Зверь

– Ладно… Вижу, вас не обманешь. Я одолжил пропуск у врача, чтобы поговорить кое с кем из больных.

– Неужели вы способны зайти так далеко в поисках новостей? Надеюсь, за риск хорошо платят.

– На самом деле я здесь скорее как добрый самаритянин. Мне бы очень хотелось побеседовать с вами, и, надеюсь, нам еще представится такая возможность, но сейчас я должен идти.

– Ворота лазарета только что заперли. Один больной пытался сбежать, а это недопустимо, ведь зараза пойдет дальше. В подобных местах это обычное дело – знаешь, когда войдешь, но никогда не знаешь, когда выйдешь.

В голосе Аны появился новый оттенок, которого Диего прежде не замечал: печаль или, скорее, обреченность. Последнюю фразу она произнесла с мрачной искренностью и трепетом, вызванным бессилием перед смертью, которой дышали стены лазарета. Но тут же, словно почувствовав, что чересчур разоткровенничалась и даже в какой-то степени обнажила душу, Ана улыбнулась:

– Это нарушило ваши планы? Я думала, вы не станете возражать против моего общества. Или вчера в театре мне это только показалось?..

– Ваше общество – лучшая награда за любые лишения.

– Приятно слышать. К тому же врачей нам как раз не хватает.

– Я не врач, вы же знаете.

– Конечно врач – у вас есть удостоверение, в котором так написано. Мне нужно навестить нескольких больных. Вы будете сопровождать меня как врач. Или донести на вас за самозванство?

Диего смотрел на нее в нерешительности, пытаясь понять, реальна ли ее угроза или это просто предлог, чтобы вместе скоротать время вынужденного заточения. Легкомысленная дама, которую он встретил в театре фантасмагорий, уже не казалась ему такой легкомысленной. Интересно, какова же Ана Кастелар на самом деле? Она была собой, когда смеялась над остротами лощеного красавца, или стала собой сейчас?

10

Дельфина, мать Хуаны, оказалась смуглой полноватой женщиной с таким глубоким декольте, какое в Мадриде увидишь не часто. Ее напористый вид не вязался с мягким голосом и обходительными манерами.

– Моя дочь говорит, ты хочешь видеть Львицу. Уверена, что тебе это нужно?

– Мне нужны деньги для себя и для сестры.

Лусия знала: сомнений лучше не показывать. Дельфина окинула ее взглядом, прикидывая, стоит ли сказать что-нибудь еще, и решила воздержаться. Не ей разубеждать чужую девочку, если она сама уготовила такую же участь собственной дочери.

– Это лучше, чем наняться служанкой в дом, где тебя все равно изнасилует хозяин, или стать прачкой и отморозить руки, или побираться на улицах, чтобы тебя все презирали, или выйти замуж и быть постоянно избитой и с целым выводком детей. Бывает жизнь и похуже этой. Хотя сейчас из-за холеры у нас не так много клиентов… Подожди здесь, Хосефа тебя позовет.

Дельфина оставила Лусию на кухне, гораздо более чистой и лучше обставленной, чем любая из тех, что девочка видела за свою недолгую жизнь. У них дома, в Пеньюэласе, кухней назывался угол, где можно было развести огонь, чтобы поставить на него котелок. А здесь была даже дровяная плита – Лусия разглядывала ее, не смея прикоснуться. Железная печь была выкрашена в черный цвет, в ней имелось множество ящиков в позолоченной окантовке. В самом большом ящике находилась топка; в другой клали уголь или дрова; в третий сыпалась зола, которую потом использовали для варки мыла; сверху в плите были отверстия, а в них особые кольца, на которые ставят кастрюли и сковородки. Сейчас печь была холодной, но зимой огонь, наверное, горел постоянно, чтобы всегда была горячая вода, и это место оставалось самым теплым в доме.

Особую зависть у Лусии вызвали огромные блюда, полные луковиц, помидоров, перцев и тыкв… Владей она такими богатствами, она не ждала бы сейчас разговора с Львицей и могла бы прокормить сестру сама. Девочка прикидывала, не стащить ли все это, но здравый смысл возобладал: она понимала, что совершит глупость, ведь через несколько дней еда все равно закончится. В то же время у Лусии появилась надежда: если она останется здесь, то сможет раздобыть достаточно денег, чтобы сбежать из Мадрида.

