Анатомия невидимого убийства

— --------------

Однажды — в конце ноября на первом курсе, когда за окнами стемнело уже к пяти вечера — я смогла открыть ей то, о чём не говорила никому. Мы сидели в пустой аудитории после последней пары. Все разошлись, а мы задержались, пока Кира рассказывала смешную историю про братьев. Я смеялась так, что болели рёбра. Потом она вдруг замолчала, посмотрела на меня внимательно и тихо сказала:

— Ками, ты никогда не рассказываешь о себе. Совсем. Я знаю про твою студию, про твой график, про то, что ты любишь бамбл. Но я не знаю, кто ты. До того, как приехала сюда.

За окном шёл снег. Руки у меня стали холодными, я спрятала их в рукава свитера. Кира заметила, но ничего не сказала — только чуть подвинулась ко мне. И я рассказала. Про ту страшную трассу под Оршей, маму, шрам, отца, тонувшего в алкоголе, мачеху Ирину, переезд в Минск, про Eclipse, маску, псевдоним. Про то, как я научилась отключаться на сцене. Про то, как холодно и страшно мне было одной в этом городе, пока не появилась она.

Я говорила долго, не поднимая глаз. Голос дрожал, стыд поднимался горячей волной. Я думала: вот сейчас она встанет и уйдёт. Или между нами появится трещина. Кира не перебивала. Сидела рядом и внимательно слушала. Когда я закончила, повисла длинная тишина, в которой было слышно, как ветер трясёт голые ветки за окном.

Потом Кира тихо произнесла:

— Если ты не захочешь больше никогда к этому возвращаться — мы не будем. Но если вдруг захочешь выговориться — я всегда здесь. И я никогда не буду делать вид, что всё нормально, если тебе больно.

Именно тогда я поняла, в чём заключается настоящая дружба. Не в том, чтобы попытаться наспех склеить тебя из осколков, а в том, чтобы просто сидеть рядом в темноте, пока ты не соберешься сама.

— --------------

— Слушай, — сказала Кира, возвращая меня в настоящее. — У тебя ведь сегодня ночная смена. Ты как вообще, вывезешь? Выглядишь бледной. Я сделала глоток кофе и пожала плечами: — Вывезу. Слот в середине ночи, так что успею поспать. Я уже привыкла, Кир.

— Ты привыкла выживать, Ками, — тихо поправила она, и в её глазах проскользнула взрослая печаль. — А это разные вещи.

Я не стала отвечать. Лишь посмотрела в окно — на мокрые деревья, бесконечный поток машин, людей с зонтами. Все куда-то спешили. И мне подумалось: каждый несёт с собой свою тяжесть, шрам, трещину.

Кира посмотрела на меня и обхватила стакан с какао обеими ладонями — так, как мама когда-то обхватывала свою треснувшую кружку:

— Просто пообещай мне, что если станет совсем тяжело — ты скажешь. Не будешь тащить одна. Хорошо?

Я кивнула. Не потому, что собиралась сдержать обещание, а потому что не хотела, чтобы она волновалась. Кира знала, что я лгу. Но не стала давить — просто сжала мою ладонь под столом.

Мы просидели в кафе ещё около часа. Я смотрела в окно, и мне вдруг показалось, что мой хрупкий мир, который я с таким трудом собирала по осколкам, держится на тончайших нитях. Ещё чуть-чуть — и они натянутся до предела. А тот, кто затаился в темноте по ту сторону кулис, уже протянул руку, чтобы дёрнуть за первую.

— Мне пора, — сказала я, когда мы вышли на улицу. Наш пути расходились: её к дому, мой – к клубу.

Глава 3. Здесь правила Лола

Камилла

В «Eclipse» всё было продумано до мелочей: приглушённый, интимный свет, тяжёлые бордовые шторы из бархата, музыка, которая заставляла кровь бежать быстрее. Клуб пах качественным табачным дымом, разлитым джином и разгорячёнными мужскими телами.

Здесь люди прятались от своей серой реальности. А я пряталась от себя.

Для всего этого пёстрого, шумного зала Камилла Наумова переставала существовать в ту самую секунду, когда за мной закрывалась дверь гримёрки. Здесь правила Лола.

Я выходила на сцену и сразу переставала быть собой. Лола была другой: она двигалась на пилоне плавно, почти лениво, гипнотизируя зрителей медленными, кошачьими прогибами длинного тела. Высокий металлический пилон, уходивший под самый потолок, казался игрушкой в её руках. Чулки в купную сетку частично закрывали шрам на внешней стороне бедра. Белая линия всё равно просвечивала между узорами, но Лола умела делать его часть шоу — заставляя мужчин платить за право просто посмотреть на него.

