезностями. Хранитель моста, похоже, не хотел ничего рассказывать, пока не соберутся все гости, и отличался удивительной отстраненностью, которую не утратил, даже когда Гортензия подала ему сытный ужин. Горячий гречневый суп с лисичками и беконом, поданный с трюфельным ореховым паштетом по старинному рецепту Самтфус-Кремплингов, был великолепен, и даже в самые трудные времена распоследний простофиля не мог не похвалить столь изысканное блюдо Холмогорья. Но только не Эйхен-Райцкер.

В то утро Карлман помог Гортензии принести в дом Бульриха угощения, которые она несколько дней готовила к долгому ночному собранию. И первый же гость показал, что трудилась она не зря. Себастьян не ограничился одной лишь тарелкой супа и с удовольствием принял следом горячую кружку лаврового грога, хотя и не стал от выпитого разговорчивее.

– Святые трюфели, ну вот и гости, идут один за другим, – тихо сказала Гортензия.

Стоя на пороге дома Бульриха, она осветила фонарем дорожку, ведущую через узкий палисадник к воротам. За ними, между голых ветвей кустов бузины, вдалеке виднелись огоньки. Слева на опушке леса тоже вспыхнули огни – оттуда приближалась целая процессия. Гортензия различила слегка сгорбленную фигуру старика Пфиффера, он шел по Бузинной улице во главе горстки квенделей с тусклыми фонарями в руках. Узнала Гортензия и Биттерлинга, и Хульду, которая шла с ним рядом, закутавшись в теплую шаль. Подругу ее держал под руку кто-то в бесформенном плаще, и невозможно было понять, кто именно под ним скрывается.

Гортензия нахмурилась. У нее на языке вертелся вопрос, не привел ли Одилий одного из тех перепуганных квенделей, которые со дня трагичного Праздника Масок повсюду ходили в своих деревянных личинах. При виде их Гортензии всегда вспоминались квенделята, которые играли в прятки и, в страхе ожидая, когда их найдут, закрывали лицо ладонями и бесконечно повторяли шепотом самое известное защитное заклинание Холмогорья:

Если я кого не вижу,

Не увидит он меня.

Если я кого не вижу,

Не увидит он меня.

Замри и веки опусти —

Никто не сможет нас найти[5].

Она еще раз внимательно оглядела странную фигуру: неизвестный шел покачиваясь и цеплялся за руку Хульды, чтобы не упасть.

«Во имя всех лесных грибов, кое-кто вдрызг пьян», – подумала Гортензия и хотела было тут же высказать Бульриху свои подозрения, однако промолчала и лишь посмотрела туда, где стояли старый и молодой Шаттенбарты вместе с высоким хранителем моста. Рядом с Себастьяном сидел кот Синдри, молчаливый и неподвижный, будто статуя из черного алебастра.

Поскольку Эйхен-Райцкер соизволил-таки объявить, что и другие гости прибудут с той стороны, откуда он приехал, свет факелов между деревьями не вызвал ни у кого особого беспокойства. Это всадники ехали через лес по дороге от Вороньей твердыни. А вот те, кто пробирался напрямик, следуя за полетом птицы, которой не нужны дороги, вероятно, прибыли с Колокольчиковых полей за лесом, куда добрались через брод у Квенделина, что на северном берегу Холодной реки.

Путники прошли последний поворот. Маленькая группа вышла на открытое пространство у заснеженных кустов перед домом Бульриха. Позади Одилия, Биттерлинга и Хульды с незнакомцем показались еще четверо квенделей в длинных дорожных плащах.

«Значит, нас соберется больше десятка, и бедный дом затрещит по швам», – ошеломленно подсчитал Бульрих, не в силах сдержать беспокойства от того, что в его священном убежище скоро станет шумно, как никогда раньше. Вздохнув, он расправил плечи и, оставив племянника, Гортензию и хранителя моста у входной двери, направился к садовым воротам, чтобы гостеприимно распахнуть их перед прибывшими.