Кухня оказалась сквозным помещением: мимо то и дело сновали женщины, одни без особого любопытства лишь здоровались с Лусией, а другие и вовсе не обращали на нее внимания. Наконец вдалеке послышался глухой стук, равномерное «ток-ток», словно какой-то старик при каждом шаге ритмично постукивал тростью. Звук постепенно усиливался, приближаясь. Лусия представила себе Львицу: неспешно идет, стуча каблуками по деревянному полу, и, наверное, курит сигарету в мундштуке. Но вместо Львицы на кухню ввалился грязный калека без правой ноги. Из закатанной штанины торчала отрезанная выше колена культя. Передвигался он при помощи костылей, которые, казалось, с трудом выдерживали его вес. Калеку звали Маурисио. Он сбежал из богадельни на улице Сан-Бернардино, и Хосефа иногда позволяла ему ночевать в ее доме в обмен на помощь по хозяйству и мелкий ремонт. Маурисио был мастером на все руки и, пожалуй, только этим и мог бы похвастаться.

– Что ты тут делаешь?

– Жду Львицу.

– Будешь на нее работать?

– Не знаю.

– Если останешься, хочу быть твоим первым клиентом.

Он окинул Лусию похотливым взглядом, от которого ей стало дурно. Она уже начала искать предлог для бегства, но в этот момент на кухню вернулась Дельфина:

– Хосефа ждет тебя в зеленой гостиной.

Стены зеленой гостиной были вполне предсказуемо обиты зеленым шелком, кресла с позолоченными ножками тоже были зелеными, но другого оттенка. Хосефа Львица сидела за небольшим, накрытым для нее одной столом и, очевидно, только что закончила обедать. На столе стояли большая чашка и блюдце, на котором лежал кусок хлеба с маслом.

– Кто ты такая?

– Меня зовут Лусия.

– Что тебе нужно в моем доме?

Лусия медлила с ответом, не сводя с собеседницы глаз. Хосефе было под сорок, но выглядела она хорошо. Черные, возможно крашеные, волосы были собраны в подобие пучка, никакой косметики на лице. Не сложно было догадаться, что под легким пеньюаром она совершенно голая.

– Сколько тебе лет?

– Шестнадцать.

– Врешь. Ты девственница?

– Четырнадцать. А с мужчиной я никогда не была.

– Ну-ка, разденься.

Лусия сняла верхнюю юбку и рубашку и осталась в грязных лохмотьях, бывших когда-то ее нижней юбкой.

– Все снимать?

– Да, все.

Лусии стало неловко, что женщина разглядывает ее с головы до ног. Потом Хосефа велела ей повернуться спиной. Усилием воли Лусия прогнала мысли о матери и о том, что бы она сказала, узнав о таком позоре.

– У тебя красивое тело. И натуральные рыжие волосы – таких, как ты, не много.

– Можно одеться?

– Нет, сейчас тебе принесут все чистое. Твои тряпки только в печку годятся. Ты в них похожа на побирушку. Почему ты хочешь здесь работать?

– Мне нужны деньги. У нас умерла мама, дом снесли. Нам с сестрой некуда идти, ей только одиннадцать.

– Жизнь в этих стенах не из легких.

– Но это все равно лучше, чем то, что у меня есть. Только об одном прошу: не позволяйте ничего со мной делать колченогому.

Хосефа засмеялась и позвонила в колокольчик:

– Маурисио? Да он даже если отдаст все, что за всю жизнь заработал, не сможет заплатить столько, сколько я намерена потребовать за твою девственность. Сейчас можешь идти, а завтра жду тебя здесь в это же время.

На звонок пришла Дельфина.

– Дельфина, выдай девочке одежду. Приличную и чистую. С завтрашнего дня она будет работать у нас. И еще дай ей несколько реалов, пусть поест, а то похожа на мешок с костями.

Хосефа взяла Лусию за подбородок и внимательно посмотрела на нее. Взгляд ее черных глаз внезапно смягчился.

– Если не вернешься, искать я тебя не буду. У тебя еще есть время передумать, но, если завтра ты войдешь в эту дверь, нытья я слышать не желаю. Терпеть не могу слезы.

11

Обход больных длился три часа, и Диего поневоле оказался лицом к лицу с реальностью, которую раньше старался не замечать. Эпидемия холеры бушевала среди самых бедных, тех, у кого не было ни своего врача, ни денег на лекарства, ни добротной одежды, ни возможности каждый день получить миску супа. Одержимость Зверем и поиск сенсаций, поднимавших престиж Диего на дружеских попойках, отступили на второй план. Сейчас он жаждал другого: показать обездоленным людям, что на свете есть те, кто, как Ана Кастелар, готовы помочь им, даже рискуя жизнью. Великосветская дама, жена одного из министров королевы-регентши, могла бы целыми днями возлежать на мягких подушках, угощаться английским печеньем и перебрасываться шутками с бездельниками вроде Амбросэ; но она помогала врачам в лазарете, не ожидая иной награды, кроме благодарной улыбки умирающего.