Я специально оставляла открытой только часть лица — глаза и губы, остальное прятала за маской. Так получалось идеально: зрители могли додумать себе любой образ, а настоящую меня никто из них не видел.

Музыка накрывала волнами цветные, лучи софитов скользили по влажной коже, и в какой-то момент я вообще переставала замечать лица. Оставались только ритм, движения и моё собственное дыхание, которое я научилась держать под строгим контролем. Я знала: стоит мне позволить себе хоть на секунду почувствовать, сколько липких мужских глаз сейчас приковано к моему телу, — и я замру на месте. Поэтому я смотрела сквозь них, поверх них, в точку где-то над дальним столиком, и позволяла телу делать то, чему оно научилось за последние годы.

— --------------

В ту ночь в VIP-ложе было шумно.

Валеватый Роман Сергеевич сидел в полумраке глубокого кожаного дивана, закинув ногу на ногу. Его огромная фигура — метр девяносто семь чистых мышц — доминировала над пространством. Рукава его рубашки были закатаны до локтей, обнажая черные плотные татуировки, выползающие из-под ворота на шею и покрывающие руки до самых запястий.

Роман медленно затягивался сигаретой. Густой, серый дым плавно вырывался из его губ, тая под потоком ложи. В другой руке он лениво покручивал стакан с виски, лед в котором тихо звякал в такт басам.

Рядом с ним сидел его лучший друг, Влад Исаев — сухопарый, циничный парень с вечной ухмылкой на бледном лице и холодными глазами дельца — лениво стряхивал пепел свое сигареты в хрустальную пепельницу, переговаривая с кем-то из местных авторитетов.

Влад был единственным, кто знал, откуда у Ромы берутся шальные деньги на покупку новых фитнес-центров. Крипта, серые схемы по обналичиванию, транзит запрещённых веществ через подставные склады — Валеватый не брезговал ничем, что пахло быстрой наживой и властью. Но даже Влад не подозревал, какая чёрная гниль медленно разъедает разум его друга изнутри.

— Посмотри на ту, что на третьем пилоне, — лениво кивнул Влад, затягиваясь сигаретой. — Хороша. Ноги бесконечные.

Роман медленно перевёл взгляд ледяных голубых глаз на сцену.

И замер.

Сигарета в его пальцах застыла в миллиметре от губ. Лола на сцене как раз медленно опускалась в глубокий эротичный партер, выгибая спину. Её бёдра двигались идеально в такт тяжёлому биту. Это не была похоть в чистом виде — это был мгновенный, парализующий укол глубокой, нарциссической одержимости. Его внутренний зверь, тот самый, что по ночам отзывался на имя Егор, глухо зарычал в глубине подсознания.

«Хочу. Моё»

Роман медленно затянулся снова, не сводя тяжёлого взгляда с девушке в чёрной маске.

— Узнай, кто она, — не оборачиваясь к другу, глухо, с трудом сдерживая вибрирующее напряжение в голосе, произнёс он.

Влад хмыкнул, выдыхая дым через нос?

— Она не общается с клиентами, Ром. Лола — местная недотрога.Танцует, забирает деньги и уходит. Маску не снимает никогда.

— Мне плевать.

— --------------

Камилла

В середине смены я мельком заметила, как администратор — Роза кивнула мне из-за кулис. Такой короткий, почти незаметный жест: «подожди после номера». Я не придала этому значения. В «Eclipse» вечно что-то случалось: забытый реквизит, перепутанные слоты, чей-то срочный звонок. К концу выступления я уже не думала ни о чём, кроме того, как бы поскорее снять туфли, которые к этому часу казались свинцовыми, и умыться.

В ту ночь я получила рекордные чаевые. Когда я спустилась со сцены и подошла к Розе, она протянула мне конверт, в котором лежала пачка крупных купюр.

— Тебе. Чаевые. От одного гостя.

Я приподняла брови.

— Кто?

Она пожала плечами.

— Аноним. Сказал, что ты этого заслуживаешь, — улыбнулась Роза, но в её улыбке не было тепла.

Без записки. Без имени. Только холодный, демонстративный, невероятно дорогой жест чужого превосходства.

Я приоткрыла край конверта. Внутри лежала пачка новеньких купюр. Сумма внутри была слишком большой, чтобы быть случайной. Кто-то не просто оценил танец — кто-то выделил меня.

