Смотри сердцем. Ясновидящая для Генерала

– Привет, Осинка! Голодная? Садись за столик, он свободный, у самой двери. Сейчас принесу тебе поесть.

Я осторожно прошла к маленькому столику недалеко от входа и села на табуретку. Тётка Анна принесла мне тарелку супа — густого, наваристого, с запахом укропа и чеснока, — кусок хлеба и кружку с компотом. Еда в больнице была простая, но кормили три раза в день, так что голодать мне не приходилось. Хотя, судя по тому, как отчаянно голодно мне было первое время, когда шоковое состояние прошло и я наконец смогла нормально питаться, привыкла я к совсем другой пище. Мне всё время хотелось чего-нибудь вкусненького — чего-то такого, от чего замирает сердце. Но чего именно — я не помнила. И эта немота памяти о вкусах была, пожалуй, обиднее всего остального.

Глава 9

Матушка Прасковья

Настоятельница женского монастыря, расположенного в нескольких верстах от Приморска, матушка Прасковья посещала муниципальную больницу имени Святой Марии — которую в народе попросту называли «больницей для бедных» — достаточно часто. Многие послушницы из её обители проходили там послушание в качестве сестёр милосердия, санитарок и прочих подсобных работниц. Да и сама матушка приезжала сюда не только для того, чтобы проконтролировать работу своих подопечных, но и чтобы исполнить свой пастырский долг. Она беседовала с больными — в основном с женщинами: кого-то наставляла на путь истинный, кого-то утешала, кому-то помогала принять скорую кончину и достойно пройти свой последний земной путь. Иногда она возвращалась в монастырь с новой послушницей.

Разные женщины попадали в эту больницу. Порой это были забитые, несчастные жертвы домашнего насилия. Порой — оставшиеся без родственников и крова беспомощные старухи, которым некому было подать руку. А то и выгнанные из родительского дома девки, имевшие несчастье так или иначе опорочить свою семью связью не с тем мужчиной. Нередко встречались беременные жертвы изнасилований — с поломанной душой и потухшим взглядом. Когда им некуда было идти, когда единственным выходом из тьмы они видели петлю на перекладине, матушка Прасковья помогала — добрым словом, участием, советом, а то и самой конкретной помощью: находила работу по силам, недорогое жильё, хлопотала о приданом для сирот. Те, кто готов был принять правила и уклад монастыря, становились новыми послушницами. Иногда уход от мирской суеты в монастырские стены помогал женщине обрести новый смысл в этой жизни. Впрочем, и общения с родственниками несчастных матушка не гнушалась. Могла поговорить с родителями выгнанной из дома девицы, помочь им образумиться, в результате чего семья приходила к примирению и воссоединению. Не раз и не два случалось, что отец, приехавший было за тем, чтобы пристыдить дочь, уезжал обратно с покрасневшими глазами, планируя вернуться за ней в ближайшее время.

Что касается новых послушниц, то у матушки не было цели запереть их в монастыре навечно, как в тёмной клети. Нет, она считала, что у каждой женщины должен быть выбор. Иногда — придя в себя, переосмыслив прожитое и успокоив израненную душу — женщина находила в себе силы начать новую жизнь либо изменить старую до неузнаваемости. Те же, кто находил своё призвание в служении Богу и бескорыстной помощи ближним, продолжали жить и трудиться в монастыре и в подшефных обители организациях — больницах, приютах, домах милосердия.

Конечно, монастырь — не дом отдыха и не курорт с блаженствами. Все, проживающие тут, работали по мере своих сил и возможностей. Для всякой находилось полезное дело. Даже немощные старушки могли выполнять что-то посильное — например, вязать шерстяные носки для сирот, чистить овощи на кухне, перебирать крупу, молиться за упокой — что тоже было немалым трудом. Быть мягкосердечной и чересчур доброй настоятельница себе позволить не могла: своих подопечных и подчинённых она держала в строгости и требовала дисциплины. Не готова работать и помогать по мере своих сил — отправляйся обратно на улицу, где ветер и голод быстро научат ценить крышу над головой. Не умеешь ничего — получи в помощь наставницу из числа опытных монахинь. В общем, не можешь — научим, не хочешь — заставим. Таков был негласный устав.