Подлинная Ана Кастелар была именно та, которую он видел сейчас. Она подходила к самым тяжелым больным, к умирающим старикам, хотя помочь им было почти нечем – разве что дать глоток воды или немного остудить влажной губкой пылающее тело. Она предложила Диего заняться теми, кто был в критическом состоянии, чья жизнь висела на волоске и для кого ночь, проведенная в лихорадке, могла стать роковой. Ана знала, что делать, и объяснила Диего: у таких пациентов нужно вызвать рвоту при помощи паров винного уксуса и нескольких глотков горячей воды.

Даже с растрепавшимися волосами, забрызганная нечистотами, Ана умудрялась сохранять на лице улыбку. Промыв больному желудок, она для каждого находила искреннюю, утешительную ласку: снова укладывала страдальца на подушку, как мать укладывает горящего в жару ребенка, вытирала ему рот салфеткой. Она работала без перерывов и, ополоснув таз под краном, переходила к следующему больному. В этот момент в ее глазах мелькала едва заметная печаль, та самая готовность сдаться, которую раньше Диего почувствовал в ее словах. Ей казалось, что этого никто не видит, но Диего все замечал: секундная пауза, тяжелый вздох – возможно для того, чтобы сдержать стоявшие в глазах слезы, – и снова за дело, ни намека на печаль, запертую глубоко внутри. Кому под силу поддерживать на смертном одре стольких мужчин и женщин и не сломаться? Такие люди – редкость; страдать ради других готов далеко не каждый.

Оказавшись в роли помощника Аны, Диего начал осознавать, что она увлекает его не так, как в театре… И его тянет к ней не так, как тянуло к другим. Его романтические приключения всегда были проявлением некоей одержимости: он будто стремился заполучить трофей, обзавестись новой красивой безделушкой. В театре он заговорил с Аной, привлеченный ее необыкновенной красотой, притягательной как магнит. Но те чувства не имели ничего общего с тем, что разгоралось в его душе сейчас, когда он шел по детской палате рядом с совсем другой, далекой от легкомыслия Аной. Он постарался не думать об этом, не давать этому названия – он просто не был к такому готов.

Ана села рядом с белокурым мальчиком по имени Тимотео – кажется, это был ее любимец.

– Мальчик совсем плох. Надо сделать ему кровопускание.

– Что? – Диего даже не пытался скрыть ужас.

– Надрез для пуска крови делается на поверхностной артерии. У вас твердая рука?

– Он же совсем ребенок!

– Ребенок, который не выживет, если мы этого не сделаем. Я возьму в аптечке антисептик.

Пока она с решительным видом выходила из зала, Диего смотрел на потное лицо Тимотео, его пересохшие губы, поймал тусклый взгляд, которым ребенок вдруг впился в него, словно моля о помощи. Ана вернулась с почти пустым пузырьком.

– Вот, возьмите нож.

Диего рассчитывал на более тонкий инструмент – скальпель или что-нибудь в этом роде. Нож слегка дрогнул в его руке.

– Подождите, – остановила его Ана.

Она взяла подсвечник с догоравшей свечой, и Диего, догадавшись, прокалил лезвие на огне. Ана показала ему артерию на шее, под левым ухом мальчика. Диего склонился над ребенком. Он был готов бросить нож и бежать из лазарета, но в этот миг рука Аны коснулась его руки. Их взгляды встретились, и Диего понял, что она в него верит. Не сомневается, что он справится. Слова были не нужны – взгляда черных глаз этой женщины оказалось достаточно, чтобы Диего почувствовал неожиданный прилив храбрости. Он сделал маленький надрез. Кровь сразу потекла тонкой струйкой, а в следующую секунду брызнула с силой, как речной поток, перепрыгнувший через камень.

– Чуть шире, – попросила она.

Диего расширил надрез. Тимотео корчился от боли. Ана держала его голову обеими руками. Кровь текла минуту, показавшуюся Диего бесконечной. Наконец Ана приложила к ране дезинфицирующее средство и зажала надрез полотенцем.

– Проверьте пульс.

Диего нащупал пульс у мальчика на запястье.

