Зверь

– Ана Кастелар?

– С кем имею честь говорить?

– Диего Руис, репортер из «Эко дель комерсио». Мне хотелось бы взять у вас интервью о жизни королевского двора.

– О королевском дворе вам следует расспросить моего мужа.

– Но меня не интересует ваш муж. Меня интересуете вы.

Ана одарила его презрительным взглядом, притворившись, что оскорблена его наглостью. Но Диего было не обмануть такими уловками; он знал: она вот-вот угодит в расставленные им сети.

– Сожалею, но сейчас я вынужден откланяться. Меня ждут в другом месте, – произнес он.

– В таком случае…

Репортер простился с ней подчеркнуто вежливым, глубоким поклоном истинного кабальеро. К другу он вернулся сияющий и довольный, словно попытка познакомиться увенчалась успехом. Он незаметно оглянулся и заметил, что к Ане вновь подошел Амбросэ, схватил ее под руку и увлек к выходу, пичкая по дороге бог весть какими сплетнями. Принужденная улыбка Аны позволяла предположить, что она все еще думает о коротком разговоре с репортером.

– Ты наживешь себе неприятностей, Диего, – предупредил Доносо.

– Успокойся, приятель. Ничего такого я не сделал!

– Я слышал это уже тысячу раз, и это всегда оказывалось не так.

Доносо уже давно – с тех пор как его бросила жена и он убил на дуэли ее любовника – утратил интерес ко всякой романтике. Он с удовольствием мог составить приятелю компанию: они ходили в театр, в кафешантан, в таверну, а время от времени, когда природа требовала свое, звал Диего с собой в один известный дом на улице Баркильо. Поговаривали, что там можно найти самых красивых женщин Мадрида – кубинских креолок. Когда у Доносо водились деньги, он даже посещал дом Хосефы Львицы на улице Клавель. Но ни о каких интрижках не желал и слышать. Диего же по таким заведениям был не ходок: его настолько увлекало искусство ухаживания – пусть иной раз это и приводило к неприятностям, – что он наотрез отказывался покупать услуги продажных женщин.

Выйдя из театра на Кабальеро-де-Грасиа, приятели направились в сторону Пуэрта-дель-Соль. Шли молча; Диего – рассеянно и с удивлением отмечая, что впервые с тех пор, как ему пришлось побывать в Серрильо-дель-Растро, он думает не о Звере, а об улыбке женщины. Он размышлял о ходивших по городу слухах и пересудах, будто Ана Кастелар неверна мужу. И ему вдруг захотелось, чтобы они были и правдой, и ложью. Правдой – потому что тогда они давали ему шанс. Ложью – потому что ему не хотелось думать о ней как об особе легкомысленной.

Доносо предположил, что друг уже мечтает о новом романе. Диего не стал его переубеждать, но повел Доносо в пивнушку на улице Ангоста-де-Махадеритос: он хотел выпить и выбросить из головы мысли об Ане Кастелар.

– Мне нужно попасть в лазарет Вальверде, – неожиданно произнес Диего.

– Зачем? Решил заразиться холерой?

– Там лежит Хенаро, отец Берты.

– Забудь ты эту девочку, дружище…

– Ты же полицейский, Доносо. Неужели тебе совсем не интересно потянуть за ниточку, попытаться раскрыть это дело?

– Я был полицейским, пока не окривел. Теперь я могу только помогать в охране городских ворот. Протянул день без приключений – и то слава богу.

– И тебя не волнует, что чертов Зверь продолжает убивать детей?

– Меня волнует, достаточно ли у меня денег на то, чтобы угостить тебя выпивкой. На это и на хлеб насущный.

Диего посмотрел на него с иронией, но в душе он сочувствовал другу. Интересно, страдал бы он сам так же, лишившись глаза? Как знать… Но всегда стоит попытаться примерить на себя чужую шкуру.

– Хорошо, не помогай мне, я ведь и не прошу со мной ехать. Только раздобудь мне какой-нибудь пропуск.

Здоровым глазом Доносо оглядел упрямого приятеля. Потом допил свою рюмку и попросил хозяина налить еще по одной.

– Только что умер судебный врач, об этом говорили у ворот Святого Винсента. Я могу достать тебе его удостоверение. Но если тебя поймают, то будут большие неприятности.

– Спасибо, дружище.

