Анатомия невидимого убийства

Она даже не подозревала, насколько глубоко я пророс в её жизнь. Не знала, что я знаю её вкусы, её кошмары, её маршруты, глубину её шрама. что все фигуры на доске давно расставлены, а её следующий шаг лишь приближает неизбежный финал.

Но я не торопил события. Я умею ждать. Мне доставляет истинное удовольствие наблюдать, как добыча сама переступает через порог капкана – медленно, добровольно, уверенная в том, что нашла спасительную гавань. Ведь если прутья клетки выкрасить в золото, изнутри она кажется самым безопасным домом на свете.

Глава 9. Ключи от кукольного домика

Камилла

В раздевалке «Apex» пахло мятой, холод кондиционеров и дорогим жидким мылом, но этот чистый, стерильный запах не мог заглушить тот, что въелся мне в поры.

Я стояла перед огромным зеркалом, вцепившись пальцами в край каменной раковины. Мои губы побелели, а перед глазами всё ещё стояли его ладони – огромные, покрытые плотными чёрными татуировками, которые держали меня за талию всего несколько минут назад. Я смотрела на своё отражение и видела неподдельный ужас: в расширенных зрачках, в поверхностном дыхании, в мелкой, неконтролируемой дрожи.

Это он.

Моё тело не могло ошибиться. Человеческий мозг можно обмануть гладкими речами, вежливой улыбкой или другой одеждой, но древние рецепторы обоняния не врут никогда. Запах серой амбры, сырого дерева и этот въевшийся, горьковатый шлейф элитного трубочного табака. Ровно такой же запах душил меня в тёмной VIP-кабинке «Eclipse».

Я судорожно натянула джинсы, едва попадая ногами в штанины. Пальцы не слушались, металлическую молнию на рюкзаке заело, и я чуть не вырвала бегунок в спешке. Мне хотелось только одного – бежать. Вырваться наружу, на холодный воздух, туда, где шумит обычный, равнодушный Минск, где ходят тысячи незнакомцев, которым нет до меня дела. Где никто не смотрит на сквозь прицел.

— Камилла?

Голос прозвучал так близко, что рюкзак выскользнул из ослабивших пальцев и с глухим стуком шмякнулся на пол. Я резко обернулась, чувствуя, как сердце подскочило к самой гортани.

Роман стоял в полуоткрытом дверном проёме. Он не переступал порог женской раздевалки – просто небрежно прислонился плечом к косяку, скрестив на груди массивные руки. На нём была простая чёрная футболка, обтягивающая бугры грудных мышц, а на его лице снова цвела та самая мягкая, обезоруживающая улыбка. Улыбка образцового парня. Улыбка, которая не доходила до его ледяных голубых глаз.

— Вы так стремительно ушли, — негромко произнёс он. Его низкий баритон убаюкивал, как тёплый плед, но под этой мягкостью мне чудилось обнажённое лезвие. — Лена налила вам горячий чай с сахаром, он ждёт на ресепшене.

— Мне нужно домой, — ответила я, отчаянно стараясь держать связки в узде, чтобы голос звучал ровно. Как у обычной студентки, которая просто переоценила свои силы. — Спасибо за тренировку.

— Камилла, подождите, — он сделал полшага вперёд, и улыбка моментально сошла с его лица, уступив место предельной серьёзности искренней обеспокоенности. – Я профессиональный тренер. И я прекрасно вижу, когда у человека начинается паническая атака. Это из-за шрама, верно?

Я замерла, судорожно прижимая поднятый с пола рюкзак к груди, как щит. Он произнёс это так спокойно, так буднично, будто читал открытую страницу в моём личном деле.

— Что?

— Шрам на вашем правом бедре, — Роман на секунду опустил глаза вниз, но тут же вернул взгляд к моим зрачкам. – Я заметил его в зеркале, когда вы делали сед. Тяжёлая травма. Когда я шагнул сзади, чтобы подстраховать, вы рефлекторно сжались. Сработал триггер. Такое сплошь и рядом случается с людьми, перенесшими тяжёлую физическую травму или насилие. Простите меня ради бога. Я повёл себя как идиот: обязан был сначала спросить у вас разрешения, прежде чем вторгаться в личное пространство.

Он говорил настолько искренне, так правильно и учтиво, что внутри меня против воли зашевелился ядовитый червь сомнения.

«Может, я действительно схожу с ума? Может, этот парфюм продаётся в каждом третьем магазине? Может, его рост и татуировки – просто дурацкое совпадение?».