Но многих устраивала и такая, скажем прямо, диктатура. Они с радостью складывали ответственность за свою жизнь на плечи монахинь. Ведь как это удобно, когда решения принимают за тебя, когда тебе устанавливают рамки и правила, а твоя задача — всего лишь следовать им, не ропща. А свобода… Не всем она нужна. Многие наелись этой свободы до такой степени, что и жизнь не мила стала. Размеренный образ монастырской жизни — с минимумом страстей и соблазнов, с чётким распорядком дня — мог дать иллюзию счастья. Счастья не думать о завтрашнем дне, не бояться голода и холода. Впрочем, как было уже сказано, жаждущих свободы никто не держал. Но и поддержки от монастыря тогда ждать не стоило — ступила на этот порог добровольно, так и неси свой крест.

Матушка Прасковья прошла по длинному коридору, пахнущему карболкой и чем-то ещё — больничным, горьковатым, — и постучала в кабинет главного врача. Ей нужно было обсудить с ним работу своих послушниц, выслушать рассказ Семёна Степаныча о нуждах больницы, разработать план дальнейшей помощи. Нужно было подумать, к кому из благотворителей и меценатов обратиться за материалами для ремонта, у кого попросить материальную помощь на медицинские принадлежности, а кто может привезти овощи, крупы для питания больных. Муниципалитет выделял какие-то деньги больнице, но их едва хватало на самое необходимое да на небольшую зарплату сотрудникам. Помощь была нужна всегда, и матушка активно участвовала в её обеспечении — по мере своих сил, возможностей и связей. Она много общалась с богатыми аристократками, жёнами и дочерьми купцов, зажиточных мещан, среди которых вошло в хорошую традицию проведение благотворительных балов, аукционов, лотерей, доход от которых частично шёл на содержание данной больницы, а также приюта, организацию бесплатных обедов для голодающих и прочую помощь неимущим. А матушка Прасковья содействовала тому, чтобы эта помощь доходила по адресу, а не оседала в карманах посредников.

Поэтому матушка-настоятельница была достаточно частым гостем в больнице для бедных. Помимо прочего, настоятельнице просто приятно было пообщаться с хорошим и умным человеком, которым являлся главврач. Редкий в наше время случай — когда человек на своём месте и при этом не очерствел душой.

Семён Степаныч сидел в своём кабинете, уткнувшись в счета. Под глазами залегли глубокие тени, усталость и хронический недосып в его возрасте очень плохо сказывались на внешнем виде. Седые волосы на висках поредели, а когда-то прямая спина теперь слегка сутулилась, будто на неё давила невидимая тяжесть всех тех бед, что проходили через эту больницу. Увидев вошедшую в его кабинет матушку, он заметно оживился, поднялся навстречу, предложил ей сесть в удобное кожаное кресло для дорогих гостей — для неприятных визитеров был припасён отдельный жёсткий стул со скрипящей спинкой — и попросил пробегающую мимо медсестру Лилечку принести чаю.

– Лилечка, милая, будь так добра — чайник на стол, да пряничков каких-нибудь. У нас матушка в гостях.

Расположившись за столом с незамысловатыми больничными кружками, из которых поднимался ароматный пар, они повели неспешную беседу. За окном моросил мелкий осенний дождь, и в кабинете было по-особенному уютно — по-больничному и по-домашнему одновременно. Обсудили нужды больницы, обговорили, какие послушницы останутся работать здесь медсёстрами и санитарками, а каким придётся вернуться в монастырь и заняться другим делом — эта работа им не по силам или не по призванию. А потом Семён Степаныч, отставив в сторону кружку, неспешно рассказал настоятельнице про недавнюю пациентку больницы, которую они вынуждены были приютить и после выздоровления.

