Анатомия невидимого убийства

— Кажется, наш факультет только что официально признал правду.

Кира сдавленно хрюкнула, тут же зажала рот обеими руками, но из груди всё равно рвался смех. Она смотрела на меня так, будто хотела одновременно и убить, и обнять.

— Ты невозможная, — прошептала она, вытирая выступившие от смеха слёзы. – Если меня выгонят с пары, это будет на своей совести.

— Зато уйдёшь с улыбкой, — подмигнула я.

На перерыве мы вышли в коридор, где было чуть тише и можно было уже не прятать смех. Кира прислонилась к стене и выдохнула:

— У меня пресс болит от смеха. Серьёзно. Я не помню, когда последний раз так хохотала.

— Значит, моя миссия выполнена. Держи ещё одну, чтобы эффект не пропадал. Знаешь, как называется суп из одной рыбы? – я сделала театральную паузу.

— Ну, не тяни.

— Уха. А как из большого количества рыб? – я широко улыбнулась. – Уха-ха-ха-ха!

Кира на секунду замерла, а потом расхохоталась так громко, что несколько ребят из соседней группы обернулись.

— Боже, это ужасно, — сквозь смех выдавила она. – Самая плохая шутка, которую я слышала за всю свою жизнь.

— Именно поэтому она обязана была прозвучать, — важно кивнула я. – Чтобы день не был сильно серьёзным.

После пар мы не пошли в кафе – вместо этого просто пошли гулять. Шли по улицам Минска, не выбирая маршрута, сворачивали туда, куда хотелось в эту минуту. Болтали обо всём и ни о чём.

Ветер трепал её кудряшки, а я ловила себя на мысли, что впервые за долгое время не считаю минуты до конца дня. Сегодня я не просто держалась на плаву – я сама кого-то держала. И от этого становилось чуть легче дышать.

Но день не может длиться вечно. Солнце медленно сползало к горизонту, тени становились длиннее, а в груди снова появлялось это привычное, тяжёлое предчувствие. Время поджимало.

— Мне пора, — сказала я, когда мы дошли до перекрёстка, где наши пути расходились: её – к дому, мой – к клубу.

— Если будет тяжело, — тихо сказала она, — просто позвони. Даже если нельзя будет говорить. Просто позвони, и я буду сидеть на линии и дышать. Ладно?

Я кивнула. Не потому что верила, что позвоню, а потому что от самой возможности становилось чуть легче.

— --------------

Я пришла в «Eclipse» как обычно: через чёрный ход, мимо охранника, который кивнул мне так, будто мы с ним сто лет знакомы, хотя я не знала ни его имени, ни истории его жизни.

Всё шло по накатанной: гримёрка, костюм, маска. Роза поймала меня у двери в зал и, не глядя в глаза, тихо сказала:

— Сегодня у тебя приват в VIP-кабинке.

Внутри всё сжалось, как от удара.

— Я не беру приваты, — ответила я ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Ты же знаешь.

Она поморщилась, будто ей самой было неловко.

— Знаю. Но это важный гость. Он захотел именно тебя. Я честно предлагала ему других, но он стоял на своём. Для клуба это важно. Рейтинг, репутация… Ты понимаешь.

Я понимала. Слишком хорошо. В «Eclipse» не спрашивают, хочешь ли ты. Здесь говорят: «надо». И ты киваешь, потому что иначе не будет денег, а деньги нужны. Всегда.

— Ладно, — выдохнула я, стараясь не выдать, как внутри всё дрожит. – Где?

— Кабинка шесть. Он уже там.

В клубе было душно, но в VIP-кабинке для приватных танцев пахло прохладой и кожей. Я вошла туда, мягко ступая на высоких каблуках. На мне было тонкое бельё и маска из чёрного кружева, скрывающая верхнюю половину лица.

Мужчина сидел на низком диване. В полумраке его лица не было видно, да и меня это не сильно интересовало, фигура казалась пугающе огромной, плечи загораживали свет от настенного бра. Когда я приблизилась, он не сделал ни единого движения, лишь его голубые глаза, казавшиеся в темноте фосфоресцирующими, впились в моё лицо.

Я начала танец. Музыка лилась медленно, утягивая в транс. Повернувшись спиной, скользнула ладонями по его коленям, чувствуя под пальцами жёсткую ткань брюк и стальное напряжение его мышц. Этот мужчина пугал своим спокойствием — он не пытался схватить за бедра, как делали другие, он просто впитывал меня взглядом.