– Учащенный. Как и у меня.

Ана продолжала с силой прижимать полотенце, чтобы остановить кровотечение.

– И у меня.

Чуть позже они вышли на свежий воздух, во внутренний двор монастыря, и прислонились к массивным колоннам в стиле ренессанс. Пучок Аны растрепался, несколько прядей упали ей на лицо.

Ана улыбнулась:

– Обычно я выгляжу более элегантно.

– А я обычно действую более решительно.

– Не стану вас обманывать: врач из вас никакой, – раздался ее хрустальный смех.

– Позвольте мне доказать, что в других областях я могу принести гораздо больше пользы!

Ана Кастелар отбросила волосы назад и внимательно посмотрела на Диего. Усталость была ей к лицу, пережитый страх сделал ее взгляд светлее, лицо в вечерних сумерках смягчилось, словно написанное акварелью. Однако к ней быстро вернулась деловитость, помогавшая скрывать то, что творится в душе и что теперь, как подозревал Диего, она больше не хотела ему показывать.

– Вечер пятницы на следующей неделе, у меня дома, вас устроит?

– А где ваш дом?

– Не сомневаюсь, что дорогу вы найдете без моих подсказок.

Пройдя несколько шагов по галерее, Ана остановилась и взглянула на Диего:

– Возможно, врач из вас никакой, но вы остались с этими людьми. В этом они сейчас и нуждаются. В том, чтобы кто-то был рядом. Но немногие на это решаются.

Диего воспринял эту фразу как нечто гораздо более ценное, чем разрешение нанести визит: подобная откровенность сулила возможность получше узнать настоящую Ану. Вскоре герцогиня исчезла за колоннами монастырской галереи. Солнце почти село, ворота лазарета открылись вновь. Возвращаясь домой, Диего перебирал в голове события этого дня, и в нем крепло убеждение, что Ана обладает редким даром делать людей лучше.

12

Когда, возвращаясь в пещеру, Лусия проходила мимо Пеньюэласа, на город уже опускались сумерки. Это были ее родные места, здесь она чувствовала себя как рыба в воде, но сейчас – возможно из-за новой одежды, которую ей выдали в публичном доме, – все виделось ей более убогим, чем раньше. Лусия велела Кларе купить на ужин бараньих потрохов, но не знала, выполнила ли сестра ее поручение или им придется лечь спать голодными.

Она прошла мимо забора, окружавшего склад заготовок при фабрике кроватей. По соседству чудом сохранилось несколько домишек. Чуть в стороне стоял свинарник Горбуна, который пас своих свиней среди огромных мусорных куч. Наконец Лусия дошла до начала оврага и дома дядюшки Рило – самого мерзкого места даже по меркам этого квартала. Здесь в одном бараке в страшной тесноте ютилось человек триста, не меньше. Кандида всегда просила дочерей быть очень осторожными, если им придется проходить мимо. Именно тут Лусия вдруг подумала, что с ней что-то не так: одна женщина, увидев ее, отвела глаза, зато местные парни, наоборот, нагло таращились на нее. Воздух словно сгустился, стало трудно дышать.

Почти добравшись до пещеры, она заметила под деревом обшарпанную миску, из которой они обычно ели. Схватив ее, Лусия принялась торопливо карабкаться по склону.

– Клара! Клара!

Едва войдя в пещеру, она споткнулась о котелок, и он с грохотом покатился по земле. Одеяла были свалены бесформенной кучей, старые, почти непригодные к использованию ложки и вилки блестели в темноте. Сестры нигде не было видно.

– Клара!

Наконец Лусия услышала в глубине пещеры что-то вроде тихого стона и бросилась туда, почти на ощупь. Бледный свет луны едва проникал внутрь.

– Я ходила за бараньими потрохами, честное слово, ходила, – всхлипывала Клара.

– Да забудь ты про эти потроха, расскажи, что случилось!

Лусия стала ждать, когда сестра немного успокоится, крепко сжала ее в объятиях. Клара была не такой, как Лусия, и отчасти в этом была вина Кандиды: та всегда боялась, что мир будет слишком жесток к ее дочерям. Ее рассказы об убитых за кусок хлеба и изнасилованных женщинах, которые отправились в путь одни, без сопровождения, превратили Клару в робкое существо, искавшее защиты у матери, а теперь, когда ее не стало, – у старшей сестры.

– Они приходили за амулетом. Ты меня обманула, он ни от чего не защищает! – со злостью выкрикнула Клара.