Он стоял передо мной – открытый, интеллигентный, готовый искренне извиняться за собственную навязчивость. Классический образ успешного, заботливого владельца элитного бизнеса.

— Откуда… откуда вы знаете моё имя? – тихо спросила я, вглядываясь в его глаза. Я отчаянно искала в них хоть искру сальности, хоть каплю той тьмы, что подтвердило бы мои страхи. Но они оставались безупречно чистыми.

Роман мягко рассмеялся. Этот смех прозвучал так тепло и естественно, что мне стало не по себе.

— Вы заполняли анкету гостя при входе. Наш старший администратор Елена работает безукоризненно: данные мгновенно падают в единую систему клуба. Я просто заглянул в монитор, пока вы пошли переодеваться. Я привык знать своих клиентов по именам, Камилла. Это элементарное уважение.

Каждый его слово вставало на своё место с хирургической точностью. Пазл сходился идеально. Он гасил мои подозрения одно за другим, методично выбивая почву у меня из-под ног, заставляя меня чувствовать себя глупой.

— Да, — с трудом выдавила я, боком делая шаг к двери. — Наверное, вы правы. Просто… дурные воспоминания. Мне пора.

— Берегите себя, Камилла, — он плавно отступил в коридор, освобождая мне проход, и снова мягко улыбнулся. – Если решите продолжить тренировки – ваш абонемент на первый месяц тренировок будет за счёт клуба. В качестве моих личных извинений за испорченный вечер.

Я ничего не ответила. Почти бегом пронеслась мимо него по холлу, кожей ощущая, как его немигающий взгляд буквально прожигает дыру между моих лопаток.

Выскочив на улицу, я жадно глотнула холодный воздух. Ветер хлыстнул по лицу, но внутри по одеждой тело всё еще горело от липкого, удушающего страха. Я прошла почти три квартала, прежде чем ноги перестали подкашиваться, и только тогда привалилась к мокрой кирпичной стене дома.

Вечером по графику стояла смена в «Eclipse». Но одна только мысль о том, чтобы натянуть кружевную маску, выйти на сцену и гадать, сидит ли этот гигант где-то в темноте зала, вызывала у меня спазмы в желудке.

Дрожащими пальцами я вытащила телефон и набрала номер Розы.

— Алло, Роза? – связки перехватило, я сухо кашлянула, пытаясь придать голосу правдоподобную слабость.

— Да, Камилла. Ты где? Твой выход сдвинули сегодня на два часа.

— Роза, я… я не смогу сегодня выйти, — я свободной рукой до боли впилась себе в грудь, пытаясь унять колотящееся сердце. – Мне плохо. Кажется, отравилась или вирус, температура поднимается, голова просто раскалывается.

В трубке повисла тяжёлая, колючая пауза. В «Eclipse» не любили форс-мажоры.

— Ладно. Отлёживайся. Но завтра чтобы стояла на сцене как штык, людей будет много.

— Да, завтра я обязательно буду. Обещаю. Завтра всё будет нормально, — скороговоркой выпалила я и нажала отбой, не дожидаясь ответа.

Минус одна проблема. Но главная никуда не делась. Я смотрела на серое небо и чувствовала, как паника начинает сжимать горло. Мне срочно нужно было с кем-то поговорить. С кем-то, кто вернёт меня в реальность и не даст сойти с ума.

Я набрала Киру.

— Кира, ты где?

— Привет, Ками! Я дома, сижу с мамой по скайпу, помогаю проверять пачку сочинений её девятиклассников. А что стряслось? У тебя голос какой-то странный.

— Ты можешь приехать в нашу кофейню? Сейчас. Пожалуйста. Мне очень нужно.

Кира уловила дрожь в моём голосе за долю секунды:

— Буду через тридцать минут. Жди меня там.

— --------------

Я ждала её за нашим столиком у окна. Минуты капали мучительно медленно, словно густая смола. Я смотрела на свои побелевшие пальцы и не знала, кому верить: собственной интуиции, кричащей об опасности, или безупречной логике вежливого тренера, разложившего мои страхи по полочкам.

Когда Кира ворвалась в кофейню – яркое, рыжее, взъерошенное торнадо в распахнутой куртке – я поняла, что наконец-то могу дышать. Она плюхнулась на стул напротив и сразу сжала мои ледяные ладони в своих горячих руках:

— Так, Камилла. Выкладывай всё до последнего слова. На тебе лица нет.