8

На берегу Мансанарес Лусия увидела сотни простыней, рубашек и прочего белья, развешанного для просушки. Прачечная Палетин, в которой работала ее мать, была далеко не самой большой в городе – всего пятьдесят семь рабочих мест, но каждый день почти четыре тысячи женщин зарабатывали на жизнь стиркой белья на реке – тяжелейшим низкооплачиваемым трудом, который уродовал им руки и лишал здоровья. Каждое утро разносчики обходили весь Мадрид, собирая грязную одежду, чтобы женщины перестирали ее и вернули до захода солнца. Кроме воскресений, у прачек не было выходных; не было и перерывов на отдых (не работаешь – не получаешь жалованья). Зимой вода в реке становилась ледяной, это приводило к обморожениям, бронхитам и ревматизму. Весь день женщины стояли на коленях, каждая в своей деревянной кабинке, и терли белье о доску, пока оно не становилось чистым. Те, кто работал на себя, должны были сами варить мыло из кипящей в глиняных тазах печной золы. «Палетин» обеспечивала мылом только своих работниц. Им прачечная предоставляла и услуги своих разносчиков. Эти условия можно было бы считать выгодными, если бы в «Палетин» не принимали любое белье, в том числе от больных холерой. Многие прачки заражались. Именно это произошло с Кандидой.

– Твоя мать не приходила целую неделю.

– Она умерла. Я хочу поступить на ее место.

– Мы уже взяли другую. Убирайся, у нас полно работы.

Ни утешительного слова, ни сочувственного взгляда. Лусию охватила злоба, ей хотелось расцарапать лицо этому заплывшему жиром животному, но, чтобы выжить в Мадриде, чувства следовало держать в узде. Кроме того, в душе она была даже рада, потому что не хотела, как мать, каждый день спускаться к реке. Много ли дала Кандиде пресловутая порядочность, о которой она твердила дочерям? Лусия не могла позволить себе сгинуть, как и она: у нее на руках теперь была Клара. Прежде чем уйти, Лусия воспользовалась случаем и вымылась в общественной купальне – в одной из вырытых в песке неглубоких ям. Берега Мансанарес были песчаными, и во многих местах река разделялась на узкие протоки, окружавшие небольшие островки, обрамленные кустами ежевики и тростником.

На обратном пути Лусия прошла мимо навеса из почерневшей рогожи, мимо сушилен из скрещенных реек. По воскресеньям здесь устанавливали жаровни для приготовления рагу из требухи и улиток, передвижные печи для сдобной выпечки и временные закусочные. Разносчики белья, в основном астурийцы, встречались тут с местными прачками, среди которых было больше галисиек. Лусия и Клара не знали своего отца, но он был из Галисии – самым красивым, как говорила Кандида, когда бывала в хорошем расположении духа, и таким же рыжим, как Лусия. Много лет назад его убил копытом бык, поэтому девочки его не помнили. Отсутствие отца было одной из душевных ран Лусии, но задумываться об этом ей не хотелось. Следовало быть толстокожей и держать тоску под замком.

Лусия снова пробралась в город, на этот раз через сточные трубы, которыми пользовались контрабандисты, чтобы не платить торговых пошлин, и вылезла оттуда даже не такой замарашкой, как в прошлый раз из тесного туннеля. На площади Ленья она разыскала Элоя.

– Мне нужны деньги, я хочу научиться воровать, – выпалила Лусия вместо приветствия.

По ее тону было ясно, что наказы матери еще не совсем забыты и она знала, как огорчила бы Кандиду, став воровкой. «А на что мы будем жить, матушка?» – мысленно попыталась оправдаться Лусия.

– Идем со мной. Следи внимательно, но близко не подходи.

Они направились на площадь Пуэрта-дель-Соль, и Лусия отошла в сторону, чтобы понаблюдать за Элоем, не вызывая подозрений. Ему удалось выудить бумажник из чужого кармана, да так, что обворованный прохожий ничего не заметил: для этого нужно было лишь подобраться поближе, когда его отвлекли собеседники. На площади крутилось множество таких же карманников, как Элой. Они промышляли среди выходившей из театров публики, на паперти монастыря Сан-Фелипе-эль-Реаль и в самом начале Калле-Майор. Там собирались состоятельные господа, чтобы обсудить последние новости, – желанная добыча для воров.

Продемонстрировав свою ловкость, Элой жестом велел Лусии следовать за ним и вывел ее на улицу Пресиадос. Там он раскрыл бумажник и показал ей:

– Не повезло, тут негусто. Теперь твоя очередь.

– Я не умею, меня поймают.