Лусия наконец начала понимать, что произошло. Ее сестра, как ей и было велено, отправилась за бараньими потрохами. Обычно лоточник торговал около мукомольной фабрики, но на этот раз Кларе сказали, что он перебрался к дому дядюшки Рило.

– Зачем ты туда пошла? Перстень был у тебя на пальце?

– Да. Мне было страшно, но ты ведь говорила, что он защищает, как броня.

Лусия тяжело вздохнула. Ей хотелось успокоить сестру, сочинить новую небылицу о волшебной силе перстня, которая иногда пропадает. Но сначала следовало выяснить все подробности случившегося.

– И что было дальше?

– Они его увидели, и кто-то пошел за мной.

– Ты знаешь, кто?

– Нет, но кто-то из местных.

Они проследили за Кларой до самой пещеры.

– Меня били, пинали, таскали за волосы. Кричали, чтобы я отдала им перстень, перерыли здесь все вверх дном. А потом унесли мамин сюртук и одеяла.

– Ты отдала его? Клара, пожалуйста, это важно: ты отдала им перстень?

– Нет, когда я услышала, что они идут, я его сняла. Он там.

Перстень был зарыт в золе, оставшейся от картошки, которую Лусия пекла в очаге пару дней назад.

– Он потерял свою силу?

– Ты разве сама не видишь, что с тобой ничего не случилось? Если бы не перстень, кто знает, что могли натворить эти люди?

Лусия надела перстень Кларе на указательный палец. Девочка погладила его с таким чувством, как будто в нем заключалась вся ее жизнь. Она неохотно позволила сестре умыть ее и обработать ранку на лбу, у самых волос.

Нельзя было здесь оставаться: этот сброд наверняка вернется за перстнем, а Лусия не сможет сторожить Клару все время. Она велела сестре собрать скудные пожитки, и в полной темноте они побрели в сторону Мадрида. Лусия решила спрятаться в одном из мест, которые ей показывал Элой во время их скитаний по городу: например, на старой спичечной фабрике, которую закрыли из-за холеры. К этому зданию никто даже подойти не смел, но Лусия рассудила, что если они не заразились от умирающей матери, то уже никогда не заразятся.

Она столько раз пробиралась в Мадрид через канализационные трубы под городской стеной… Теперь нужно было только уговорить Клару последовать ее примеру.

13

Пленницы не знали его имени, но между собой называли Зверем – так же, как называли его в пригороде, где он совершал преступления. Девочка с темными волосами до пояса, которую звали Фернанда и которой с ними уже не было, слышала разговоры о нем у себя в поселке еще тогда, когда никто не знал, что происходит с пропавшими. «Смотри, утащит тебя Зверь в свое логово». Или: «Веди себя хорошо, не то придет Зверь, задерет кабаньими клыками», – так говорили Фернанде, как будто речь шла о мифическом чудовище, нападающем по ночам.

Они знали о нем очень мало: это человек, и носит только черное; в нем больше двух метров роста; лицо обожжено, кожа блестит в свете висящих на стенах масляных ламп; каждый день он раздевается догола и хлещет себя плетью, пока не упадет без сил в лужу собственной крови. Потом вытаскивает кого-нибудь из пленниц из клетки и заставляет лечить свои раны. Девочки уже не боялись, что он изнасилует их или изобьет: ритуал был неизменным, и они давно к нему привыкли.

Его выбор всегда казался случайным: он просто кивал одной из девочек на глиняный таз с мыльной водой и губкой, и та уже знала, что делать. Зверь ее не трогал, даже не заговаривал с ней, хотя иногда рычал, если от робости она совершала неловкое движение. От нее требовалось только облегчить боль в исхлестанной спине. Остальные наблюдали за этой сценой из полумрака подземелья, завороженные журчанием стекающей в таз воды. Это был мирный, даже приятный момент, когда они ничего не боялись, но в то же время и странный. Мнимое ощущение безопасности не могло обмануть: все знали, на что Зверь способен.

Однажды Кристина попыталась убежать, когда, обмывая раны Зверя, решила, что он задремал. Он догнал ее на каменной лестнице, ведущей из подземелья наверх. Схватил за волосы и изо всех сил ударил лицом о край ступеньки. Никаких нотаций или предостережений остальным пленницам. Толькой глухой стук и хруст ломающейся челюсти Кристины. Кровь потекла вниз тонким ручейком и вскоре соединилась с кровью Зверя, оставшейся после самобичевания. Потом Зверь оделся и ушел, волоча за собой тело девочки. На следующее утро ее клетка уже была занята другой девочкой. Пленница, дрожавшая от страха, как и все, кто сюда попадал, сказала, что ее зовут Берта.