Я повернулась, медленно приподнимая край полупрозрачной накидки, и в этот момент тусклый свет упал на моё правое бедро.

Белый, рваный шрам. Он резко выделялся на фоне моей нежной кожи.

— --------------

Зрачки Ромы мгновенно расширились. Он подался вперед, его тяжёлое дыхание коснулось её живота. Этот шрам… он делал её несовершенной для всего мира, но идеальной для него. Сломанная игрушка. Её нужно было забрать, подчинить, спрятать от чужих глаз.

Он медленно протянул руку, покрытую татуировками, и кончиками пальцев, едва касаясь, провёл по шраму. Она вздрогнула от этого прикосновения — оно было странным, не похотливым, а каким-то… исследовательским. Словно патологоанатом изучал надрез.

— Красиво, — тихо, почти ласково произнёс он.

— --------------

Камилла

Его голос обволакивал, проникал под кожу, вызывая лёгкую дрожь отвращения и странного предчувствия.

Я отстранилась, завершая танец. Мужчина поднялся, молча положил на столик стопку денег, превышающую стоимость привата раз в пять, и вышел, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и едва уловимый запах табака.

Я осталась стоять в пустой кабинке, посмотрела на деньги, затем на зашторенную дверь. Сердце почему-то стучало слишком быстро.

— Псих, — пробурчала я себе под нос, как будто боясь, что кто-то может услышать.

Мой взгляд упал на стол. Меня насторожила сумма, которую он оставил. Это же не он анонимно передавал конверт? Нет… Нет-нет-нет. Это просто моя паранойя. Совпадение. Так же бывает? Это просто очередной мажорчик, который раскидывается деньгами своего папаши. Буду считать, что это просто удача, не хочу всё усложнять. Нужно просто радоваться деньгам. Да, так и сделаю.

Глава 6. Анатомия послушания

Камилла

Проснулась я на следующий день не от будильника, а от того, что солнце настойчиво лезло в глаза сквозь щель в шторах. Я потянулась, зевнула, продолжая лежать в кровати, собираясь с мыслями.

Тело ныло после вчерашнего – не столько от танцев, сколько от колоссального внутреннего напряжения, которое я так и не смогла сбросить за всю ночь. Его пальцы на моём шраме, его глухой, вибрирующий под кожей голос: «Красиво» — эти слова всё ещё звучали в ушах, как заевшая пластинка на старом проигрывателе.

Я села на край кровати и несколько секунд неотрывно смотрела на свои руки. Пальцы были неподвижными, холодными, но внутри них всё ещё жила тактильная память о том, как я сжимала пачку купюр в приватной кабинке, как провела пальцем по краю бумаги и поняла: это не случайность. Один и тот же человек.

Я сварила утренний кофе – чёрный, горький, без сахара. Пила стоя у окна, глядя на просыпающийся Минск. Город двигался медленно, по-осеннему тягуче: дворник с метлой, женщина с коляской, мужчина в сером пальто, читающий что-то в телефоне на ходу. Все куда-то шли, и никто из них не подозревал, что где-то наверху, в маленькой студии на пятом этаже, стоит девчонка и пытается понять, стал ли её хрупкий мир на одного опасного врага больше за одну-единственную ночь.

Леон – мой фикус – стоял на подоконнике и спокойно зеленел, как ни в чём не бывало. Я провела пальцем по его упругому листу. Прохладный, гладкий, живой. Он просто рос. Я искренне ему завидовала.

— --------------

На парах я почти ничего не запомнила – да и не старалась. Сидела рядом с Кирой, слушала её шёпот, машинально что-то отвечала невпопад. В тетради снова появились витиеватые узоры и мелкие зарисовки вместо конспекта, но мне было плевать. Главное – рядом была Кира, и от этого даже самые нудные лекции казались терпимыми.

— Ты сегодня тихая, — шепнула Кира, не отрывая взгляда от конспекта. – Тише обычного.

— Просто не выспалась, — отозвалась я, не поворачивая головы.

— Сегодня у тебя лицо, на котором намертво прибита вывеска: «всё под контролем». И меня это пугает ещё сильнее, Наумова.

Я посмотрела на её круглые, полные тревоги карие глаза и на секунду подумала: сказать? Кира ведь чувствовала меня кожей. Но вслух я произнесла другое:

— Кир, я разберусь. Правда. Всё нормально.