– Добро пожаловать, всегда вам рады, – произнес он, будто приветствуя соседей, заглянувших на полуночный пунш.

– Премного благодарны, – ответил Одилий теплым, уверенным голосом, словно Бульрих сказал именно то, чего от него ожидали. – Доброго вечера, мой дорогой Шаттенбарт, или, скорее, доброй ночи всем нам!

Прежде чем шагнуть через садовые ворота, старик Пфиффер посмотрел налево, в сторону Колокольчикового леса, откуда уже вышли пять фигур с факелами – гости не спеша преодолевали оставшееся расстояние до домика Бульриха. У садовой стены темнели очертания вороного коня Себастьяна: животное вытянуло шею, нависая над оградой, словно желая оказаться в саду. Одилий, похоже, это заметил.

– Один из наших важнейших союзников уже прибыл, – заявил он, как будто речь шла о вороном коне, а не о хранителе моста, которого трудно было не заметить в дверях. – Приветствую тебя, добрейший Эйхен-Райцкер! – полушутя обратился он к Себастьяну, с улыбкой кивнув Гортензии и Карлману. – Слава священным грибным кольцам некогда мирных лесов, я рад, что ты отправился в столь долгий путь из Запрутья и что опасность не помешала твоему прибытию. И раз уж мы все собрались в уютном домике нашего картографа, позволь посоветовать тебе не оставлять без присмотра верного коня, ибо в такие дни его присутствие на той или иной стороне может сыграть решающую роль. Конечно, если Бульрих согласится приютить столь крупное животное в саду.

– Елки-поганки, Одилий даже в самые суровые времена дает нам весьма странные советы! – по-хозяйски воскликнула Гортензия, стоя позади Бульриха на узкой тропинке через палисадник. – Подумать только, привести гигантскую лошадь на розовые клумбы!

– Да будет тебе, Гортензия, – раздался чей-то усталый голос. Все с изумлением взглянули на Биттерлинга, который откинул капюшон зимнего плаща, слишком свободно болтавшегося на его худых плечах. После Праздника Масок Звентибольд так и не вернулся в пустой дом в Звездчатке, а предпочел остаться у Хульды и почти не появлялся на улицах Зеленого Лога.

Теперь он уверенным шагом подошел к вороному коню и отвязал поводья от ветвей бузины. Животное подпустило к себе незнакомца, кося глазом вверх и в сторону дома. Должно быть, Звентибольд получил едва уловимый сигнал от хранителя моста, а заодно и согласие от Бульриха, потому что, не говоря ни слова, повел коня вдоль стены к садовым воротам. Биттерлинг провел его между столбами, словно своего любимого пони Фридо, и завернул за угол дома, на небольшую лужайку.

– Ох, святые грибницы, – только и пробормотала Гортензия, качая головой и глядя ему вслед.

Настало время повнимательнее присмотреться к тем, кто вошел в сад, и наконец узнать, кто же идет под руку с Хульдой, прячась под широким плащом: кто бы то ни был, шел он, склонив голову, скрывая лицо от чужих взглядов.

Гортензия недоверчиво принюхалась. В зимнем воздухе вдруг повис затхлый запах, сырой и липкий, как пахнут мокрые, забытые под дождем на веревке носки. Прежде чем она успела сообразить, что это значит, ее взгляду предстали четверо странных квенделей, которые, судя по их изящной одежде, прибыли издалека, как и хранитель моста. Из такой серебристо-серой ткани шили одеяния только на восточных холмах, а точнее, между реками Зайчатка и Лютинка.

– Господин Левин, – смятенно произнесла Гортензия и вежливо кивнула первому из шедших в ряд квенделей.

Лорд Фишбурга откинул капюшон, и двое его спутников последовали этому примеру. Гортензия была глубоко потрясена, как и стоявшие рядом с ней Бульрих и Карлман. Они не ожидали увидеть, до какой степени несчастье изувечило некогда столь сияющего довольством и уверенного в себе Винтер-Хелмлинга.