Я сухо хмыкнула, сдержанно кивнула Розе, спрятала конверт на самое дно сумки и пошла в гримёрку смывать с лица косметику. Мне было абсолютно все равно, какой очередной богатый ублюдок решил поиграть в щедрого покровителя.

Если бы я тогда знала, к чему это приведёт, я бы встретила этот вечер чемоданом у двери, чтобы уйти в никуда, позволив городу спать, пока я навсегда исчезаю с его карты.

Глава 4. День без Лолы

Камилла

Я проснулась и несколько секунд лежала, не открывая глаз, прислушиваясь к гулкой тишине. И тут меня накрыло внезапным, почти невесомым облегчением: суббота.

Выходной.

Никаких смен в «Eclipse», никакой Лолы, никакой необходимости заталкивать себя как можно глубже в темноту, чтобы чужие глаза не дай бог не дотянулись до настоящей меня. Сегодня можно быть просто Камиллой.

За два года работы в клубе я привыкла к этому ритму: ночные смены, лекции, снова смены. Но иногда, особенно по утрам после тяжёлой недели, меня накрывало ощущение, что я живу на износ. Кира говорила, что это называется «эмоциональное истощение». Я предпочитала не думать об этом. Я просто вставала и шла дальше.

Впрочем, сегодня утром я позволила себе не вставать. Просто лежала, слушая, как за стеной сосед двигал стул – его утренний ритуал. За окном проехал троллейбус – гудящий, тяжёлый, с шипением пневматических дверей. Потом ещё один.

Моя студия была крошечной – одна комната, кухня, совмещённый санузел. Хоть и съёмная. Но сейчас она была моей. Стены, которые я сама покрасила в светло-серый, полка с учебниками, которую так и не прибила ровно, и фикус на подоконнике, который вопреки всему не умирал уже полтора года. Я назвала его Леон. Он держался. Как и я.

Сумка, на самом дне которой лежал тот самый конверт, стояла у двери. Вчера всё было как обычно: музыка, свет, чужие глаза, а после — Роза кивает из-за кулис, протягивает конверт: «Тебе. От гостя. Аноним». Сумма была больше обычной — это я успела заметить, не пересчитывая. Но разбираться, кто и зачем, сил уже не было. Хотелось только снять туфли и просто выдохнуть.

Теперь — утро. Конверт там. Лежит. И я абсолютно не понимаю, что с ним делать дальше. Не потому, что страшно или жутко. Просто… непривычно. Словно в твой давно выверенный маршрут вдруг вставили лишнюю остановку, и ты не понимаешь, зачем она тут, но и сойти негде.

— Ладно, — сказала я вслух пустой комнате, проверяя, насколько ровно звучит собственный голос. — Пусть пока полежит. Сегодня я не хочу о нём думать.

Я села на кровати и сладко потянулась. По спине пробежала приятная волна — тело само радовалось тому, что ему не нужно никуда спешить. На кухне было тихо, и эта тишина впервые за долгое время казалась уютной, а не давящей. Я сознательно отказалась цепляться за тревожные мысли. Сегодня у меня было законное право просто выдохнуть.

Телефон на тумбочке коротко пискнул. Сообщение от Киры:

«Я уже у твоего подъезда. Если ты сейчас напишешь „ещё пять минут“, я войду сама, потому что у меня есть план, и он не терпит промедления».

Я невольно улыбнулась, набрав ответ:

«Какой ещё план?»

«План „вытащить тебя из собственной головы и закинуть в нормальную жизнь“. Одевайся. Через три минуты я звоню в дверь. Не откроешь — начну петь прямо на площадке. А ты знаешь, я пою так, что голуби с карнизов падают без сознания!»

Через две минуты я уже стояла в коридоре, натягивая свитер и тихо смеясь. Кира действительно позвонила ровно через три минуты. Она ворвалась в квартиру раскрасневшаяся от холодного ветра, с двумя бумажными стаканами в руках, будто принесла с собой немного бодрости на двоих.

— Я взяла тебе бамбл! — торжественно объявила она, вручая мне стакан. — Только лёд, кофе и сок. Без сиропа, как ты любишь. И да, я стояла над бариста и следила, чтобы он не схитрил и не плеснул туда хоть каплю сладкого. Я смотрела на него так, будто у меня рентгеновское зрение и я вижу каждую молекулу сиропа. Он смотрел на меня как на сумасшедшую!