И я рассказала. Всё. Про закрытый «PRIDE», про новый пафосный «Apex», про штангу и Романа. Про его парфюм. Про то, как он стоял за моей спиной, как держал за талию и как потом объяснил, откуда знает моё имя и шрам.

Кира слушала не перебивая. Её веснушчатое, обычно смешливое лицо становилось всё более напряжённым и строгим.

— Слушай, — осторожно начала она, когда я замолчала. – С одной стороны… то, что он говорит карточку гостя и посттравматический триггер – звучит чертовски убедительно. Правда же?

Я уткнулась лбом в сложенные руки.

— Вот именно. Именно! Я чувствую психопаткой. Мне кажется, что работа в клубе окончательно сносит мне крышу и я начинаю видеть клиентов в каждом встречном мужике!

— Но, с другой стороны, ты никогда в жизни не впадала в панику на ровном месте, — Кира сжала мои пальцы крепче, заглядывая мне в глаза. – Твоему шраму больше десяти лет. Ты два года ходила в «PRIDE», приседала там, и у тебя ни разу не срывало планку. Почему тебя накрыло именно рядом с ним? И этот запах… Камилла, ты на сто процентов уверена, что это тот же самый запах?

— На сто процентов, — прошептала я, и по спине снова пробежали мурашки. – Я не могу объяснить это логикой, Кир. Но когда его тело оказалось рядом, всё моё существование кричало: беги. Это не было неловкостью. Это был чистый, первобытный ужас.

Кира шумно выдохнула, перегнулась через стол и крепко прижала меня к себе. От её куртки пахло уютом, лавандовым порошком и горячим шоколадом. Единственный островок безопасности в этом чёртовом городе.

— Так, план такой: мы идём ко мне, — заявила она. — Я сварю облепиховый чай с мёдом, и мы вычеркнем этот день из памяти.

Мы просидели у неё до позднего вечера. Пили чай, смеялись над старыми роликами в сети, и Кира сделала невозможное: она вытащила меня со дна этой чёрной воронки. Рядом с ней мир снова казался цветным, осязаемым и безопасным. Я почти убедила себя, что вся эта история с «Apex» – просто дурной сон, порождённый хроническим недосыпом.

— --------------

Домой я вернулась около одиннадцати вечера. Завтра была ранняя пара, нужно было выспаться.

Я вошла в свою крошечную студию, щёлкнула выключателем в прихожей и аккуратно повернула оба замка на два оборота. Дверь надёжно заперта. Я дома. В безопасности.

Стянула кроссовки, кинула рюкзак у двери и шагнула вглубь комнаты.

И застыла посреди коридора.

Мой взгляд упал на кухонный стол.

Ровно по центру, на деревянной столешнице лежал белый конверт.

Тот самый. Тяжёлый, из плотной бумаги, который Роза передала мне на днях. Но я абсолютно, отчётливо, поминутно помнила: я лично спрятала его в ящике комода, закопав под стопку зимних свитеров, чтобы он не мозолил мне глаза!

Воздух застрял в горле. Сердце колотилось с такой сокрушительной силой, что в ушах стоял белый шум.

Я медленно, словно ступая по битому стеклу, приблизилась к столу. На лицевой стороне конверта темнела короткая надпись, выведенная чёрной гелиевой ручкой:

«Моя фарфоровая куколка»

Дрожащими, наслушавшимися пальцами я приподняла конверт и заглянула внутрь.

Там лежала маленькая, аккуратно засушенная веточка с тополиным пухом – точь-в-точь такая же, какой моя мать когда-то собирала для подушек, приговаривая, что они хранят сны.

В пустой квартире стояла мёртвая тишина. Лишь за окном монотонно хлестал ледяной октябрьский дождь.

А по моему позвоночнику поднимался липкий, парализующий ужас.

Этот человек не просто знал моё имя. Он знал, где я живу. Он переступил порог моей квартиры. Он знал самые сокровенные детали моего детства, о которых я не говорила ни одной живой душе.

И у него были ключи от моей безопасности.

Глава 10. «Я уже под твоей кожей»

Камилла

Страх не приходит откуда-то извне. Он всегда рождается где-то внутри, под самыми рёбрами, а потом медленно расползается по венам, превращая кровь в крошечные осколки битого стекла.

Я стояла посреди комнаты, и время будто застыло. Дождь за окном стучал по жестяному отливу, как чужой, равнодушный метроном, отсчитывающий секунды, в которые моя шаткая жизнь окончательно треснула по швам.