– Её привезли в отвратительном состоянии, матушка. Лицо — сплошной синяк, да опухоль такая, что черт не разберёт, где нос, где глаз. Руки-ноги, всё тело в синяках, да ранах, да кровоподтёках. А главное — сильная рана на голове. Причём, я вам скажу, явно было магическое воздействие. Не простое это было побоище, а с применением силы. У нас врачи неплохие, хоть и приходится им работать порой без выходных, да и зарплатой особо порадовать не могу — сам еле-еле выбиваю премиальные по мере возможностей. Они сделали всё, что могли. Рана затянулась, кости срослись, но зрение к ней пока так и не вернулось. Как и память. Тьма кромешная и в голове, и перед глазами.

Семён Степаныч помолчал, задумчиво глядя куда-то в угол.

– Она старается помогать по мере сил. Ходит потихоньку, воду таскает, бинты сматывает. Хотя вроде как грамотная — письмо вспомнила, перо в руке держит уверенно. Но даже за бумаги я её посадить не могу: писать-то может, а вот читать — нет. Буквы выводит, а прочесть написанное не в состоянии. Но вот что интересно… — Семён Степаныч задумчиво потер переносицу и понизил голос, хотя в кабинете, кроме них, никого не было. — Есть в ней кое-что необычное. Было у нас с ней пара случаев, после которых я сам не знаю, что и думать.

Матушка заинтересованно наклонилась в сторону собеседника, сложив руки на коленях. Ей очень интересны были необычные случаи — она, можно сказать, коллекционировала их за долгие годы своего служения. Всякое видела, всякого на своём веку встречала, но истинные чудеса — а не фокусы шарлатанов — случались редко.

– Привезли к нам как-то роженицу, — продолжил Семён Степаныч. — Молодая баба, первая беременность. Никак родить не может. Мучается уже почти сутки, схватки есть, а раскрытия нет. Для ребёнка это очень опасно — задыхается ведь там, мучается. Врачи суетятся, пытаются помочь, а время идёт, и силы у роженицы тают. И вот подходит к ней эта Ося — тихо так, потихоньку, ведь она не видит ничего. Прикасается к её животу. Аж обалдели все от такой наглости — кто она такая, лезет к больной? А главное — почувствовала же, куда подходить, хоть и слепа совсем. И вот кладёт ладонь на живот и говорит тихо: «Там, — говорит, — двое малышей. Вместе пытаются выйти, вот и мешают друг другу. Один боком лёг, другой головушкой упирается». Не то чтобы мы поверили сразу — мало ли что мерещится. Но всё одно — дело шло к кесареву. На каталку роженицу и в операционную. И что вы думаете, матушка? И правда ведь двойня оказалась! Ещё и пуповиной обмотались оба, вот и не могли никак родиться. Едва-едва вытащили — оба живы, слава Богу.

– Как же она узнала-то? — удивлённо спросила Прасковья, и глаза её заблестели.

– Спрашивали, конечно. Сама не знает. Просто, говорит, увидела. Как увидела — непонятно. Глазами-то она не видит вовсе. Другой случай был на днях. Привезли к нам ребёнка лет пяти. Плачет навзрыд, живот болит, не может показать, где именно. Ну, пока мы пытались понять, что болит да почему, подходит к нему Оса. Послушала, потрогала животик аккуратно, смотрит так — незряче смотрит — и говорит: «Железный болтик малыш проглотил. Вот тут он сейчас». И тыкает пальцем в область кишечника, чуть ниже пупка. Давай мы выпытывать у малыша, что да как. Мальчишка перепугался, но потом сознался — играл папиными железками из коробочки, да одну штучку в рот сунул, а там и проглотил нечаянно. Дали ребёнку слабительное, да процедуры прочие провели, к утру выкакал он болтик. Цел и невредим. Опять же — сама не знает она, как увидела. Уж точно не глазами своими незрячими.

– Как интересно… — матушка Прасковья медленно выдохнула. — Какие-то магические способности, по-вашему?

