Тень ее третьего имени

Когда Тео сел рядом, я уже пережила все: принятие, панику, десятки вариантов, что он хочет предложить, онемение в ногах, вновь принятие.

– Тео, говори.

Мне стало смешно от собственной интонации. Произнесла так, будто мне уже было нечего терять. Слишком обреченно.

Он посмотрел мне в глаза, блеснул искрами в карем переплете. Улыбается. Но сам не свой.

– Послушай. – Он взял меня за руку, накрыл ладонью. Мой личный инстинкт побудил тут же накрыть ее сверху своей.

– Твой роман может стать голосом нового поколения. В 2017 году подростки готовы на все ради того, чтобы наслаждаться своими страданиями в моменте. Кайфовать от свободы. Эстетика небрежности, да? Мутные фотографии, словно снятые на ретро-фотоаппарат, одежда с романтическими слоганами о жизни, праве на ошибку. Тяга к путешествиям. У тебя это все есть. И ты можешь стать известной.

В душе затеплился огонек. Но я втаптывала его обратно, к волнению и беснующимся нервам. Потому что сейчас вот-вот все обломается.

– Сюжет, твои идеи, стиль – все подходит и может быть коммерчески успешно. Проблема лишь в том. – Тео стал складывать салфетку. – Что ты мыслишь слишком взросло для молодежной аудитории, а для взрослой – решаешь не те запросы. Если бы мы могли сделать твою героиню менее философской, не поднимающей сложные вопросы о работе бессознательного, природе выбора и экзистенционального кризиса, больше свойственному людям за тридцать пять, добавить размышлений о том, что волнует подростков: депрессия, поиск себя, невзаимная любовь, то можно было потом презентовать тебя как голос поколения. Понимаешь? Твой имидж подойдет. Главное, быть…

– Потупее, да? – взорвалась я. – Какое лицемерие, Тео. Твой дом переполнен классикой, шедеврами литературы! А ты, надо же, хочешь изменить издательский мир, выпустив усредненное чтиво с претенциозными надписями на обложке!

– Оди…

– Ну? Что еще?

– Я могу предложить тебе другой вариант. Оставить этот роман, как он есть, но издать позже, после череды других, более понятных аудитории, книг. Если ты согласишься написать что-то молодежное, понятное, но со своим огнем…

– Класс! Потрясающе, Тео, супер. Решил выебать меня еще и как автора?

– Возьми себя в руки, Одиллия. Я предлагаю тебе аванс, хорошие

деньги, карьеру. Ты можешь стать звездой…

– Да пошел ты, урод!

Я перевернула чашку, разбила стекло об стол, прямо на его дорогущие брюки. Уебок!

– Стой, Оди, подожди, – встал вслед за мной он, на ходу вытирая салфеткой штаны. Надеюсь, у него будут ожоги.

– Ты мог все раньше сказать, а не поступать как мразь! Да после того, что было, все вообще должно быть по-другому! Знаешь, что, ты типичный американец, давно им стал, в твоей голове лишь цифры. Ты не стоишь ни дружбы, ни любви! Ты продажный!

Святая Дева Мария, благодарю. Я ухожу, злорадствуя от его боли. Пусть эта правда гложет его по ночам. Потому что страдания – единственное, чего он стоит.

Я побежала вниз по Ливингстон Стрит. Куда, зачем, мне просто надо быть дома. Обдумать все, попытаться писать или вообще послать весь этот мир к черту. Боже, дай знак. Куда и зачем. Как и когда. С кем…

Телефон стал вертляво вибрировать в сумке. Надеюсь, не мать. И не папа. Никто. Так, ошибка.

Не ошибка. Нет. Это был знак, которого я так просила.

Ривер.

Сердце взлетело к трахее и тут же упало к ребрам. Я и забыла, что просила его приехать ко мне.

– Привет, я в Нью-Йорке. Помню, ты говорила, что любишь "OneRepublic". Я достал нам билеты на их концерт сегодня вечером.

– Серьезно? В Форест Хиллсе?