Чьи-то чужие, незнакомые чернила выводили размашистые, острые, пугающие буквы на конверте. Этот почерк дышал неприкрытой угрозой: резкий, с сильным, агрессивным нажимом, словно человек, писавший его, ненавидел каждую строчку, которую оставлял на бумаге.

«Моя фарфоровая куколка».

Он дал мне кличку. Он лишил меня права быть просто Камиллой, превратив в вещь, в свой личный, подписанный трофей.

Но самым страшным был пух.

Мама собирала его каждую весну в Орше под нашими окнами, чтобы набить мне подушку. Этот сухой, пыльный, горьковато-сладкий запах тополиных почек был моим самым интимным, самым охраняемым воспоминанием детства. Это было замуровано глубоко во мне. Я никогда не рассказывала об этом никому – даже Кире. Эта тайна принадлежала только мне и матери.

Я рванула к комоду в углу комнаты. Пальцы сорвались с деревянной ручки нижнего ящика, я потянула снова, с силой выдёргивая его на себя до металлического скрежета. Первым делом запустила руку под зимние вещи.

Пальцы наткнулись на знакомый конверт. Я вытащила его наружу. Деньги лежали внутри. Все до единой купюры. Он не притронулся к ним. Деньги его не интересовали. Его интересовало другое.

Я отбросила конверт и запустила руку на самое дно ящика, туда, где за шерстяными вещами должна была лежать старая жестяная коробка из-под печенья с голубыми цветами на крышке. Мама купила её в Орше на весенней ярмарке, когда мне было шесть. Я помнила, как мы выбирали её вместе, как долго я не могла решить, какую взять – с алыми розами или с незабудками. Мы взяли с незабудками. Мама ласково сказала тогда: «Незабудки – это память, которая не увядает».

Она была там. Но лежала криво, чуть развёрнутая острым углом к стенке комода. Я всегда клала её строго параллельно стыку. Всегда. Это был мой ритуал, моя маленькая одержимость порядком во всём, что касалось мамы.

Я вытащила коробку на свет. На матовой части остался отчётливый, свежий след от чужого широкого пальца. Он тянулся от края крышки к центру – ровно там, где её поддевали. Когда я открыла крышку, моё дыхание окончательно перехватило, а в груди закололо так, словно туда вогнали раскалённую иглу.

Внутри коробки царил идеальный, чужой, мёртвый порядок.

Письма. Мамины письма.

Мама работала медсестрой в районной поликлинике и часто дежурила в ночные смены. Мобильного телефона у меня в начальных классах ещё не было, а оставлять меня одну в темноте она боялась. Поэтому перед уходом она прятала для меня записки и короткие письма – под подушкой, в кухонном шкафчике с сахаром или между страницами любимых сказок. В них она писала, что обязательно вернётся на рассвете, напоминала покормить кота и оставляла маленькие детские задания: посмотреть в окно, найти на подоконнике конфету или посчитать тополя во дворе.

После её гибели я собрала все эти листочки и в жестяную коробку. Это был мой единственный способ сохранить её живой голос. Иногда мне казалось, что, пока я перечитываю её слова, мама всё ещё разговаривает со мной.

И теперь чужие пальцы перебирали эти страницы.

Письмо, которое всегда лежало на самом дне – последнее, написанное мамой за неделю до автокатастрофы, – теперь оказалось на самом верху стопки. Я опустила взгляд на выцветшие чернила и прочитала знакомые до боли строчки:

«… Ками, я набрала пуха под нашими окнами, просушила его хорошенько на газетах. Сошью тебе подушечку, мягкую-мягкую. Пух хранит сны…».

Колени подкосились, и я со стоном рухнула на пол прямо у распахнутого комода, намертво прижимая жестяную коробку к груди.

Он прочитал это.

Возможно, он сидел здесь, на моей постели. В моей закрытой квартире. Открывал эту коробку своими руками. Его пальцы касались хрупких страниц, исписанных подчерком моей покойной матери. Он методично, слово за словом, впитывал мою трагедию, мою слабость, мою самую кровоточащую рану.

А потом пошёл и сорвал тополиную ветку. Оставил на столе как безмолвное, торжествующее: «Я залез под твою кожу, Камилла. Я знаю, где твоя броня тоньше всего, — туда я и надавлю, когда придет время».