– Да кто ж её знает, матушка. Ежели она сама себя не помнит, то и про магические способности ничего не понятно — были ли они у неё прежде, или это новое, от раны головной пробудилось. Но в анатомии она ничего не смыслит — это я проверял. Просто тыкает пальцем, мол, вот тут вижу. Порой сама не понимает, что видит, — говорит, будто картинка в голове вспыхивает, а потом гаснет.

Матушка задумчиво постучала пальцами по столу. Кабинет погрузился в тишину — только за окном шумел дождь по жестяному отливу, да где-то в коридоре послышались торопливые шаги медсестры.

– А давай-ка я её заберу к себе в монастырь, — наконец произнесла Прасковья. — И обузу с тебя снимем — не к лицу тебе, Семён Степаныч, благотворительностью такой заниматься, у тебя и своих забот полно. И, глядишь, разберёмся с её способностями.

– Что ж, это вариант, — оживился Семён Степаныч. — Тут ею и заниматься-то некому, нам бы с больными справиться, а не в ясновидение играть. А её явно учить надо, раскрывать способности, если таковые и правда есть. Хоть какой-то приличный способ заработать себе на хлеб у девчонки будет — не век же ей бинты сматывать. Сейчас попрошу, чтобы её привели. Познакомишься, матушка, сама решишь — нужна она тебе или нет.

Семён Степаныч поднялся из-за стола, подошёл к двери и выглянул в коридор.

– Лилечка! Найди-ка мне Осу, пусть зайдёт ко мне.

Глава 10

Оса

– Оська! Тебя Степаныч зовет, топай к нему в кабинет! – прокричала мне Лилечка, пролетая мимо.

Эта смешливая задорная сестричка ни секунды не сидела на месте. Постоянно куда-то бежала, семеня легкими шагами. Чувствуете, сквозняк по коридору прошел, запахло крахмалом и дешевым мылом? Это Лилечка промчалась. Почему-то мне казалось, что она рыженькая, с россыпью конопушек на круглом, как яблоко, личике. Откуда взялся этот образ – не знаю, но он был очень четким.

– Зачем? – удивилась я, поворачиваясь на звук её удаляющихся шагов.

– А я почем знаю? Велено позвать – зову! – донеслось уже издалека, и судя по звукам, она полетела куда-то дальше по своим срочным делам.

Я недоуменно пожала плечами и поплелась в кабинет главврача, на ощупь отсчитывая шаги. Раз, два, три… поворот у стены с шершавой штукатуркой…

У Степаныча в кабинете уже была посетительница. Я почувствовала это сразу: в воздухе, привычно пахнущем старыми бумагами, йодом и табаком, витала новая нотка. Тонкий, еле уловимый аромат ладана, пчелиного воска и чего-то травяного.

Я тихо произнесла положенное приветствие в сторону гостей. Хозяин кабинета поднялся навстречу, мягко взял меня за локоть, направляя к стулу, и представил:

– Оса, познакомься. Это матушка Прасковья, настоятельница женского монастыря. Она предлагает тебе помощь и крышу над головой.

– В монастырь? – вырвалось у меня, и голос предательски дрогнул.

Не знаю, почему, но монастырь в моем воображении был сродни тюрьме. Тяжелые дубовые двери, скрип ржавых петель, безликие тени в черных одеждах. Какие-то обрывки знаний об этом мире у меня время от времени всплывали в голове. Это как есть ложкой или говорить – уже и не помнишь, как тебя учили это делать, просто умеешь, и всё. Так и я что-то знала, не помня, откуда я это знаю. А монастырь мне виделся чем-то страшным, закрытым, откуда нет выхода. «Сослать в монастырь» для меня звучало примерно так же, как «похоронить заживо». Поэтому сообщение Семена Степановича меня по-настоящему напугало.

«Я им обуза, – горько подумала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. – Сколько можно меня, бесполезную и слепую, кормить? Вот теперь от меня и избавляются».

– За что? – не удержалась я от хриплого вопроса. Хриплого, потому что горло от страха и обиды сжало спазмом.