Я сделала большой глоток. Горько-кислый прохладный вкус обжёг язык, и внутри что-то окончательно встало на свои места. Не «всё идеально», нет. Просто «прямо сейчас – нормально».

— И какая у нашего отряда миссия? — спросила я, застёгивая куртку.

Кира хитро прищурилась, и её рыжие кудряшки взлетели, как будто даже они хотели участвовать в этом плане.

— Миссия «Забыть, что где-то существуют клубы, маски и чужие дурацкие взгляды». Сегодня мы делаем только то, что не имеет абсолютно никакого практического смысла. Только чистое, беспримесное веселье!

— Звучит как приговор, — сказала я, но уже улыбаясь.

— Это и есть приговор. Тебе – к нормальной жизни. Без обжалования.

— --------------

Октябрьский Минск всегда казался мне нарисованным простым карандашом. Серые многоэтажки, серые израненные кроны деревьев, серый влажный асфальт, блестящий от бесконечной измороси. Этот город не пытался кому-то понравиться, и именно за это я его любила. Он был равнодушным, огромным и давал главное — редкую возможность затеряться в толпе.

Мы пошли не спеша, просто по улицам, где субботний город ещё не успел стать шумным. По проспекту Независимости тянулись прохожие – кто с собакой на поводке, кто с пакетом из магазина, кто с коляской, которую приходилось толкать через лужи, не жалея обуви. Улица не суетилась. Дышала – глубоко и ровно.

Ветер упорно путался в огненной гриве Киры, и она каждый раз отмахивалась от него, как от назойливого поклонника:

— Ну всё, хватит! У меня и так тут ураган пятой категории, не надо мне помогать!

Я смеялась, и этот смех прорывался изнутри так легко и просто, что мне даже становилось неловко. Словно я слишком долго запрещала себе смеяться вот так – без оглядки, без ожидания удара в спину.

— Когда ты последний раз гуляла? – спросила Кира, перепрыгивая через лужу.

Я задумалась. Честный ответ был – не помню.

— Давно.

— Вот. Поэтому мы гуляем. Куда глаза глядят. Без плана, без маршрута, без конечной станции.

Мы свернули с проспекта во дворы – там было тише, и старые клёны закрывали небо рыжими, рваными кронами. Мокрые листья прилипали к подошвам, и каждый шаг сопровождался тихим, влажным шлепком, будто дорога отмечала каждый наш шаг.

В какой-то момент мы забрели в старый тихий сквер, где у детской площадки стояла покосившаяся карусель. Она выглядела так, будто её забросили здесь лет десять назад, но всё ещё упорно надеялась, что кто-нибудь придёт и раскрутит её. Краска на поручнях облупилась до чёрного металла, а деревянное основание покрылось мхом – зелёным, пушистым, почти живописным в своей заброшенности.

— Спорим, она крутится, — заявила Кира, подходя к карусели и хватаясь за ржавый поручень.

— Кира, ей лет сто. И она наверняка давно уже приросла к земле.

— Приросла — не приросла, мы не сдаёмся без боя.

Я покачала головой, но подошла и взялась за противоположный поручень. Он был ледяным. Я почувствовала это даже сквозь перчатки – металл, который годами не видел тепла. Мы толкнули. Карусель тяжело скрипнула, застонала, будто обиделась, что её потревожили, но… поддалась. Медленно, неохотно, но поехала по кругу.

— Видишь! — радостно крикнула Кира, когда мы сделали первый полный оборот. — Она живая! Просто ей нужно было, чтобы кто-то в неё поверил!

Мы запрыгнули на неё и кружились до тех пор, пока не закружилась голова, а смех не стал громче ветра. Мир вокруг смазался в полоски серого, рыжего и зелёного, и на несколько секунд я перестала быть кем-то. Просто телом, которое летит по кругу и смеётся.

Когда карусель наконец остановилась, мы опустились прямо на мокрую скамейку рядом, пытаясь перевести дыхание. У Киры раскраснелись щёки, глаза заблестели, и она выглядела, будто ей снова десять лет и в мире нет ничего важнее этой карусели и подруги рядом.

— Знаешь, что самое классное в таких днях? — сказала Кира, запрокинув голову и глядя в серое небо, где медленно плыли рваные облака. — В такие дни можно быть просто человеком. Просто сидеть, болтать и вообще ни о чём не переживать.

Я кивнула.