Моя квартира больше не была крепостью. Она превратилась в капкан, стены которого медленно смыкались. Мне казалось, что воздух в комнате до сих пор хранит едва уловимый, призрачный шлейф его парфюма – сырого дуба, серой амбры и трубочного табака. Он буквально выпил мою безопасность, оставив меня задыхаться в тишине.

Я судорожно зашвырнула жестяную коробку в рюкзак, туда же бросила паспорт, студенческий, ноутбук и зарядку. Сгребла со стола белый конверт с веточкой пуха и выскочила в подъезд. Закрывала замки трясущимися руками, и их металлический щелчок теперь звучал как издевательский смех. Какая разница, заперта ли дверь, если у зверя уже есть слепки с твоих замков? Или, что ещё вероятнее, он просто умеет проходить сквозь любые двери.

— --------------

Дома у Киры я сидела на полу в прихожей, прижав колени к подбородку, пока она, бледная и взволнованная, под лампой рассматривала пустой конверт с надписью.

— «Моя фарфоровая куколка» … — тихо прочитала она, и её веснушчатое лицо исказилось от брезгливого ужаса. — Господи, Камилла, это же… это чистая клиника. Он преследует тебя. Маньяк. Нам нужно идти в милицию. Прямо сейчас, посреди ночи!

— И что мы им предъявим, Кира? — я подняла на неё сухие глаза. — Замки на двери целые, следов взлома нет. Окна закрыты. Из квартиры ничего не пропало — мои деньги в ящике лежали нетронутыми. Он просто вошёл, перебрал старые мамины письма и положил на стол ветку сухого пуха в подписанном конверте. Нам скажут, что я сама привела ухажёра, а теперь устраиваю истерику после бытовой ссоры. Или решат, что я невменяемая студентка, у которой поехали мозги на фоне стресса по учебе. Нас просто высмеют и выставят за дверь.

Он всё просчитал. Роман сделал меня сумасшедшей в глазах закона ещё до того, как я успела открыть рот.

Кира опустилась рядом со мной на пол и крепко сжала меня в объятьях. Её медные кудри щекотали мне щёку, и в этом тепле я впервые за вечер позволила себе тихо, беззвучно разрыдаться — от бессилия, от страха и от удушающего ощущения собственной уязвимости.

— Ты не сумасшедшая, — шептала Кира, гладя меня по вздрагивающей спине. — Слышишь меня? Ты всё чувствуешь правильно. Он опасен. Ты остаёшься у меня. Столько, сколько потребуется. В ту квартиру ты больше не ступишь ногой одна.

— ---------------

В четверг утром я всё-таки заставила себя пойти в университет. Кира умоляла остаться дома и пропустить занятия, но я наотрез отказалась. Если я сейчас запрусь в четырёх стенах, моя тревожность превратит меня в инвалида. Я обязана была сохранить хотя бы внешнюю иллюзию контроля над своей жизнью.

Но на парах я не смогла записать ни строчки. По иронии судьбы мы разбирали тему нарушения личностных границ и травматического стресса. Каждый раз, когда пожилой лектор монотонно выговаривал термины «вторжение», «жертва» или «защитные механизмы», мне казалось, что он говорит лично обо мне. Это звучало как злая насмешка.

Я сидела у окна, тупо глядя на улицу, и ловила себя на том, что непрерывно сканирую толпу внизу. Среди сотен спешащих студентов, среди прохожих в тёмных пальто я подсознательно высматривала его фигуру.

Его нигде не было.

После пар Кира потащила меня в буфет, пыталась шутить, совала мне плитку шоколада, рассказывала про выходки братьев. Я послушно кивала, натягивала на лицо улыбку, но внутри меня разрасталась странная, тягучая пустота.

Вечером, несмотря на протесты Киры и собственное изнеможение, я вызвала такси и поехала в «Eclipse». Мне нужны были деньги на жизнь. И — видит бог — мне нужно было увидеть его.

Я натягивала кружевную маску, чувствуя, как под тканью горит кожа. Когда заиграла музыка и я вышла к пилону, мои глаза первым делом принялись лихорадочно ощупывать полутёмный зал. Я не знала, где именно он обычно сидит. В «Eclipse» VIP-зоны тянулись лабиринтом закрытых лож на втором ярусе, а у барной стойки и в нишах первого этажа всегда клубились густые тени.

Двигаясь вокруг пилона, я скользила взглядом по столикам, пытаясь выхватить из полумрака знакомый массивный силуэт. Всматриваясь в приватные кабинки, в силуэты мужчин у бара, в глубокие кожаные диваны.

Там было пусто. Точнее, людей было много, но его среди них не было.