– Да, оставалось как раз два места на танцпол. Я решил, это знак.

Как мило. Знак. Я улыбнулась в небо за эти трогательные совпадения. Вся злость на несправедливость разом ушла. Сердце налилось предвкушающим трепетом.

– Где ты живешь? Я могу подъехать.

Подъезжай. В мой маленький домик у платанов, с качелями, холодильником пива и выходом на крышу, где вид на автострады и мосты. Приезжай, будь со мной. Будем вместе смотреть туда, за горизонт, где мигают огоньки свободы. Будем наслаждаться тем, что можем быть самими собой. Что никто никогда этого забрать не сможет.

Глава 4. Распаковка детских травм

Born to die – Lana Del Rey

«Ты сможешь сделать так,

Чтобы я почувствовала себя

как дома,

Если я скажу, что ты мой?»

Ривер

Я решил переслушать песни «OneRepublic», пока ехал в автобусе из Финикса. Каждое название трека заставляло вздрагиватьсердце, отражало всю суть моих волнений. «All The Right Moves», «Counting Stars», «If I Love Myself», «If I Lose Myself»…

Мне вновь стали вспоминаться те три дня. Я, как восточный ветерок, она – как типичный ковбой из вестерна. Я вел ее за собой, чтобы она оставляла искры на полосах дорог. Чтобы горела еще неистовее. Оди везде найдет риск, даже в тишине окрасит воздух безумием.

Мне казалось, я знал ее тысячу лет. Что мы увиделись еще при рождении, когда-то давно и теперь, запутавшись, встретили друг друга, чтобы все понять. Вспомнить о том, кто мы.

В Нью-Йорке я взял на прокат байк. Но сразу ехать в Квинс – подобно суициду. Ни одно хорошее приключение не начинается без похода в бар. Желательно, самого беспонтового. Я почему-то знал, что на въезде в Квинс место как раз только таким, хотя ни разу не был в этом районе. Но так-то и лучше. Хотелось разбудить в себе дух игры. Дать случайности проявить себя.

Ветер заблудился в волосах. С силой уводил их в стороны от лица, нашептывал, минуя рев колес, что происходит нечто судьбоносное. Я там, где должен быть, и избежать этого не было шанса. Хватит себе врать. Эти искорки в груди – лучшее чувство в жизни. Ради них стоит жить. Даже если потом они разрастутся до пламенных звезд и начнут сиять, пожирая собственное топливо.

Помню, как рассказывал о цикле жизни Солнца. Мы тогда полулежали на камнях, ночью, на краю обрыва. Я сказал, что ночь – мое любимое время из-за того, что зажигаются огоньки у горизонта. Она тут же повернулась ко мне. С крыши ее дома открывается вид на вереницы дорог, и Оди тоже разглядывает их перед сном. Так же, как и я, гадает, что на звездах. «Они живут за счет реакций в ядре. Одни вещества горят и превращаются в другие. А дальше – интрига. Либо однажды они взорвутся, либо просто поменяют структуру». Оди такой расклад пришелся по душе. Все или ничего – ее философия. Но, как по мне, в этом слишком много драмы. Искорки на душе, как и звезды, красивы лишь издали. Но это лишь термоядерное топливо.

Конечно, я влюблялся. За двадцать три года иначе никак, особенно, когда знаешь, что за твое смазливое личико тебе простят все. Многое. Даже противоречия в душе, на которые не находится ответов. Да, я люблю тебя. И я хочу сбежать. Классика. Я долго пытался перестать причинять людям боль, поверить, что моя жизнь не сложится так же, как мамина. Что любовь меня не разрушит, не заберет у самого себя. Я собирался бегать от нее всю жизнь, но от судьбы не убегут даже звезды.

Заправки и лес, заправки. Будет чудом найти здесь хоть один приличный бар. Да хотя бы неприличный. Пришлось заезжать в Квинс. Узкие дорожки, маленькие домики, семьи с колясками, гуляющие вдоль проезжей части. Странно, что Оди всюду носит с собой нож. Жизнь в Квинсе напоминает полноводный журчащий ручеек в месте, где никогда не происходит ничего по-настоящему страшного. Смог бы я жить здесь? Видеть каждый день одни и те же стены, ходить на работу, как нормальные люди, одним и тем же путем.