Она выдержала долгую, колючую паузу, потом едва заметно кивнула и снова уткнулась в тетрадь. Но я видела, как плотно она сжала губы – тонкая, побелевшая полоска, означавшая только одно: «Я не верю тебе ни на грамм, но давить пока не стану».

После пар я вдруг поймала себя на мысли, что не могу просто так вернуться в тишину пустой студии. Мне требовалось выплеснуть накопившееся напряжение, заставить мышцы гореть, почувствовать, что моё тело всё ещё принадлежит мне, а не чужим воспоминания. Нужно было выжечь физической болью это липкое ощущение, въевшееся под кожу.

К тому же пара по физкультуре сорвалась: преподавателя вызвали на экстренное заседание кафедры. Вся группа просидела всю пару в раздевалке – кто-то трепался, кто-то залипал в экраны, а я тупо смотрела на шнурки своих кроссовок, чувствуя, как внутри разрастается пустота.

Я старалась ходить в тренажёрный зал дважды в неделю – это был мой нерушимый ритуал, мой личный способ собирать себя заново по осколкам. Спортивная форма с кроссовками лежали в рюкзаке, так что заходить домой не требовалось.

— Ты на тренировку? – спросила Кира, когда мы вывалились на крыльцо корпуса под холодный порыв ветра.

— Ага. В «PRIDE»[4].

— В этот склеп? Ками, там же пахнет сырым цементом и неоправданными советскими надеждами.

— Именно за это я его и выбрала. Там никто не пялится, никто не строит глазки. Только ржавое железо и покой.

— Ладно. Но если к шести вечера не маякнёшь мне, что всё ещё жива – я объявлю план-перехват и приеду вытаскивать тебя с собаками.

— Договорились.

Мы разошлись у светофора. Кира побежала в метро, а я натянула капюшон глубже, включила в наушниках медленный пост-рок и пошла сквозь старые сталинские кварталы.

Дорога до «PRIDE» занимала минут двадцать. Я знала здесь каждую выбоину: облупившийся серый фасад бывшего ДК, скрипучую голубятню во дворе седьмого дома, густой запах прелой листвы под ногами. Здесь я была обычной худой девчонкой со штангой на плечах.

Я миновала арку, кивнула дедушке, кормившему голубей на лавке, и подошла к знакомому крыльцу, обитому потемневшим от влаги деревом. Но что-то было не так. В маленьком подвальном окошке, где обычно горела тусклый сорокаваттная лампочка, царила мёртвая тишина. Я спустилась по крутым бетонным ступеням. Тяжёлая металлическая дверь, всегда гостеприимно приоткрытая, оказалась наглухо закрыта. На ней висел огромный, новенький навесной замок, холодно поблёскивающий в полумраке тамбура.

Прямо над ним, на широком куске прозрачного скотча, висел белый лист формата А4. На нём безупречный, ровным печатным шрифтом было выведено:

«Уважаемые посетители! Спортивный зал»PRIDE«закрыт в связи с аварийным состоянием несущих конструкций здания. Деятельность учреждения прекращена окончательно. Приносим свои извинения за неудобства.

Администрация»

Я стояла, не в силах оторвать взгляд от этих казённых, равнодушных строк. Внутри словно лопнула последняя струна, державшая шаткий мост моего спокойствия. Воздух вокруг показался ледяным, застрявшим в горле комом.

Я протянула руку и коснулась бумаги. Скотч был свежим – гладким, без единой пылинки или следа сырости. Лист повесили совсем недавно. Может, пару часов назад.

Закрыт. Навсегда.

Моё единственное убежище, тихое укрытие, где я пряталась от кошмаров последние два года, просто стёрли с лица земли одним щелчком пальцев. Ни предупреждения, ни звонка от администратора. Будто этого места никогда не существовало.

В кармане куртки коротко, требовательно завибрировал телефон. Я не стала доставать трубку. Пальцы лишь судорожно сжались вокруг корпуса через плотную ткань. Вибрация оборвалась.

— Отлично, просто великолепно, — с ядовитым сарказмом пробормотала я себе под нос, натягивая капюшон до самых бровей.

— --------------

Камилла не могла знать, что за одно утро её любимый зал был закрыт – и что за этим стоял Роман Валеватый. Ему не нужен был этот убогий подвал. Роме нужно было другое: чтобы Камилла осталась без своего привычного убежища.