Элой уже готов был отпустить какую-нибудь шутку, подначить девочку, чтобы попробовала: надо же с чего-то начинать, но затем задумчиво посмотрел на нее и переменил тактику:

– Не знаю, примут ли тебя. Сориано женщин не любит, говорит, от них одни проблемы. К тому же они могут зарабатывать себе на жизнь по-другому.

Элой повел ее на улицу Тудескос. Совсем рядом, на Леонес, находилась таверна под названием «Троглодит», излюбленное место проституток и разного сброда, известное тем, что сюда захаживал сам Луис Канделас, разбойник, знаменитый в Мадриде, да и во всей Испании. Так же как в заведении Калеки, Элой прошел таверну насквозь, до самой подсобки. Там сидел тощий, неприятного вида тип с бельмом на глазу. Возле него двое мальчишек учились облегчать чужие карманы, тренируясь на элегантно одетом манекене.

– Чего тебе, Элой? Это кто такая?

– Моя подруга, ее зовут Лусия.

– Дверь напротив, и чтобы я вас больше не видел.

Лусия немного отступила.

– Сеньор, я хочу научиться воровать, мне нужны деньги. Я буду платить вам из того, что украду: половина вам, половина мне.

– Сеньор? Нет тут никаких сеньоров. Вон отсюда!

– Прошу вас!

– Если тебе нужны деньги, иди на улицу и ищи работу. Или в публичный дом: такие рыжие, как ты, всегда в цене. Убирайся!

Расстроенные, Лусия и Элой бродили по центру города, непривычно безлюдному. Большую часть публики заперла в домах болезнь, а многие из тех, кто был здоров и мог выходить, не делали этого из страха заразиться. Не лучшие времена для уличных женщин.

Элой показал Лусии все места в Мадриде, которые нужно знать: где чаще всего встретишь полицейского и куда вообще не следует ходить; в каких церквах можно просить подаяние, а в каких (самых лучших) есть свои, постоянные попрошайки; где разжиться тарелкой жиденького бульона или горбушкой хлеба, когда уж очень донимает голод.

– Отведи меня на улицу Клавель. Хочу поговорить с сеньорой по прозвищу Львица.

– С Хосефой Львицей?

– Ты ее знаешь?

– Ее все знают, колибри.

Хитро подмигнув, Элой дал Лусии понять, что догадался о ее намерениях и если она решила продавать себя, то он ей не судья. Свернув на улицу Леганитос, они вдруг услышали голос, раскатистый, как гром:

– Это она!

Лусия обернулась, и ее сковал страх: перед ней стоял двухметровый великан с обгоревшим лицом. Они с Элоем помчались в сторону площади Санто-Доминго, и там разбежались в разные стороны. Мальчишка одним прыжком вскочил на заднюю подножку кареты как раз в тот момент, когда она поворачивала на улицу Анча-де-Сан-Бернардо. Лусия спряталась в стоявшей возле рынка повозке с апельсинами. Она не знала, заметил ли это великан, и понимала, что ее укрытие недостаточно надежно. Ей казалось, что она слышит шаги гиганта, от которых дрожала земля, но это лишь колотилось ее сердце. Повозка пришла в движение, и Лусия затряслась в такт перестуку колес по булыжной мостовой. Она представляла себе, что ее никто не найдет, повозка доедет до самой Валенсии, а там груз апельсинов поднимут на корабль, и он увезет ее далеко-далеко, к новой жизни в загадочной стране. Но мечты разбились вдребезги, как только она осознала, что в них нет места Кларе.

Два дня назад они похоронили маму, и с тех пор сестра только и делала, что плакала. Как испуганный зверек, она затаилась в глубине пещеры. Там Лусия оставляла ее по утрам, там же находила вечером, когда возвращалась после скитаний по городу. Необходимо было вытащить Клару из пропасти, в которую та угодила. Лусия хотела дать сестре жизнь более достойную, чем их теперешнее существование.

Телега остановилась, и Лусия выпрыгнула – дальше предстояло идти пешком. Она спустилась по улице Бола и свернула направо в узкий переулок. Ей казалось, это хороший способ остаться незамеченной, но она ошиблась: переулок заканчивался тупиком, глухим забором, на котором сохли белые рубашки и синие штаны. Она повернула обратно, чтобы выйти на улицу, и тут дорогу ей преградил великан. Бежать было некуда. Лусия отступила, ища глазами хоть какое-нибудь оконце, в которое можно было бы юркнуть, дверцу угольного склада, спасительную трубу…

– Где вещи, которые ты украла? Перстень…

Голос звучал мрачно и будто доносился из глубокой бочки, ему словно вторило эхо.