Любить одного человека. Родители, кажется, смогли. Остепенились, развели свою ферму, открыли бизнес. Но глядя на Рея и мамины срывы, я понимаю, что гармония в нашей семье – вещь приходящая, и на плаву ее во многом держат улыбки соседей, природа, солнечные лучи и наши традиции.

Нет, не поеду в бар. Не собираюсь я быть идеальным парнем без глупых шуток и с образцовой уверенностью в голосе. Я – это я. Сейчас остаться собой, значит признать свою слабость. Все отпустить. Я все равно уже ничего не решаю.

И я поехал к ней. К ее кварталу с рядом маленьких уютных домов, напоминающих типичные поселения бунтующих подростков. С флигелями на крыше, неровным забором и забавными табличками на входе. Я приготовился отдаться лучшему вечеру в своей жизни. Розовеющее небо обещало раскрасить его оттенками сбывшихся надежд и предвкушением чего-то нового. Я сбавил скорость, когда увидел ее. Оди стояла у последнего домика в ряду, привалившись к забору. Курила, не сводя с меня глаз. А как я подъехал, бросила сигарету в урну, что стояла много метров от нее. Попала прямо в цель, после чего направилась ко мне навстречу. В бежевой футболке «Brooklyn» под коричневой рубашкой в клетку она напоминала типичную героиню молодежного ромкома. Волосы вьются на ветру, расслабленный взгляд ищет повод для авантюры.

– Тебе не холодно, Оди? – с сомнением поглядел я на ее джинсовые шорты.

Она сложила руки на груди, приблизилась почти вплотную.

– Я только вышла. Весь день читала, так что мысленно я еще в «Маятнике Фуко».

Оди и вправду словно была не здесь. В свете золотистых лучей ее глаза казались порталом в мир странствий и грез. На дне нефритовой радужки с золотистой дымкой таились размышления, ответам на которые в книге так и не нашлось. Скованность враз ушла. Я почувствовал, что должен обнять ее.

– Иди сюда, – тихо проговорил я, протянув к ней руки. Минутное колебание, и Оди прижалась к моим плечам. Она, такая независимая, длинноногая брюнетка, рядом со мной становилась маленьким зверьком. В который раз я поблагодарил природу за свои 6,33 футов роста.

– Все хорошо? – спросил я ее.

Она молчала. Лишь вжималась щекой мне в грудь, пытаясь дышать как можно ровнее.

– Оди, – прошептал я.

Тишина. Минуты шли, а мы так и стояли у ее дома под песни птиц и шаловливые вскрики соседских детей. Я обнимал ее так крепко, как только мог, перебирая в голове догадки о том, что могло так сильно расстроить ее.

– Это из-за книги? – осторожно спросил я.

Оди глубоко вздохнула. Точно. Но больше от нее добиться я ничего не смог. Через пять минут она, наконец, позвала меня в дом. Мы двинулись по каменистой тропинке к двери, минуя небрежно стриженый газон, скромные клумбы и белые скамейки с ржавчиной на металлических завитках. Все выглядело как-то сиротливо, но, в то же время, по-своему, уютно. Качели с разноцветными подушками возвращали куда-то в детство, а рождественский венок над дверью словно переплетал собой миры. Несочетаемые грани характера Оди.

Я не так представлял ее дом. Думал, там бардак или незатейливая обстановка с набросанными друг на друга вещами. Но тут словно лесная библиотека сказочной нимфы. Всюду деревянные полки теплого оттенка. По ним скользит золотом солнце. Задевает корешки ветхих книг, современных, но сильно потрепанных – явно имеющих увлекательную историю их попадания сюда. И так каждая вещь. Хранит на себе эмоции.