Лишить жертву ориентиров, выбить из-под ног фундамент — первый пункт в его «инструкции по приручению». Сделать так, чтобы она почувствовала себя потерянной, уязвимой, чтобы её крошечный мир начал рушиться прямо на глазах – а затем появиться среди этих руин в роли единственного спасателя.

Спустя сорок минут Камилла уже стояла перед массивными стеклянными дверями нового спортивного комплекса «Apex»[5]— открывшаяся всего в двух кварталах от её дома. Она смотрела на сверкающий фасад с неприкрытой неприязнью. От этого места за версту несло показушной роскошью, шальными деньгами и тяжёлым пафосом: дорогие спортивные кары на закрытой парковке, зеркальные стены, в который каждый неловкий шаг выставлялся напоказ, и глухие, давящие басы сабвуферов, пробивающиеся даже на улицу.

В «PRIDE» можно было пахать до седьмого пота в растянутой майке, и никому до этого не было дела. Здесь же само пространство шептало: «Ты обязана быть безупречной».

Но деваться было некуда. Тратить время на поиск нового зала перед ночной сменой Камилла не могла.

Она толкнула тяжёлую дверь.

Внутри пахло свежим дизайнерским ремонтом, дорогой резиной тренажёров и фоновым мужским парфюмом. За стойкой ресепшена из тёмного кварца дежурила холёная девушка с идеальной укладкой. На её рубашке поблёскивал серебристый бейдж: «Старший администратор Елена». Заметив Камиллу, она отточенным, заученным движением расплавила плечи и лучезарно улыбнулась:

— Добрый день! Вы у нас впервые?

— Да, разовое посещение, — негромко ответила Камилла, чувствуя себя неуютно под прицелом этого глянцевого дружелюбия.

— Отлично. Для разового гостевого визита по правилам клуба нужно заполнить короткую анкету, — девушка плавно пододвинула через стойку фирменный бланк и металлическую ручку. – Только фамилия, имя, контактный номер и подпись об ознакомлении с техникой безопасности.

Камилла бегло скользнула взглядом по графам: «ApexFitness&Spa. Карта первичного визита». Обычная формальность для любого премиального зала, где ведут строгий электронный учёт клиентов. Она быстро черканула свои данные.

— Ваш электронный ключ. Шкафчик в женской раздевалке выбираете любой свободный – просто приложите браслет к магнитному замку. Полотенце уже внутри. Приятной тренировки, Камилла!

Камилла взяла браслет, коротко кивнув и стараясь не задерживать взгляд на девушке. Слишком яркие улыбки незнакомых людей всегда казались ей замаскированным капканом.

Раздевалка поражала своей стерильностью: тёмно-серый керамогранит, сенсорные замки шкафчиков, огромное зеркало во всю стену. Камилла натянула чёрные спортивные шорты, свободную футболку и повыше натянула гетры, аккуратно спрятав белую полосу шрама на бедре. На фоне этого глянцевого царства её шрам казался уродливой трещиной на тонком, дорогом фарфоре.

Выйдя в зал, она сразу направилась в самый дальний угол — к силовой раме. Народу было мало. Камилле нужно было только одно: тяжесть металла на плечах, чтобы выжечь из головы вчерашнюю ночь в клубе, давящий взгляд клиента и его пальцы на коже.

Она накинула на гриф двадцатикилограммовые блины. Сделала глубокий выдох. Подсела под холодную сталь, свела лопатки и сняла штангу с упоров.

Она сделала первый присед. Тяжело. Второй. Мышцы натянулись, футболка задралась, обнажая бедро.

— Позвольте, я подстрахую.

Голос раздался прямо спиной – низкий, бархатный, глубокий баритон, отозвавшийся вибрирующим этом где-то в солнечном сплетении.

От неожиданности Камилла едва не потеряла равновесие, но сумела с грохотом вернуть штангу на железные держатели. Сердце подскочило к самому горлу. Она резко развернулась, готовая выдать самую жёсткую отповедь о нарушении личных границ, но фраза застряла у неё в связках.

Перед ней возвышалась живая стена. Мужчина колоссальных размеров – под два метра ростом, с мощным разворотом плеч, скрытых под тёмной футболкой. Русые короткие волосы, правильные, словно вылепленные скульптором черты лица, гладкая кожа и… холодные голубые глаза, которые смотрели на неё с обезоруживающей, заботливой теплотой.

Но больше всего парализовало другое: его тело было сплошь покрыто сложными, мрачными чёрными татуировками. Плотный витиеватый узор поднимался из-под ворота прямо по шее и спускался по рельефным рукам вниз, перекрывающим предплечья и доходящим до самых запястий. Вся его мощь казалась закованной в эту чёрную броню.