– У меня нет перстня, – дрожащим голосом ответила Лусия.

Великан вытащил из-за голенища огромный нож с сияющим лезвием.

– Отвечай, или убью!

Лусия знала, что это не пустая угроза. Великан глазом не моргнув зарежет ее в этом переулке.

– При мне ничего нет, все осталось дома.

– Где ты живешь?

Вот этого она точно не могла ему сказать. Не могла привести великана в пещеру, где пряталась Клара.

– На Пеньюэлас. В четвертом доме.

Решение пришло ей в голову мгновенно: дать правильный, но не существующий адрес. Пеньюэласа больше нет, бараки сожжены, улица, которая прежде была главной артерией квартала, превратилась в огромный шрам, уродующий землю.

– Врешь.

Великан надвигался на Лусию, и девочка поняла, что ей пришел конец. Последняя ее мысль была о Кларе: без нее сестра пропадет. Сверкнуло лезвие ножа, она зажмурилась и подняла подбородок, чтобы облегчить убийце задачу. Но вдруг раздался придушенный хрип, и Лусия снова открыла глаза. Шею верзилы плотно обвила пеньковая веревка, и он обеими руками пытался ослабить петлю. Это была одна из бельевых веревок, протянутых через весь переулок. Элой воспользовался ею как удавкой.

– Беги!

Лусия не узнала голос приятеля, отлично осознававшего, в какую передрягу они попали: от страха он сорвался на фальцет. Позади ржавой клетки со сломанными перекладинами и кучей перьев внутри Лусия заметила крепкую палку. Она схватила ее и нанесла удар великану.

– Вот теперь точно драпаем! – крикнул Элой. – Дуй во всю прыть!

Оба так и сделали, не теряя драгоценных секунд, которые понадобились верзиле, чтобы оправиться от удара и понять, что произошло. Элой бегал гораздо быстрее, и Лусия вскоре потеряла его из виду. Она мчалась не оборачиваясь, на пределе возможностей целых двадцать минут, и остановилась, совершенно обессиленная, только когда почувствовала, что ее сейчас вывернет наизнанку. Великана нигде не было видно, но она все равно не чувствовала себя в безопасности. Неужели отныне ей придется жить вот так? Бегать, прятаться от этого человека? Она понимала, что ее участь решена: вернув перстень, она ничего не исправит. По улицам Мадрида все равно будет бродить великан, который не успокоится, пока не убьет ее. Единственное, что оставалось, – забрать сестру и бежать из проклятого города. Но в такую авантюру нельзя пускаться с пустыми карманами. Нужны деньги. Если она сумеет заработать достаточно, то обеспечит будущее и себе и Кларе. Будущее, в котором обе смогут спокойно спать по ночам.

На ступеньках дома на улице Клавель сидела веснушчатая кудрявая девочка с тряпичной куклой в руках. Назвав свое имя, Лусия узнала, что девочку зовут Хуана.

– Это дом Львицы?

– Она в такое время спит, – объявила девочка, усаживая куклу рядом с собой и изображая подготовку к чаепитию.

– Уже полдень.

– Львица, мама и другие женщины работают по ночам. Ты будешь работать с ними?

– Не знаю.

– Они говорят, что мне нельзя работать, пока не исполнится четырнадцать лет. А в четырнадцать я тоже проведу ночь с ними и с клиентами…

– Сколько тебе сейчас?

– Одиннадцать.

– Моей сестре Кларе тоже. А когда они просыпаются?

– Придется подождать еще пару часов. Если разбудить раньше, они злятся… Хочешь поиграть? Ее зовут Селеста. – Двигая ручками тряпичной куклы, Хуана продолжила тоненьким голоском: – Ты очень красивая, Лусия, мне нравятся твои рыжие волосы. Можно их потрогать?

– Конечно, Селеста.

Хуана поднесла куклу к волосам Лусии. Тряпичная рука пробежала по ним до самых плеч и забралась в вырез платья. Хуана продолжала поддельным голосом Селесты:

– Чтобы мужчины тебя захотели, дорогуша, выставляй напоказ побольше. Монашек все уже навидались.

Кукла нырнула головой между грудями Лусии, и Хуана захохотала. Лусия попыталась скрыть смущение: если она собирается работать в борделе, нужно учиться решительности.