– Деточка, ты что, решила, что это наказание? – удивленно спросила настоятельница. Голос у неё был красивый, сочный, бархатный, с такими низкими, теплыми нотками. Таким голосом только речи толкать да стихи декламировать, убаюкивая слушателей.

– Но монастырь, это же… – я замялась, не найдя слов, как объяснить то, что я чувствовала и чего боялась. Ведь и страхи мои были, по сути, безосновательные, я не могла их объяснить даже себе.

– Это не тюрьма, деточка, – мягко, но уверенно объяснила матушка. Я почувствовала, как её теплая, сухая ладонь накрыла мою руку. Кожа у неё была шершавой, но прикосновение казалось невероятно надежным. – Мы просто поможем тебе. Ты сможешь уйти в любой момент, когда захочешь. Мы никого никогда не держим силой. Свобода воли – дар Божий, и мы его не отнимаем.

– Правда? – недоверчиво спросила я, чуть повернув голову в её сторону.

– Абсолютно! – подтвердил Степаныч, и в его голосе послышалась легкая, добрая усмешка.

И вот ему я поверила. Потому что знала: этот человек в обиду меня не даст. Только сейчас я поняла, какой глупостью было подумать, что Семён Степанович решил сплавить меня куда-то вроде каторги.

– Хорошо, – выдохнула я, чувствуя, как напряжение медленно отпускает плечи. – И когда мы отправимся?

– Да вот сейчас и поедем, – ответила настоятельница.

– Так что иди собирай вещички, – подмигнул, наверное, главврач, потому что в его голосе зазвучали веселые нотки.

Пошутил. Какие у меня вещички-то? Из своих вещей у меня только серебряный кулончик в виде сердечка, что был на мне, когда меня нашли. Да и тот всегда «собран» – на шее у меня висит, греет кожу. Больше ничего моего и нет.

– Одеяло возьми, – сказал Степаныч, – на улице холодно, осень на дворе, а у тебя и пальто никакого нет. Матушка потом вернет одеяло при следующем визите.

– А можно, я с Ванечкой попрощаюсь?

– Можно, – тихо ответил Семён Степанович.

– Я жду тебя у входа в больницу через полчаса, – добавила матушка, поднимаясь. Шелест плотной ткани, тихий звон металлического креста на груди – и она вышла.

Я пошла к Ванечке. В его палате было пусто и пахло свежей простыней. Я отправилась на пост к сестричкам, спросить, где он.

– В сторожке, с Геннадием, – ответила мне кто-то из медсестер. – Завтра уже тетка за ним приедет, вот Генка его и балует.

Геннадий у нас в больнице выполнял функции охранника. Его привлекали тогда, когда нужна была недюжинная физическая сила. Например, алкаш какой-нибудь вены себе перерезал, его зашивают, а он, придурок, в драку лезет или буйствует. Тогда зовут Генку, чтобы помог зафиксировать одержимого. Я нашего охранника представляла себе этаким огромным, косматым бугаем под два метра ростом, с руками, похожими на медвежьи лапы. Да и голос у него был низкий, глухой, будто камни на дне колодца перекатывались.

В то время, когда нужды в его физической силе не было, Геннадий находился в специальной комнатке с окном на приемный покой – следил за порядком. У нас эту комнатку между собой называли «охранницкой». Когда Ванечку не с кем было оставить, его отводили к Генке под присмотр. Крохотный, шустрый Ванечка и огромный, суровый Геннадий – забавная, наверное, картинка, мысленно веселилась я. При всей своей внешней, пугающей суровости охранник наш был добрейшей души человеком.

Я дошла до знакомой двери, постучала и вошла.

– Оса плисла! – обрадовался моему приходу Ванечка. Я услышала громкий стук деревяшек. – А мы замок стлоим!

– Из чего это вы замок строите? – удивилась я, направляясь на звук.

– Из кубиков!

Откуда у Генки вдруг появились кубики, я не знаю. Похоже, специально для Ванечки раздобыл где-то или сам выстругал.

– Здравствуй, Оса, – пророкотал откуда-то из угла глубокий голос Геннадия. – Проходи, садись. У нас тут архитектура.