— Простите, ради бога, если напугал, — он сделал шаг назад, примирительно приподняв перед собой огромные ладони. — Я Роман, владелец этого зала. Просто обратил внимание, что на приседе у вас правая нога немного заваливается внутрь. Бережёте её подсознательно после старой травмы?

Камилла судорожно одёрнула край футболки вниз, скрывая шрам, но Роман даже не опустил взгляда. Он смотрел ей прямо в глаза — спокойно, профессионально, с открытой вежливостью тренера. Ни капли пошлости. Ни грамма сальности.

— Да, старая травма. Я справлюсь сама, спасибо, — процедила она сквозь зубы, пытаясь унять предательскую дрожь в пальцах. Внутри заворачивалась глухая тревога.

— Ваше право. Но приседать с таким весом без страхующего — прямое преступление против собственных коленей, — он не приближался, но его массивная фигура заняла собой всё видимое поле. От него исходило странное, почти гипнотическое спокойствие удава. — Давайте я просто постою сзади. Клянусь, не коснусь грифа, пока сами не попросите.

Камилла колебалась. Его тон звучал абсолютно профессионально. Выбежать из зала прямо сейчас значило повести себя как психованная истеричка, которой повсюду чудятся маньяки. Она молча кивнула и вновь шагнула под металл.

Роман бесшумно встал сзади. Камилла сняла вес со стоек и начала медленно, концентрированно опускаться вниз.

И в эту секунду реальность разлетелась в пыль.

Роман плавно опустился в полуприсед следом за ней, контролируя траекторию движения. Его тело оказалось слишком близко.

И до её рецепторов донёсся запах.

Это не был обычный запах пота или дешёвого дезодоранта. Это был очень дорогой, редкий парфюм с нотами влажного дерева, серой амбры и… едва уловимый, въевшийся в кожу шлейф дорогого трубочного табака.

Запах из тёмной VIP-кабинки «Eclipse».

Воздух выбило из лёгких. Кровь застыла в жилах. Этот рост. Эти татуировки.

Это он.

Тот самый гость, чьи горячие пальцы вчера изучали её шрам. Тот, кто молча оставил пачку денег, превышающую стоимость номера раз в пять.

Штанга на плечах внезапно стала неподъёмной. Ноги предательски задрожали, правое колено дрогнуло. Камилла начала заваливаться назад.

Реакция Романа была мгновенной. Его огромные ладони властно, намертво легли ей на талию, перехватывая инерцию тела, приподнимая её вверх, помогая защёлкнуть гриф на железных фиксаторах.

— Всё в порядке? —его голос прозвучал прямо над её ухом.

Роман заглянул ей в лицо. В его голубых глазах плескалась чистейшая, кристальная забота. Ни тени усмешки. Ни намёка на узнавание. Он смотрел так, будто видел обычную неловкую посетительницу в первый раз в жизни.

— Вы резко побледнели. Давление упало? Голова не кружится?

Камилла отшатнулась от него на два шага назад, буквально выдирая себя из его захвата. Грудная клетка ходило ходуном.

Он не мог её узнать. Не мог! Вчера на ней был слой макияжа, кружевная полумаска, и полумрак света! Лола и Камилла – две абсолютно разные вселенные! Только если… только если он не заметил шрам?!

Она судорожно скользнула ладонью по бедру – гетры сидели плотно.

Почему он здесь? Почему именно этот зал?! Неужели опять совпадение?.. Нет. В такие совпадения верят только наивные глупцы. Кто-то целенаправленно, шаг за шагом плёл вокруг неё паутину.

— Мне… мне нужно выйти. Свежий воздух, — с трудом выдавила она пересохшим горлом, пятясь назад к выходу из зала.

— Конечно. Посидите на диване в холле, я сейчас попрошу администратора сделать вам горячий чай с сахаром, — ласково произнёс Роман, провожая её обеспокоенным взглядом. — Берегите себя, Камилла.

Она развернулась и почти бегом бросилась в раздевалку.

— --------------

Роман остался стоять у силовой рамы.

Его добрая, заботливая улыбка медленно, как сползла с лица, словно сорванная театральная маска. Черты мгновенно заострились, а голубые глаза налились тяжёлой, свинцовой тьмой.

Он поднёс к лицу ладонь, которой только что держал её за талию, и медленно, с наслаждением вдохнул запах её кожи, оставшийся на его пальцах.