И в этот момент я вдруг осознала, что правда не думаю про конверт. Не специально, не «запрещаю себе», а просто потому, что старая карусель, ледяной ветер и Кира вытеснили эти мысли на самый край сознания, где они сидели тихо и не смели мешать.

— --------------

Потом мы забрели в крошечный винтажный магазинчик во дворах. Там пахло старыми книгами, сушёными травами и древесной пылью. На полках пылились странные вещи: пожелтевшие открытки, чашки с отбитыми ручками, книги на немецком языке и мягкие игрушки, которые выглядели так, будто их любили слишком сильно.

Кира тут же схватила плюшевого енота без одного глаза и с перекошенной мордой.

— Он будет нашим официальным талисманом, — строго заявила она. – Посмотри на него. Он видел жизнь. Он знает, что бывает паршиво, но всё равно улыбается.

— У него не улыбка, Кира, у него шрам на морде и перекошенный рот.

— Тем лучше. Зато он искренний. Настоящая вещь – она всегда чуть сломанная. Идеальные – они фальшивые.

У меня внутри что-то кольнуло. Мама когда-то говорила почти то же самое про свою треснувшую чашку. Я посмотрела на енота. На его единственный стеклянный глаз, потускневший от лет, на шов на животе. У него была история. Как у куклы, которую мама сшила мне в детстве. Как у меня. Сломанная, но настоящая.

Мы купили енота за смешные три рубля, вышли на улицу и пошли дальше. Болтали о пустяках: о том, что у нового чая в университетской столовой вкус мыла, о том, как преподу по психологии стоит выдать премию за способность усыпить аудиторию за три минуты, и о том, как смешно выглядит человек, который пытается быстро идти по лужам и не пролить кофе, налитый до самых краёв.

— А ещё, — Кира понизила голос до театрального шёпота, — я вчера узнала, что наш декан танцует в клубе по пятницам. С такими движениями, будто он лягушка на горячей сковородке.

— Откуда ты знаешь?

— Источник засекречен. Но поверь мне – эта информация, которая изменит твою жизнь. Ты больше никогда не сможешь смотреть ему в глаза без того, чтобы не представлять его на танцполе.

Я засмеялась так, что чуть не споткнулась о бордюр. Кира самодовольно кивнула – цель достигнута, пациент улыбается, миссия выполняется.

У лотков с уличной едой Кира заявила:

— Сегодня мы нарушаем все законы диетологии. Едим то, что вкусно, а не то, что полезно.

— Договорились, — с готовностью согласилась я.

Мы стояли у лотка и ели обжигающе горячие бутерброды с расплавленным сыром и грибами. Сыр тянулся длинными нитями, и Кира каждый раз прикусывала их с таким сосредоточенным видом, будто решала уравнение. И это было так по-простому, так тепло, что я физически ощутила, как с моих плеч сползает тяжёлый, невидимый панцирь, который я носила, не снимая последние годы.

— --------------

К вечеру мы вернулись ко мне в студию. Квартира была маленькой, но сегодня она казалась настоящей крепостью — местом, куда не способны дотянуться чужие взгляды и неясные конверты.

Кира тут же устроилась на диване, обняв нашего одноглазого енота.

— Вот теперь мы дома, — заявила она, устраиваясь поудобнее. — Сегодня мы устраиваем вечер «ничего не решаем». Будем смотреть что-нибудь глупое, смеяться над самыми плохими шутками и есть то, что хочется.

Мы включили старый комедийный сериал, который обе терпеть не могли, но который почему-то всегда заставлял нас смеяться до слёз. Я сидела, поджав ноги, и впервые за долгое время чувствовала, что мне не нужно никуда спешить, не нужно ни перед кем оправдываться, не нужно быть кем-то, кроме себя.

— Знаешь, — тихо сказала Кира, не отрывая взгляда от экрана, — иногда самое сложное — это разрешить себе выдохнуть. Не думать, не анализировать, не искать подвох. Просто сказать: «Сегодня я отдыхаю».

Я посмотрела на её профиль в полумраке комнаты и тихо произнесла:

— Спасибо тебе. За то, что вытащила меня.

Кира пожала плечами, но в её глазах вспыхнуло столько искреннего тепла, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Всегда, Ками. Я всегда буду тем человеком, который притащит тебе бамбл и заставит тебя крутить ржавую карусель. Даже если она не крутится. Особенно если она не крутится.

Мы досмотрели серию, потом ещё одну, а потом просто сидели в тишине, слушая, как за окном шумит вечерний Минск. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, проехал чей-то автомобиль, залаяла собака – и всё это звучало как далёкий, безопасный шум чужой жизни, который не имел к нам никакого отношения.