9

Направляясь в лазарет монастыря Нуэстра-Сеньора-де-Вальверде и уже почти добравшись до села Фуэнкарраль, Диего был вынужден посторониться и уступить дорогу солдатам, охранявшим повозку, в которой везли восемь человек, больных холерой, которых во время вечернего обхода обнаружил городской патруль. Один из больных кричал:

– Нас везут убивать!

Прохожие отворачивались: никто не хотел за них вступаться, ни у кого не было желания рисковать жизнью, помогая изгоям. Охрана была обязана не допускать контакта заболевших со здоровыми и увезти их как можно дальше от густонаселенных районов. Их везли в лазарет на лечение и следили, чтобы по пути они никого не заразили, но все знали: выбраться оттуда будет очень трудно, почти невозможно. Наверное, этот несчастный прав: больных там не столько лечили, сколько приближали их смерть. Врачи в лазарете получали хорошее жалованье, сорок реалов в день, но они подвергались и самой большой опасности. К тому же Санитарный комитет то и дело объявлял карантин, и врачи долгие часы, а то и дни проводили взаперти. Именно этого Диего Руис боялся больше всего: что, войдя в монастырь, он уже не сможет из него выйти.

Диего постучал в ворота и, ожидая, пока ему откроют, почти пожалел о своем поступке. Не пойти ли обратно по Французской дороге в здание газеты на улице Хакометресо – вернуться к обычной жизни, забыть о Звере, Берте, Хенаро… Лучше бы он написал статью, которую заказал Морентин: о мародерстве в домах погибших от холеры.

– Кто там?

Стражник открыл ворота. Рот и нос у него были прикрыты замусоленным белым платком. Диего показал документ, который раздобыл Доносо Гуаль, – удостоверение умершего врача. Стражник изучил его и ушел в караулку, потом вернулся:

– Можете войти. Вот, возьмите, лицо лучше прикрыть.

Он вручил Диего такой же платок, как у него, и показал, как повязать, чтобы закрыть нос и рот.

– Один из врачей говорит, что так риск заразиться меньше, всем приказано это носить. Если увидят кого-то без платка, лишат дневного жалованья.

– И как, помогают платки?

– Я бы не сказал. Мертвецов отсюда выносят ежедневно: пациентов, врачей, санитаров… А вам что здесь нужно?

– Ищу одного пациента. Его зовут Хенаро, он из Серрильо-дель-Растро – не знаю, жив ли он еще.

– Видать, очень важная персона этот ваш Хенаро, раз вы ради него сюда явились. Боюсь, точных списков у нас нет. Придется вам самому его искать.

Диего вошел в лазарет.

Монастырь, превращенный в холерную больницу, не перестал быть монастырем. Архитектура впечатляла: сводчатые потолки, колонны с изящными капителями, витражи и старинные стрельчатые окна… Навстречу Диего попадались работники лазарета с закрытыми лицами, он расспрашивал то одного, то другого, и наконец кто-то указал ему дорогу.

– Хенаро? Это который гуано продавал?

– Он самый. Он еще жив?

– Жив, но не думаю, что долго протянет. Он в бывшей трапезной.

Трапезная представляла собой просторное, скромно обставленное помещение. Когда-то в ней, наверное, стояли длинные столы, за которыми обедали доминиканские монахи. В одном углу сохранился помост, откуда собравшимся на трапезу читали священные тексты. Сейчас трапезная была заставлена койками с умирающими больными – их было около двух десятков. Хенаро лежал в крайнем ряду, возле окна, выходившего во внутренний двор монастыря. В том углу было немного светлее, а воздух чище.

– Хенаро?

Больной был похож на мертвеца и очень слаб, но пока еще жив.

– Мы нашли вашу дочку, Берту.

– С ней все в порядке?

Он спросил с такой надеждой, что Диего замер. Все, что он собирался сказать, вылетело у него из головы.

Зачем рассказывать человеку, стоящему на пороге смерти, что его дочь найдена растерзанной? Зачем говорить о страданиях, которые ей наверняка пришлось вытерпеть за несколько недель, пока она оставалась в плену? Любопытство, репортерские амбиции, заставившие Диего выдать себя за другого, чтобы пробраться в лазарет и поговорить с отцом Берты, вдруг показались ему бессмысленными и жалкими, ему стало тошно.

– Да, с вашей дочерью все хорошо.