Пока Оди резала нам сэндвичи, я плавно ступал вдоль шкафов, неумело обклеенных гирляндами, и чувствовал от них странное тепло. В этой небрежности таилось что-то настоящее, честное. Как и в статуэтках ангелов, фарфоровых часах с дельфином, циферблатом с маятником под куполом, вязанных игрушках, куклах, гипсовых рамках с блестками. Их ваял мечтательный ребенок с верой в чудо. Пластмассовые звездочки, бусины, пайетки на неровных контурах я бы рассматривал вечность, если бы не настороженный взгляд Оди. Она явно не привыкла к гостям и теперь перебарывала себя, позволяя мне свободно бродить у ее сокровищ.

– Это я перевезла из родительского дома, – заговорила Оди, когда я остановился у старой коллекции из Киндера. – Мать выкидывает все, что плохо лежит, а я не могу так легко расставаться с прошлым.

Я украдкой взглянул на Оди, но быстро отвести взгляд не смог. Волнистые волосы, смягчающие овал ее острого лица, прямой нос и плотно сведенные губы. Я залюбовался складками на них. Они испещряли подсохший слой матовой помады, становились более очерчены на миг, когда Оди уносилась вдаль, в воспоминания, делали губы похожими на бутон, а потом она возвращалась в реальность, и они исчезали. В ней словно боролись две стороны. Как и во мне. Сказать бы ей прямо, что я хочу все знать о ней…

– Прошлое – твой якорь или опора?

– Что?

Оди вскинула на меня глаза, словно ожидала услышать любой другой вопрос, но не этот.

– Оно пугает тебя или напоминает о настоящей тебе?

– Ох, Ривер… И то, и другое.

Печально улыбнувшись, она шагнула за арку, разделяющую просторную гостиную с закутком кухни. Послышался звон тарелок и плеск воды. Через пару минут Оди вернулась с тарелкой горячих сэндвичей и керамической кружкой с оленем. Подмышкой она зажимала красный металлический термос.

– Пойдем наверх, – уже веселее произнесла Оди, махнув головой в сторону лестницы.

Я взял у нее из рук посуду.

Пока мы поднимались, взгляд сам собой цеплялся за стены. Постеры с мотоциклистами, именитыми гонщиками и Техасскими пейзажами перекрывали штукатурку внахлест, изредка прерываясь индейскими амулетами, панно с перьями и нашивками на холстах с символикой спортивных клубов и крышками от пива.

– Ты же говорила, что снимаешь дом, как тебе разрешили обклеивать стены скотчем? Оди повернулась ко мне, закусив губу, едва сдерживая вкрадчивой усмешки.

– Ну… Я долго сдерживалась. До одного прекрасного дня. Я выпила все, что только можно, сходила с парнями на рок-концерт, и что-то пошло не так. Шаловливые ручки уже было не унять. Но папа пообещал, что обо всем договорится.

Мне казалось, что это не настоящий дом. Некая декорация для съемок фильма про Пеппи Длинный чулок, Тома Сойера или еще не придуманного персонажа – странника по звездам. Комната Оди словно вмещала в себя отдельную маленькую квартиру. Так дети строят из подушек дом и создают там свой мир.

Атмосферных вещичек на полках тут оказалось еще больше, чем внизу. На окне – шторы из шифона с восточной бахромой. Ветерок колыхал их об письменный стол и доносил до нас аромат лип с воздухом из того самого дня, когда я стоял в Аризоне на холме и каждой клеточкой души ощущал свое единство с Богом. Это проявлялось, как пробуждение ото сна. Связью со всем живым, с полным растворением с небом, песком, кактусами и рельефом скал, что раскинулся передо мной. Как и тогда, я дышал не легкими, а душой.

Оди тоже замерла рядом со мной. Несколько минут мы просто улыбались, смотря в окно, на горизонт, где в закате дня уже мерцали серебром фонари, а полосы машин светлячками струились вдаль. Я не мог найти для этого момента ни слова. А Оди и не планировала.

Она обошла меня и достала виниловый проигрыватель с полки. Весь в стикерах. А еще пластинку. Заиграла Лана дель Рей "Born to die".