Иногда Зверь вытаскивал девочку из клетки и уводил, и больше она не возвращалась. Некоторые верили, что ее отпустили и она вернулась домой; другие, наоборот, были убеждены, что Зверь убил ее так же, как Кристину. В последний раз его выбор пал на Берту. Теперь пленницы скучали по ней, потому что она целый месяц развлекала их в заточении песнями, почти всегда веселыми. Порой девочки даже забывали о своем положении, а иногда так оживлялись, что хлопали в такт песне в ладоши. Сейчас ее клетка пустовала, словно ожидая, когда в ней, как и в соседней, появятся новые пленницы.

Каждая из девочек винила себя за какую-то ошибку: выбрала не ту дорогу, пошла ночью туда, куда ходить было нельзя, да еще и одна, без родных… Все они жили в самых бедных районах Мадрида: в Инхуриасе, Пеньюэласе, в Лас-Вентас-де-Эспириту-Санто, рядом с ручьем Аброньигаль… Две из них даже были знакомы между собой, хотя попали сюда в разное время.

Они не представляли, где находится подземелье. Знали только, что клеток в нем восемь. Они были расставлены по кругу, и каждая девочка хорошо видела, что происходит в центре, там, где Зверь себя бичевал. Но друг друга они толком разглядеть не могли: Зверь зажигал светильники только тогда, когда спускался в подвал. Они жили в полутьме. Но к отсутствию света еще можно было привыкнуть…

Тянулись бесконечные часы, перемежаясь кошмарами, рыданиями, играми и приступами отчаяния, во время которых многие из них поранили руки, пытаясь раздвинуть прутья клеток. Зверь приходил каждый день, приносил еду и питье, забирал ночные горшки, заменял их другими – не всегда чистыми. Пока они ели, он раздевался, доставал плеть и зажимал между коленей. Затем происходило то, чего ни одна из них раньше не видела, – он яростно мастурбировал, пока не изливалось семя, а затем читал молитву на латыни, но так, что казалось, будто он ругает бога. И только потом брал в руки плеть. Отхлестав себя, Зверь в изнеможении валился на пол. Через некоторое время он выбирал одну из девочек, чтобы та обмыла его раны.

Когда Зверь уходил и они начинали переговариваться, Фатима, та, что пробыла в подземелье дольше всех, задавалась вопросом, почему ее никогда не выбирают, появляются все новые и новые девочки, а она по-прежнему сидит в клетке. Сначала она думала, что ей повезло, но потом ей стало казаться, что такое долгое заточение – особый вид наказания.

Как бы ей хотелось, чтобы Зверь обратил на нее внимание, выбрал именно ее, вывел из клетки на улицу, к солнцу, чтобы она могла вернуться к родным, на свободу! Но эту надежду омрачал страх… Что стало с Бертой? Вернулась ли она домой или умерла, как Кристина? Наверх, в темноту, спиралью уходили каменные ступени. Никто не знал, что происходит, когда Зверь уводит одну из них, как никто не знал, почему выбор падает на ту или иную девочку. Фатима проводила долгие часы в раздумьях о том, что в ней особенного, чем она отличается от других и почему ее никогда не выбирают.

14

– Тебе приходилось бывать здесь?

Доносо осмотрелся.

– Нет, никогда, только название слышал.

– Радуйся, что ты со мной, ты и представить не можешь, куда тебя занесло!

Подворье Санта-Касильда неподалеку от Толедских ворот было одним из самых зловещих мест Мадрида, но Диего это, похоже, мало беспокоило. Санта-Касильда представляла собой несколько бараков, объединенных общим двором. В разное время года здесь обитало до полутысячи человек из тех слоев общества, которым ничего не было известно о трудностях борьбы с карлизмом, сменяющихся правительствах и выборах, вознесших на политическую вершину партию умеренных. Те, кто жил здесь, не могли позволить себе думать ни о чем, кроме еды. Рано или поздно на подворье Санта-Касильда оказывались поденщики, приехавшие с севера поработать в сезон; здесь же можно было найти и бо́льшую часть столичных нищих, попрошаек, искателей легкой наживы. Жили тут и цыгане, с которыми Берта выступала вечером накануне своего исчезновения. Диего удалось узнать, что все они принадлежали к одному клану – Кабрерос, козопасы.