Холера страшно иссушила тело Хенаро, было невозможно поверить, что его сердце еще способно качать кровь, но лицо озарилось слабой улыбкой при упоминании о маленькой Берте.

– Слава богу! А то я боялся, что она попала в лапы Зверя…

В Мадриде о Звере почти никто не слышал, а вот за пределами города истории о нем были очень популярны. Диего сел рядом с Хенаро – тот коснулся его почти невесомой рукой, и журналист едва ощутил полное благодарности прикосновение. Смочив в тазике салфетку, он вытер больному лоб, пока тот рассказывал о чудесном даре своей дочери – ее прекрасном голосе.

– Бывает, закрою глаза, и слышу, как она поет.

Берта выступала с гитаристами и танцовщиками фламенко из предместий, рассказывал он. Иногда представления затягивались допоздна. О них прослышали даже в городе и уже один раз приглашали их в Мадрид, чтобы выступить в богатом доме. Они пели и танцевали до самого утра. Берта рассказывала, что на обратном пути, уже рядом с их кварталом, она потеряла из виду своих спутников и осталась одна. Кто-то или что-то преследовало ее по пятам. Она испугалась, бросилась бежать и мчалась без остановки до самого дома.

– Я знаю, это Зверь за ней гнался. Чудовище ее учуяло. Я всегда был против того, чтобы Берта ходила на праздники, где поют и танцуют, и возвращалась глухой ночью, но… разве ее удержишь? Она живет, чтобы петь… И вот однажды она не вернулась.

– Ну, теперь вы можете быть спокойны. Она вернулась. Это была просто детская блажь. Осталась на несколько дней с музыкантами…

Хенаро закрыл глаза, словно убаюканный колыбельной. Узнав, что дочь в безопасности, он больше не чувствовал необходимости цепляться за жизнь.

– Берта описывала Зверя, который преследовал ее в тот вечер?

– Она почти ничего не разглядела. Было темно, и она испугалась, но сказала, что заметила кожу как у ящерицы. И поступь была такая тяжелая, будто он весил не меньше десяти кинталей[5].

Ящеры, медведи, олени, кабаны… Страх искажал реальность, извлечь из этих описаний что-то полезное было невозможно. Разве что размеры: человек, который скрывался под именем Зверя, кажется, и впрямь был здоровенным, раз даже его тень приводила людей в панику.

– Дочка знает, что я в лазарете?

– Знает. И очень хотела прийти и обнять вас.

– Не позволяйте ей приходить сюда, не хочу, чтобы она заразилась. Сам я уже не выберусь, не увижу ее больше, и вина не попробую. – На лице Хенаро появилась улыбка, напоминавшая гримасу. – Человек не знает, чем дорожит, пока не лишится этого.

– Насчет Берты не уверен, а вот принести вам вина я могу.

– Вам тоже не стоит торчать на этом кладбище слишком долго. – Глаза Хенаро увлажнились. – Передайте моей девочке, что я ее благословляю и прошу прощения за то, что не смогу больше о ней заботиться.

– Не беспокойтесь, конечно, передам.

– И скажите ей, чтобы не бросала петь. Ее голос – это дар божий. Благодаря ему жизнь становится хоть отчасти сносной.

Диего почувствовал в горле ком и смог лишь кивнуть. Встав, он понуро поплелся к выходу из трапезной. Все, что он сейчас делал, он делал уже не ради карьеры, а в память о Берте. Потому что даже в этом больном городе еще можно было жаждать справедливости. Ему удалось найти зацепку: праздник в богатом доме, цыгане, сопровождавшие девочку. Возможно, именно там Зверь наметил Берту себе в жертву, но в тот раз не смог ее схватить.

Диего все еще искал выход из лазарета, когда услышал за спиной женский голос:

– Сеньор Руис… Вот уж где не ожидала вас встретить!

Рот и нос у нее тоже были закрыты, но забыть такие глаза невозможно. Диего совсем недавно видел их в театре фантасмагорий. Это была Ана Кастелар.

– Это я не ожидал встретить вас в таком месте.

– Я состою в Благотворительном комитете. Прихожу сюда два раза в неделю. Но мне трудно объяснить присутствие в этих стенах репортера.

Диего хотелось продолжить начатое в театре, но сочувствие к Хенаро терзало его, как жестокое похмелье. Не помогла даже улыбка Аны, которую он угадал под платком.

– Я пришел с визитом, – попытался выкрутиться Диего.

– Визиты запрещены. У вас должна была быть какая-то серьезная причина, чтобы войти сюда.