«Прогуливаюсь по улочкам города,

Это случайность или так и было задумано?

Мне так одиноко пятничными вечерами,

Ты сможешь сделать так, чтобы я почувствовала себя как дома,

Если я скажу, что ты мой?

А я так и говорила, дорогой»

Оди подплыла ко мне в такт началу песни – словно резкому взлету птиц над морем. Сняла с меня шляпу и, чуть прикрыв глаза, изгибалась в талии, возносила руки над головой и утопала в себе. Хотела, чтобы я утонул вместе с ней. Ее ладони заскользили по моим предплечьям, потом сплелись в моих пальцах. Я шагнул ей навстречу.

Никакой романтики. Только правда нашего взаимодействия сквозит метафорой в золоте заката за сладкой ватой облаков, этими призывами к свободе, кайфу и напоминанием:

«Так что выбери свои предсмертные слова,

Ведь этот раз – последний,

Потому что ты и я,

Мы были рождены, чтобы умереть»

Ее фланелевая рубашка, чуть закатанная, мягкая, отдавала ветивером. Чем-то далеким и светлым. Пока Оди кружилась под нашими сцепленными руками, я закрывал глаза и вдыхал ее аромат. Уносился в другой мир, в детство, где все было относительно хорошо, где я ощущал то же, что и сейчас, когда искры мигали в воздухе.

Ей так шла улыбка. Едва заметная, отрешенная от всего происходящего и даже собственных мыслей. Казалось, мы оба канули в портал к той части нас, которая пришла в этот мир первой. Та, что никуда не спешила и ни с кем себя не сравнивала. Ничего не боялась и не верила, что в мире есть боль, разочарование, одиночество. А потом она решила спрятаться. Трещин на ее нежном покрове стало слишком много, и, чтобы спастись, она призвала тех, кем мы стали. Равнодушными, жесткими, уверенными в себе личностями. Но в себе ли? Или просто в напяленных масках?

Эти мысли стелились в моей голове фоном. Беззвучно. Они не нарушали той тишины в сознании, что так схожа с утром в лесу, где-нибудь на берегу озера или в горах, когда ты остановился на полпути к вершине.

«Была потеряна, но теперь обрела себя,

И теперь понимаю, что однажды была слепа,

Сбита с толку, будто дитя.

Пыталась заполучить все, что могла»

Лана пела для нас. Посвятила нам эти строки. Нам и всем тем, кто нашел своего человека, когда не ждал, и теперь хочет разделить с ним каждый миг жизни. Но я знаю, этот путь не будет легким, Оди. Потому что сейчас, когда мы прижались друг к другу и ищем тот же солнечный свет, что и на радужке, там, за подрагивающими бликами зрачков, мы видим в них не только умиротворение, но и боль. Она там, самым первым слоем.

«Давай дадим волю чувствам, не думая о последствиях,

Позволь поцеловать тебя под проливным дождем,

Ты ведь любишь, когда твои девочки сходят с ума,

Так что выбери свои предсмертные слова,

Ведь этот раз последний»

Наваждение. Бриз в сердце. Нотки ветивера волной разгорячили воздух. Ее губы осторожно коснулись моих, плавно слились, обменявшись легким подрагиванием, прерывистым вдохом перед очередным поцелуем, затем еще и еще, затем следующим. Ее углекислый газ становился моим кислородом. Ее сердце билось об мое сквозь ребра.

Медленные обволакивающие движения губами все никак не обнажали языков, походили на робкие ласки школьников, что впервые пробуют на вкус любовь, ищут способ выразить ее. Но странно, я не ощущал себя идиотом. Хоть и привык целовать девушек с порывом, неистово. Но между нами с Оди сложилась странная связь. Мне показалось, что сейчас коснуться ее языка, впиться в губы сильнее, будет вульгарно, пошло, но я попробовал. Оди засмеялась и, открыв глаза, я увидел ее раскрасневшееся лицо и две искры в зрачках. Они заполонили собой обычно яркую радужку.