Весь свой слот я отработала как в бреду, раз за разом сканируя душное пространство клуба. Напряжение внутри закручивалось тугой спиралью. Он взломал мою жизнь, растоптал моё прошлое – и просто растворился в воздухе.

— --------------

В пятницу вечером кошмар повторился.

Я снова приехала в клуб. Роза встретила меня у гримёрки, окинула пристальным взглядом, задержавшись на моих серых кругах под моими глазами, но промолчала. В «Eclipse» не задавали лишних вопросов, пока ты исправно приносишь клубу деньги.

Я надела маску Лолы, наивно надеясь, что сценический образ защитит меня. Лола ничего не боялась. Лола была бесчувственным манекеном.

Но стоило выйти на сцену, как моя броня дала трещину. Музыка гремела, софиты слепили глаза, я механически переходила из одного сложного виса в другой, но каждые десять секунд мой взгляд рефлекторно принимался блуждать по помещению.

Он снова не пришёл.

Я крутилась на высоте двух метров, сжимая пилон до синяков на бёдрах, а внутри закипала злость. Настоящая, обжигающая ярость, которая постепенно вытесняла страх.

«Чего ты добиваешься, придурок?— мысленно кричала я в темноту зала. — Ты залез в мой комод, прочитал мои письма, оставил мне эту проклятую надпись на конверте. Так почему ты теперь трусливо прячешься в тени?!»

— --------------

В воскресенье вечером я приняла решение вернуться в свою студию. Кира встала в дверях, намертво перекрыв мне выход.

— Камилла, ты совсем рехнулась? Не смей ехать туда одна! Останься ещё хотя бы на пару дней!

— Мне нужно забрать конспекты и сменную одежду, Кира, — тихо, но твёрдо ответила я, застёгивая замок куртки. — И я не могу вечно прятаться у тебя. Это моя квартира. Я плачу за неё свои деньги. Я должна встретиться со своим страхом лицом к лицу.

— Ты едешь туда только потому, что ждёшь его появления! — со слезами в голосе выкрикнула Кира. — Он дрессирует тебя, Камилла! Ты ведёшься на его молчание!

Её слова ударили по живому, потому что были чистой, неприкрытой правдой. Но я лишь поджала губы, подхватила рюкзак и шагнула на лестничную площадку.

— --------------

Я добралась до окраины Минска около восьми вечера. Двор моей пятиэтажки тонул в серых осенних сумерках, мелкий дождь монотонно барабанил по лужам. Правое бедро ныло от сырости.

Я поднялась на пятый этаж, чувствуя, как сердце бьётся о рёбра. Вставила ключ в замочную скважину. Повернула дважды.

В квартире стояла тишина. Я щёлкнула выключателем. Всё выглядело в точности так, как я оставила в ночь побега. Никаких новых следов вторжения. Никаких записок. Тонкий слой пыли на комоде лежала нетронутым.

Я прошла на кухню. Стол был пуст. Подошла к окну и прижалась горячим лбом к холодному стеклу. За окном шумели старые тополя, сбрасывая тёмные мокрые листья на сырой асфальт.

Он не пришёл. Он не караулил меня здесь.

Я вытащила телефон и открыла браузер. Я знала только его имя — Роман. И то, что он владеет этой чёртовой сетью «Apex».

Вбила в поисковую строку: «Фитнес-центр „Apex„ Минск“.

Экран выдал десятки ссылок на презентации, интервью и фотографии комплекса. А затем всплыло его лицо… Высокий, безупречно сложенный, в идеальном костюме, с той самой мягкой, заботливой улыбкой. Улыбкой, за которой прятался расчётливый манипулятор. Или чудовище.

Я перешла во вкладку «О компании» и пролистала страницу вниз. Под одной из парадных фотографий, где он стоял с золотыми ножницами на фоне перерезанной ленточки очередного филиала, красовалась строгая подпись: «Генеральный директор сети фитнес-центров „Apex“ — Валеватый Роман Сергеевич».

Валеватый.Фамилия звучала тяжело, породисто, отдавая холодным эхом минской элиты.

Пальцы, всё ещё подрагивающие от пережитого шока, быстро открыли новую вкладку. Я вбила его полное имя в поиск. Миллисекунда ожидания — и лента запестрела статьями из деловых изданий и светской хроники.

Я жадно вчитывалась в строчки, цепляясь факты.

«Валеватый Роман Сергеевич. Родился в Минске. 26 лет».