Когда Кира уснула прямо на диване, свернувшись калачиком и уткнувшись носом в плюшевый бок енота, я аккуратно укрыла её пледом. Постояла ещё пару секунд, разглядывая её спокойное, беззаботное лицо. Во сне Кира выглядела ещё моложе. Просто рыжая девочка на чужом диване, которая весь день пыталась спасти меня.

— Спасибо.

Я легла на свою кровать, закрыла глаза и впервые за долгое время уснула без тревожных мыслей, без образов полутёмного зала, без ощущения чужого взгляда. Просто уснула, зная, что рядом есть кто-то свой.

— --------------

Утром, когда первые лучи солнца пробились сквозь занавески, я открыла глаза и на секунду забыла обо всём. Потом вспомнила про конверт в сумке. Не стала ни злиться, ни пугаться, ни выстраивать сложных психологических гипотез. Просто подумала: «Ну, лежит и лежит. Пусть пока будет».

Я улыбнулась уголком губ. Сегодня мне вполне хватало, что Кира мирно спит на диване, енот смотрит на мир своим единственным стеклянным глазом, а на столе стоит недопитый вчерашний кофе. И прямо сейчас этого было более чем достаточно.

Глава 5. Цена прикосновения

Камилла

Выходные с подругой пролетели мгновенно. А за ними пришёл серый понедельник – не помню даже, как прошёл. Я двигалась на автомате, будто кто-то поставил у меня внутри режим «энергосбережение» и теперь я работала на остатках заряда.

В памяти остались обрывки: скрип мела по доске, запах кофе в аудитории, чьи-то чужие голоса, сливающиеся в ровный гул.

Кира пыталась вытащить меня из этой прострации: подсовывала шоколадку, шептала что-то про преподавателя, который снова перепутал даты, рассказывала про младших братьев, которые устроили дома мини-революцию против уборки. Я кивала, слушала, иногда даже вставляла пару слов, но всё это было как через толстое стекло. Реальность казалась приглушённой, будто кто-то убавил яркость. Я чувствовала себя отвратительной подругой. Обязательно нужно будет отплатить ей чем-нибудь хорошим.

После — снова дорога в клуб, где реальность становилась чуть более резкой, но при этом какой-то ненастоящей, будто я смотрю на всё это со стороны.

Кое-как я добралась до дома вечером. Сил не осталось даже на то, чтобы снять уличную одежду. Я просто упала на кровать, уткнулась лицом в подушку и провалилась в сон – тяжёлый, без сновидений, такой, когда утром не сразу пронимаешь, где ты.

— --------------

Вторник начался так, будто кто-то наконец-то убавил громкость у этого бесконечного шума в голове. Я проснулась чуть раньше обычного, и вместо того, чтобы лежать, пялясь в потолок, я вдруг поймала себя на мысли, что хочу сделать что-нибудь приятное.

И я сделала. Забежала в нашу любимую кофейню – ту самую, где бариста уже узнавал меня по походке. Взяла бамбл – как я люблю и какао для Киры. Хотелось порадовать её хоть немного – так же, как она каждый день радует меня.

Когда я вошла в аудиторию, Кира уже сидела на нашем месте, листала конспект и одновременно пыталась укротить свои кудряшки – безуспешно, конечно.

— Это мне?

Я на секунду выдержала паузу, а потом нарочно сказала с самым серьёзным видом:

— Нет, я себе два купила.

Кира посмотрела на меня широко распахнутыми глазами, в которых мелькнуло сначала недоумение, а потом – обида, тут же сменившаяся весёлым возмущением.

Я не выдержала и рассмеялась в голос.

— Ну конечно тебе! – сказала я, всё ещё хихикая.

Кира фыркнула, но тут же расплылась в улыбке.

— Очень смешно, – пробормотала она, закатывая глаза. — Ты чудо, — выдохнула она, обхватив стаканчик обеими руками. – Я сегодня вообще не выспалась. Меня как будто собрали и принесли.

— Тогда будем держаться друг за друга, чтобы не упасть.

Пары шли, на удивление, легко. На этот раз я не просто кивала и улыбалась, когда Кира пыталась меня развеселить. Сегодня я сама искала поводы для смеха. Когда преподаватель с гордым видом вывел на экран презентацию с гигантской опечаткой «психопаты высшей категории» вместо «психологи», я наклонилась к Кире и прошептала: