Зверь

Пока приятели бродили среди убогих бараков, местные обитатели разглядывали их с опаской и даже враждебно. Кто-то уже наверняка задавался вопросом, что привело сюда этих чужаков, сколько монет звенит у них в карманах и не пора ли с ними разделаться и прибрать к рукам их имущество. Доносо с опаской поглядывал на тех, кто, как стервятник, кружил вокруг. Он был безоружен и надеялся, что его форма внушает людям хоть какое-то уважение. А еще он надеялся на их суеверный страх из-за отсутствия у него одного глаза. Он любил повторять: «Никто не хочет встретить одноглазого»[6].

Наконец один из местных жителей решился подойти ближе.

– Что вы забыли в этой глуши?

– Мы ищем семейство Кабрерос.

Услышав знакомое прозвище, мужчина успокоился и даже попытался ответить любезно:

– Это вон там, в доме с побелкой.

Дом, стоявший неподалеку от бараков, был довольно крепким и выглядел симпатичным и ухоженным, как домики в андалузских деревнях. Он был не только побелен, за окнами даже виднелись горшки с геранью.

– Местные богачи, – заметил Диего.

Возле дома играли дети лет трех или четырех. Всего их было пятеро, двое щеголяли в чем мать родила. Доносо презрительно оглядел их единственным глазом.

– Богачи своих детей голышом во двор не выпускают.

Из дома с ведром воды вышла старуха и направилась в огород.

– Я ищу семью Кабрерос, – обратился к ней репортер. – Мне сказали, что они живут в этом доме.

– Здесь все Кабрерос. Скажите, зачем пришли, и я скажу, кто вам нужен.

– Мы ищем тех, кого с месяц назад наняли играть в Мадриде. С ними была девочка, Берта.

– Та, которую убил Зверь? Мой внук Балтасар знал бедняжку. Говорил, она пела не хуже цыганки.

Старуха ушла в дом, не предложив им войти и ни слова не сказав о том, собирается ли позвать внука. Диего и Доносо вынуждены были ждать, надеясь, что она из тех, у кого за внешней суровостью скрывается доброта. Минут через десять на пороге появился Балтасар, молодой цыган чуть старше двадцати лет, высокий и стройный, но где-то потерявший кусок уха. Впрочем, даже это его не портило. На праздниках и в трактирах, где посетителей развлекают пением, он наверняка пользовался успехом.

– Кому это я тут понадобился?

– Меня зовут Диего Руис. Я репортер из «Эко дель комерсио».

– А ваш дружок – полицейский?

– Я – никто, считайте, что меня здесь нет. Поговорить с вами хочет он, – отозвался Доносо.

Балтасар рассказал, что Берта стала приходить к ним на праздники фламенко. Как-то раз она отважилась спеть, и все удивились, что пайя, не цыганка, способна петь так красиво. Девочка была симпатичной и бойкой, и они стали часто звать ее с собой.

– Она всегда умела развести богачей на щедрые чаевые. Проклинаю могилы предков той мрази, которая убила Берту.

– Говорят, это был Зверь.

– Тогда проклинаю могилы предков этого Зверя. Я слышал, девочке оторвали голову, как волки отрывают голову овце.

– Животные так не поступают. Они убивают от голода, а не ради развлечения. Но бедную Берту и других девочек убили для потехи. – Диего раздражало, что вину кровавого убийцы продолжают сваливать на животное, поэтому он ответил слишком резко. Однако такой тон не годился для доверительного разговора. – Извините, но мне даже вспоминать об этом больно. Я познакомился с отцом Берты, Хенаро. Дочь сказала ему, что в тот вечер, после выступления в богатом мадридском доме, за ней кто-то шел, когда она возвращалась домой.

– Мы всегда провожали ее до Серильо-дель-Растро и оставляли среди своих, чтобы не ходила по ночам одна. Но в тот раз – сам не знаю, как это вышло, – она отвлеклась, отстала и… Мы беспокоились, но на другой день нашли ее дома, в Серильо. Мне она тоже говорила, что испугалась и что кто-то преследовал ее ночью. Кто-то или что-то.

– Наверное, в ту ночь Зверь и наметил ее себе в жертвы. А где вы тогда выступали?

– На улице Турко, но потом нас пригласили петь на Каррера-де-Сан-Херонимо, в дом напротив винного магазина. Я хорошо это запомнил, потому что мы купили пару кувшинов вина перед тем, как подняться в квартиру. Дом был не из тех, в какие нас обычно приглашают, в нем было много книг и всего два жильца, молодой и старый – похоже, священники, – но заплатили они не торгуясь. Музыка им вряд ли понравилась. Думаю, они просто хотели, чтобы мы у них задержались.

– А кроме этих двоих в доме был кто-нибудь еще?

Дружелюбный тон Балтасара мгновенно переменился: цыган бросил презрительный взгляд на Доносо и Диего, словно угадав истинную причину их визита:

– Хотите свалить вину за то, что случилось с Бертой, на цыган? Верно? За этим и притащились в такую даль?

– Ничего такого у меня и в мыслях не было!

Диего попытался разубедить Балтасара. Он чувствовал, что мог бы получить от него еще немало ценных сведений, но парень не пожелал продолжать разговор и ушел, на прощание дерзко процедив сквозь зубы:

– Что вы еще скажете? Что цыгане заражают холерой колодцы? Это я уже слышал. Интересно, почему любого долгополого, стоит ему разинуть рот с амвона, объявляют святым? В этом городе они и есть главные сукины дети. Из-за них болезнь и распространяется. Не удивлюсь, если и смерть Берты на их совести.

Подобные слухи ходили уже несколько дней: дескать, священники и монахи, поддерживающие Карла Марию Исидро де Бурбона против Изабеллы Первой и королевы-регентши Марии-Кристины в так называемой карлистской войне, стараются сломить сопротивление Мадрида. И отравили воду в городе, чтобы заразить всех жителей холерой. Абсурдные слухи, которым верят невежественные люди. Но разубеждать кого бы то ни было оказалось бесполезно. Можно было хоть тысячу раз повторить, что холера пришла в Испанию из других стран и уже несколько лет косит людей по всему миру, но мадридцы с готовностью поверили слухам, обвинявшим Церковь, – вероятно глухая неприязнь к ней, которая давно росла и крепла, наконец достигла кульминации.

После этого Диего потащил приятеля на улицу Каррера-де-Сан-Херонимо, чтобы разузнать что-нибудь в доме, где жили те два священника. Он хотел поговорить с ними, расспросить о том, что казалось ему слишком необычным. Сам он, разумеется, был человеком терпимым и современным, но цыганское фламенко в доме священнослужителей даже ему казалось странным! У дома стояла повозка, кучер дремал на ко́злах. Диего резко свистнул в два пальца, и бедолага, подскочив от страха, проснулся.

– В этом доме живут два священника?

– Здесь в каждом доме живут священники, – меланхолично изрек кучер.

Доносо перешел улицу, чтобы заглянуть в винный магазин, о котором упоминал цыган. Хозяин сообщил ему, что многие служители церкви покупают здесь вино и лучшего места для торговли, чем улица, застроенная монастырями, он бы и придумать не мог.

– Да, этих двоих, молодого и старого, я помню. Одни из немногих, кто в мою лавку не захаживает. По-моему, у них квартира в этом доме. Домовладелец живет внизу, спросите у него сами.

Они постучали дверным молотком, из глубины помещения кто-то протяжно отозвался: «Иду-у-у!»

Дверь открыл сутулый лысый человечек со скудной растительностью на висках. Он разглядывал посетителей сквозь стекла пенсне, едва не падавшего с кончика его носа. Хотя этот квартал облюбовали для себя служители культа, домовладелец явно был человеком светским.

– …Не живут, а жили в этом доме! – подчеркнул он, подняв указательный палец. – Оба умерли пару недель назад, и старый, и молодой. Холера пожирает всех без разбора. Даже падре Игнасио Гарсиа не пощадила.

Услышав это имя, Диего встрепенулся:

– Игнасио Гарсиа, специалист по лечению травами?

– И теолог. Что ни день, таскал домой какие-то книги о растениях, некоторые даже на латыни. Настоящий ученый. Но в последнее время обзавелся странными привычками. Однажды пригласил к себе цыган и музыкантов. А я-то считал, что уж если есть на свете люди, неспособные устроить такое буйство, так это дон Игнасио и его компаньон, падре Адольфо. Наверное, это холера мозги дурманит.

Диего пытался сложить из обрывков информации общую картину, но это ему никак не удавалось. В квартире, где выступали цыгане, жил Игнасио Гарсиа, теолог, ученый-травник, а еще именно его Морентин упомянул как арендатора ограбленной квартиры. Диего не понимал, какая связь может быть между смертью священника и его помощника и историей Берты.

– Вы не будете возражать, если мы осмотрим квартиру? – спросил Доносо.

Диего с трудом удалось скрыть удивление – несмотря ни на что, в глубине души его приятель все еще оставался стражем порядка. Домовладелец не придумал отговорки, чтобы отказать человеку в полицейской форме, и передал ему ключи от квартиры падре Игнасио. Он признался, что только и ждет, когда пройдет положенное время, чтобы туда, не боясь подцепить заразу, вошли уборщики и вынесли все, что там оставалось: тогда квартиру снова можно будет сдать.

– Я думал, ты всего лишь молчаливый участник маскарада, – пошутил Диего, когда Доносо вставлял ключ в замочную скважину.

– Только не воображай, что я вижу в твоем расследовании хоть какой-то смысл. Однако чем быстрее мы с этим покончим, тем быстрее сможем погреть кости в таверне. Ты уже должен мне пару рюмок за помощь.

В квартире оказалось множество книг, в основном по богословию и ботанике. На небольшой консоли была расставлена коллекция растений. Комнату, что находилась ближе к гостиной, занимал молодой падре Адольфо, во второй, побольше, жил падре Игнасио. Здесь до сих пор оставались следы погрома, сопровождавшего грабеж: валявшаяся на полу метла, перевернутый стул, выдвинутые ящики.

– Что они могли унести? Это были обычные воры? Или здесь искали что-то конкретное? – Доносо взял книгу в кожаном переплете. – Думаю, для знающего покупателя эти книги представляют ценность.

– Да, такая библиотека стоит недешево. Похоже, вор был необразованный и, скорее всего, квартиру ограбили случайно. Сейчас нередко обчищают дома тех, кто умер от холеры.

Доносо и Диего обыскали все углы, но ничего не нашли, да и трудно что-то найти, если не знаешь, что именно ищешь. Вдруг полицейский обратил внимание на стеклянный пузырек с какой-то красной субстанцией.

– А это что такое? Удобрение для цветов?

Диего открыл крышку и сунул во флакон палец. Поднеся его к носу, он уловил легкий запах железа.

– Пахнет как свернувшаяся кровь.

– Ты уверен? – Доносо взял у приятеля пузырек, понюхал и кивнул: – Кровь. Интересно, какого животного? И зачем священнику кровь?

Диего задумался: интересно, существует ли какой-нибудь научный метод, позволяющий определить, чья это кровь? Он спрятал пузырек в карман и решил сходить к молодому доктору Альбану и расспросить его, но потом передумал. Теолог Игнасио Гарсиа лечил травами. Возможно, в пузырьке вовсе не кровь, а какой-нибудь бальзам, и любой садовод сможет это подтвердить. Как ни горько было признавать, он, похоже, оказался в тупике. Наверное, лучше потянуть за другую ниточку, связанную с эмблемой в виде скрещенных молотов, которую нашли в горле Берты. В любом случае, что делать дальше, он решит завтра утром – сейчас на это просто нет времени. Сегодня пятница, и у Диего назначено свидание, из-за которого он всю неделю провел почти без сна.

15

Лусии казалось, что в новой одежде она выглядит нелепо, но возражать не решилась – наряд выбирала сама Львица. Шелковый бордовый лиф с черной отделкой намеренно оставлял открытой большую часть груди. Сзади болталось что-то вроде широкого хвоста, тоже из шелка. В таком виде, полуголая, она лежала на оттоманке. Колченогий Маурисио писал ее портрет. Он велел не шевелиться, и это было не трудно: она чувствовала себя, как зверек, замерший от яркой вспышки. Ее пугало то, что ожидало впереди.

– Раз уж я пишу портрет, могли бы разрешить мне лечь с ней первым.

– Будь ты хоть сам Веласкес, портрет не стоит таких денег. Если что-то не устраивает, проваливай, и дело с концом.

Неделю назад, выполняя свое обещание, Лусия вернулась в дом Львицы, и та объявила аукцион, который сегодня должен был наконец завершиться. Уже нашлось трое мужчин, готовых выложить за невинность Лусии немалые деньги. Они придут в три часа, чтобы осмотреть товар и принять участие в аукционе, после чего победитель удалится с трофеем в одну из комнат.

– В китайскую, самую лучшую. Я отдам тебе половину того, что за тебя заплатят, за вычетом расходов, конечно, – пообещала Львица.

– Это много?

– Больше, чем у тебя было за всю жизнь. Уж в таком-то наряде трудно не заработать!

Колченогий рисовал, а Лусия пыталась представить, что ждет ее через несколько часов. Нет, лучше думать о деньгах, которые она получит: можно будет купить еды для Клары, мяса и фруктов, одежду. Около прачечных на реке продавали вполне приличные вещи – владелицы иной раз отказывались от них из-за какого-нибудь неотстиравшегося пятнышка. Нужно будет только хорошенько поторговаться, чтобы сэкономить денег на билеты в экипаж, который увезет Лусию и Клару из Мадрида – скорее всего, на юг, туда, где, говорят, есть море. Там, вдали от большого города, от холеры, от вездесущего великана, они с сестрой начнут новую жизнь.

Колченогий показал Лусии законченный портрет, и она не смогла скрыть восхищения. Под кистью безобразного человека родилась прелестная картина. Да, это была она, Лусия, хоть и намного красивее, чем в жизни, и не такая испуганная.

Желающих поторговаться и стать у Лусии первым, оказалось пятеро. Все они казались богатыми людьми. Львица и Дельфина, мать Хуаны, велели Лусии с улыбкой прохаживаться между столами и не возражать, если у кого-то из пятерых окажутся слишком длинные руки и он захочет пощупать ее, прежде чем расстаться с деньгами.

– Пусть трогают, и только. Если захотят большего, пусть раскошеливаются.

На Лусии был все тот же откровенный наряд, в котором с нее писали портрет. Она неспешно бродила между столиками, не избегая, как советовала Львица, встречаться с мужчинами взглядом. В их глазах она видела вожделение и алчность, за которыми, однако, угадывались стыд и даже чувство вины. Все они только и мечтали прикоснуться к ней, овладеть ею. И все же с каждым новым шагом она чувствовала, что пожиравший ее страх рассеивается. Она двигалась все увереннее, все решительнее, чувствуя странную внутреннюю силу, которой готовы были подчиниться пятеро мужчин. Им нужно только ее тело. Она вспомнила слова уличной женщины, помогавшей ей привести себя в порядок: «Единственное, что есть у нас, бедняков, – это наше тело». И даже если сегодня ночью один из этих мужчин им воспользуется, она все равно останется собой.

Забавно: все решают деньги и достанется она тому, кто выложит больше других. Однако соблазнить ее старался каждый: мужчины наперебой приглашали ее присесть к ним за столик, угощали шампанским, и чем больше она презирала их, тем более дерзкими они становились. Теперь Лусия не сомневалась в правильности своего решения, и упреки матери перестали звучать в ее ушах.

Наконец Львица поднялась на небольшую сцену и попросила Лусию встать рядом.

– Нечасто можно встретить девственницу такой красоты. С огненными волосами и на голове, и внизу. Я ей говорила, что здесь соберутся самые щедрые мадридцы, готовые заплатить лучшую цену за право стать тем мужчиной, которого она не забудет, сколько бы ни прожила на свете.

Довольно быстро выяснилось, что двое из пятерых закусили удила и готовы продолжать торговаться, когда прочие отступились. Один был в темном сюртуке и простой белой рубашке с коротким черным галстуком. Лусия мысленно назвала его Могильщиком. Он был высокий, худой, бледный, почти лысый и казался больным. Было трудно поверить, что при такой нездоровой внешности человек готов выложить огромные деньги за удовольствие. Второй был довольно молод и, пожалуй, даже недурен собой. Мужчина лет тридцати был одет как щеголь: жилетка из красно-черной набивной ткани, коричневые панталоны, черный фрак и широкий галстук. Лусии он напомнил одного из тех студентов, которых любил пощипать Элой.

Чтобы подогреть интерес претендентов, Львица велела Лусии посидеть на коленях у каждого, позволить им разглядеть товар получше. Она почуяла запах добычи и понимала, что цена может взлететь до небес. Победил Могильщик. За то, чтобы увести Лусию в китайскую комнату, он заплатил неслыханную сумму – пятьсот реалов.

Но прежде ее подозвала к себе Дельфина:

– Не волнуйся, все закончится быстро. Это просто один из клиентов, у тебя их будет еще много, и они не всегда станут платить такие деньжищи. Но и не всегда их будут отбирать так строго.

– Кто он, ты его знаешь?

– Наш постоянный клиент. Говорят, это настоятель какого-то монастыря, но точно не скажу. Никто на него не жаловался. Тебе повезло.

Китайская комната была обита шелком с изображениями горных пейзажей и изящных пагод. В одном углу журчал маленький фонтан. Напротив кровати на золоченых драконьих лапах красовалась белая фарфоровая ваза высотой чуть ли не с Лусию, в ней стояли синие цветы. Две вазы поменьше, слева и справа от нее, напоминали сказочных часовых.

Лусия спокойно дожидалась Могильщика. Войдя, он сел в широкое зеленое кресло с золотой отделкой:

– Надеюсь, меня не обманули и ты действительно девственница.

– Не обманули, сеньор.

– У меня было много девственниц, не меньше полусотни, но ты обошлась мне едва ли не дороже всех. Если ты соврала и я это обнаружу, то заставлю хозяйку вернуть мне деньги.

– Вам не о чем беспокоиться, сеньор.

Могильщик разделся: кожа у него оказалась бледная и морщинистая, как вспаханное поле. Он велел Лусии тоже раздеться и лечь, и она подчинилась. Она чувствовала себя полной идиоткой, вспоминая, как прохаживалась перед этими господами и воображала, что имеет над ними какую-то власть. На самом деле все было ровно наоборот.

Лусия думала о яркой птице – своей матери, которая порхала сейчас над ее головой, о волшебном фонтане, способном превращать камни в монеты, о тысячах путешествий, совершенных этой птицей по всему свету…

Наконец Лусия вернулась к действительности. Крови вытекло достаточно, чтобы ее первый клиент остался доволен. Пока она одевалась, в комнату вошла Львица. Прислонившись к косяку и упершись рукой в бок, она улыбнулась Лусии:

– Ты хорошо справилась. Клиент сказал, что, может быть, вернется. Вот твои деньги.

Лусия взволнованное пересчитала:

– Сто реалов?

– Ты должна быть довольна. Я ведь говорила, что здесь ты заработаешь больше, чем за всю жизнь.

– Но на торгах цена дошла до пятисот.

– Ты думала, это чистая цена? А шампанское, которое им подавали, а китайская комната, а одежда? Из остатка ты получаешь половину: сто реалов.

Спорить было бесполезно. Лусия чувствовала себя обманутой, но мадам была права: даже ста реалов она никогда не держала в руках. Сегодня Клара будет есть все, что захочет, пока не лопнет. А еще через несколько ночей Лусия соберет достаточно денег, и они с сестрой смогут сбежать из Мадрида.

Во дворе заброшенной спичечной фабрики, где несколько дней назад нашли приют Лусия и Клара, обосновалась еще одна бедная семья – Педро, Мария и их сынишка Луис. Их лачугу в Кристо-де-лас-Инхуриас тоже снесли, как и бараки в Пеньюэласе.

Увидев Лусию с полными котомками в руках, Клара вприпрыжку подбежала к сестре и стала делиться последними новостями о соседях:

– У них заболел мальчик. Они очень голодные. Я тоже. Целый день ничего не ела.

– Что ж, вам всем повезло. Я принесла еды.

– Где ты ее взяла?

Лусия сказала, что нанялась прислугой в один дом и что мясо, фрукты и мягкий хлеб, которыми была набита котомка, ей подарили господа.

– Мы ведь позовем их на ужин?

Лусия устало улыбнулась сестре. Ради этой еды ей пришлось спуститься в ад, но рассказать об этом она не могла. К тому же ей было приятно, что у нее такая щедрая сестра. В тяжелые времена доброта встречалась редко.

Она отправилась к соседям, устроившимся под навесом. Мария поила ребенка горячей водой, пытаясь вызвать у него рвоту. Лусия видела немало больных холерой и сразу поняла: ребенок уже не жилец.

– Хорошо бы сделать ему кровопускание, но пиявки везде закончились. Их не найдешь во всем Мадриде, и с каждым днем цена на них все выше…

Если не было пиявок, приходилось пускать кровь, вскрыв яремную вену. Делать это мог только врач, но найти бесплатного было не так легко. Однажды в Пеньюэласе Лусия стала свидетельницей варварского кровопускания: отец вскрыл дочери вену, но остановить кровотечение не смог, и вся семья в бессильном молчании наблюдала, как бедняжка истекает кровью. Народ продолжал верить в ничем не доказанную пользу пиявок лишь потому, что другой надежды на спасение не было.

Вечером, после непривычно сытного ужина, Лусия вспомнила все, что произошло с ней за день. Все случившееся мелькало перед ее мысленным взором, словно картинки из «волшебного фонаря»: одноногий инвалид, шелковый лиф, торги, китайская комната и Могильщик, нищие соседи, набросившиеся на хлеб, мясо и фрукты. Благодарность в их глазах и обреченный ребенок, сумевший проглотить только немного хлеба.

Лусия дала Марии несколько монет, чтобы та попыталась раздобыть пиявок.

– Откуда у тебя столько денег? – вновь изумилась Клара.

– Я же говорила, что нанялась прислугой в частный дом.

– И тебе так много платят?

– Ты забыла, что я даже камни могу превращать в монеты?

Клара недоверчиво смотрела на сестру. Потом улеглась рядом с Лусией и крепко обняла ее, но сестра повернулась к ней спиной, чтобы скрыть слезы. Лусия была крепким орешком, но события сегодняшнего дня пробили и скорлупу, и кожицу, добравшись до самого ядра – ее сердца и души. Она пыталась избавиться от наваждения, прогнать с помощью фантазии образы из китайской комнаты, но, едва подступал сон, обрывки воспоминаний снова будоражили ее, как будто только поджидали момента, чтобы причинить ей боль: потный, исступленный Могильщик вколачивает ее в матрас, хрюкает от удовольствия, выплескивает ей на ноги густую жижу. Странный, незнакомый запах.

Лусия старалась плакать молча. Она мысленно просила у матери прощения за то, что натворила, проклинала судьбу и крепко сжимала зубы, обещая, что не сдастся, что у нее хватит сил достичь цели. Четыреста реалов: именно столько ей нужно, решила она.

Маленькая Клара за ее спиной тоже не спала. Она слышала судорожное дыхание сестры, ее плач и спрашивала себя, почему Лусия так расстроена именно сегодня, когда нашла хорошую работу и принесла домой и деньги, и еду.

16

Как и предсказывала Ана Кастелар, найти ее дом оказалось нетрудно: Диего проходил мимо этого особняка на улице Орталеза довольно часто. Дом герцога Альтольяно впечатлял гармоничными строгими линиями – тихая заводь в выжженном холерой городе. Диего стоял перед широким парадным входом из гранитных блоков и разглядывал огромные окна и кованые балконные решетки бельэтажа. Он пока не решил, что делать: постучаться или бежать отсюда – смешно было надеяться, что такая молодая и богатая дама, как Ана, жена министра и ослепительная красавица, может питать к нему интерес. Но он понимал, что упустить представившуюся возможность было бы непростительной глупостью.

Дверь открыла горничная, которой едва исполнилось восемнадцать лет. Держалась она строго и избегала смотреть ему в глаза.

– Сеньора велела проводить вас в сад.

Диего редко доводилось бывать в таких роскошных домах. Почти невозможно было поверить, что в Мадриде существует особняк с таким безупречным садом. Возле фонтана, который в этот жаркий июльский день распространял приятную прохладу, был накрыт стол на две персоны. Под декоративной колоннадой, окружавшей сад, были расставлены большие клетки, в которых гомонили птицы: яркие попугаи, зеленушки, щеглы, степные жаворонки. Королевский павлин флегматично прогуливался по аллеям, равнодушный к тысячеголосому пению запертых в клетках птиц. Прямо напротив Диего замер азиатский фазан; он с подозрением уставился на репортера, как будто распознал в нем нежелательного гостя. Трудно было представить, что совсем не далеко от этого искусственного рая, сразу за каменной оградой, с каждой минутой все больше людей гибнет от холеры.

– Могу я предложить вам херес или вы предпочитаете шампанское?

– Шампанского, пожалуйста.

Горничная удалилась в дом и через несколько минут вернулась с бутылкой идеально охлажденного шампанского лучшей французской марки.

– Сеньора приносит извинения. Она присоединится к вам через несколько минут.

Однако прошло добрых полчаса, прежде чем герцогиня наконец появилась – еще более красивая, чем ему запомнилось. Могло показаться, что Ана Кастелар одета не по моде, но, как подозревал Диего, она сама являлась законодательницей мод, и на следующий день все женщины Мадрида наверняка бросятся подражать ей. Ее вечернее платье было из розового шелка – очень легкое, с глубоким вырезом (немногие, кто решался носить такое декольте, прикрывали грудь шалью), короткими рукавами и пышной юбкой. Украшал его лишь завязанный сзади бант из белых кружев шантильи.