Внутри черепной коробки глухо, с садистским упоением захохотал Егор:

«Она поняла. Моя умная девочка всё поняла. Игра становится только интереснее».

Глава 7. Зеркало с трещинами

Роман

Я вырос в доме, где деньги заменяли почти всё. Они не приносили счастья, но отлично справлялись с ролью стен – высоких, глухих, за которыми можно было надёжно спрятать любую грязь. За тяжёлыми коваными воротами нашего особняка никто из посторонних не слышал, как отец разговаривает с матерью. Никто не видел, как она часами сидела на краю кровати в своей спальне, сцепив тонкие пальцы до белизны суставов, и просто смотрела в одну точку. Никто не знал, что за дорогим фасадом, мраморными лестницами и картинами в массивных резных рамах наша семья давно престала быть семьёй.

Отец любил повторять, что мы живем лучше остальных. Что у нас есть всё, о чём другие не смеют и мечтать. Он искренне не понимал, что счастье не продаётся в салонах и не измеряется квадратными метрами. Он не понимал, что его жена – не элемент интерьера, а сын – не долгосрочная инвестиция в собственный бизнес.

Мне было двенадцать, когда всё началось.

Отец тогда только купил новый чёрный джип и устроил обязательный «семейный выезд» на дачу. На самом деле это означало, что он хотел показать состоятельным соседям по посёлку свой новый статус, а мать должна была послушно улыбаться и подавать чай в тончайших фарфоровых чашках, которые запрещалось мыть в посудомойке.

Я сидел на заднем кожаном сиденье, слушал гул кондиционера, смотрел на мелькающие за окном серые бетонные столбы и думал: если я прямо сейчас на ходу открою дверь и выпрыгну на асфальт, заметит ли кто-нибудь из них, пока машина не остановится у ворот?

И вдруг я услышал голос.

— Да не сиди ты как побитая собака, — произнёс кто-то рядом.— Скажи ему, что тебе жарко. Что ты хочешь открыть окно. Он не бог, чтобы решать за всех.

Голос был ниже моего тогдашнего подросткового. Жёстче, увереннее. И самое странное – он звучал не снаружи, не с соседнего сиденья, а прямо в моей собственной голове. Я вздрогнул и оборвал дыхание, будто кто-то стоял у меня за спиной. В машине находились только родители. Мать молча листала экран телефон, отец что-то говорил про акции и курсы валют.

— Ну? – голос внутри нетерпеливо хмыкнул. — Чего ты ждёшь? Или ты и дальше будешь глотать эту душноту и терпеть?».

Я сглотнул. Впервые в жизни я почувствовал, как внутри меня поднимается твёрдая, плотная волна. Будто кто-то незнакомый и очень сильный вложил мне в руки оружие и дал прямое разрешение на бой.

— Мне жарко, — произнёс я. Голос сначала предательские сорвался, но я заставил себя договорить. — Можно открыть окно?

Отец резко замолчал на полуслове и обернулся ко мне с переднего кресла. Его глаза потемнели, на скулах заиграли желваки.

— Молчи, — отрезал он металлическим тоном. — Тебе слова не давали.

Мать даже не подняла головы от светящегося экрана. Она продолжила смотреть в телефон, и я понял: она не просто молчит. Она отучила себя реагировать.

Голос внутри хмыкнул с холодным сытым удовлетворением:

— Вотвидишь. Они не уважают слабых. Они их просто не замечают. Значит, перестань быть слабым.

Я не знал, кому принадлежал этот голос. Но в то воскресенье я точно понял: он сказал абсолютную правду.

— --------------

Второй раз он появился, когда мне исполнилось четырнадцать.

Случилось это в малой гостиной нашего дома — там, где стены были обшиты дубовыми панелями, достаточно толстыми, чтобы заглушать звуки для прислуги, но слишком тонкими, чтобы скрыть то, что происходило между родителями.

Отец снова кричал на мать. Его голос гремел, в нём звенели привычная жестокость и алкоголь. Мать стояла у камина опустив голову, словно застывшая гипсовая статуя, и молча принимала каждый его удар. Я замер в дверном проёме, сжимая кулаки до боли, чувствуя, как внутри меня закипает что-то тёмное, горячее, незнакомое. Я хотел закричать, хотел подбежать и сбить отца с ног, хотел вытащить мать из этой проклятой комнаты, но мои подошвы словно приросли к паркету.