Я присела на скрипучий топчан у стены, протянула руки, и Ванечка тут же оказался у меня на коленях, пахнущий молоком и детским мылом.

– Ванечка, я уезжаю, – тихо сказала я, гладя его по мягким, пушистым волосам.

– Засем? – насторожился он.

Можно подумать, я знаю, зачем. Чувствую себя какой-то ненужной вещью, которую и выбросить жалко, и поставить негде, вот и передают из рук в руки, как эстафетную палочку.

– У меня дела, – соврала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

– Ты сколо плиедешь?

– Не знаю. Но завтра за тобой приедет твоя тетя. Она хорошая, она будет любить тебя, – пообещала я ребенку то, о чем на самом деле ничего не знала. Господи, прости меня за эту ложь во спасение.

– А ты к нам с тетей плиедешь?

– Я постараюсь.

Надеюсь, что и правда, смогу попозже хотя бы навестить Ванечку, узнать, как у него дела. Надо будет только у Степаныча адресок его тети взять. У главврача он должен быть, он ведь с ней телеграфом списывался.

Крепко обняв малыша, я поцеловала его в макушку. Ванечка мне виделся светловолосым и синеглазым мальчиком с хитрыми глазёнками. Кажется, я просто придумываю, создаю у себя в голове образы окружающих меня людей, словно художник, потерявший краски, но не потерявший воображение. Но психологически так легче. Видимо, сказывалась прошлая, до слепоты, привычка иметь зрительный образ каждого человека. Мозг отказывался принимать мир как набор звуков и запахов, он упорно рисовал мне картинки.

Долго сидеть на коленях Ванечке не позволило шило в попе, так что ребенок соскочил, и тут же послышался громкий стук упавших кубиков и его веселый визг.

– Ну, стлойте, башню! – скомандовал он Геннадию.

– Строим, малыш, строим, – пророкотал охранник.

Я вздохнула, поднялась с топчана и пошла на ощупь к двери. В новую жизнь.

Выйдя в коридор, я плотнее закуталась в грубое, пахнущее больничной хлоркой одеяло. Серебряный кулончик на груди казался чуть теплее обычного. Я шла к выходу, отсчитывая шаги, и с каждым шагом за спиной оставалось мое привычное, пусть и убогое, но такое безопасное убежище. А впереди шумел холодный осенний ветер, и меня ждал неведомый мир.

Глава 11

Пять утра. Тихий, но настойчивый звон колокольчика разрезает предрассветную тишину коридора. В монастыре — утренняя побудка. Этот звук здесь особенный: не резкий, не раздражающий, а какой-то обволакивающий, словно он не будит, а мягко приглашает проснуться.

Я влезаю в мягкие простенькие туфли на низком каблуке — их я на ощупь нахожу у самой кровати, где они стоят с вечера. Натягиваю простое, незамысловатое, но добротное платье из плотной ткани. Оно приятно шуршит, когда я расправляю складки, и пахнет чем-то неуловимым — то ли лавандой, то ли просто чистотой. Иду умываться, отсчитывая шаги: семь до двери, поворот направо, двенадцать шагов до умывальни. Этот маршрут я уже выучила наизусть, как и многие другие тропы в монастырских стенах.

Одеждой меня в монастыре обеспечили основательно. Без изысков, конечно, но платье хотя бы по размеру — и это уже счастье. А то за время пребывания в больнице одежда Агаты стала на мне болтаться, как мешок на пугале. Выдали мне также новое бельё и чулки. Тоже простые, из грубоватой ткани, но тёплые и чистые. А вот туфли и платье были уже ношеные. Это вещи, которые приносят в монастырь различные благотворители. Стала одежда мала или просто надоела — относят в монастырь: вроде как и не потратились, и доброе дело сделали, душу спасли. Таким же образом мне досталось и пальто — тёплое, на ватине, чуть потёртое на локтях, но крепкое. А также платок довольно грубой вязки на голову и тёплые ботинки на меху. Тоже слегка растоптанные, но с шерстяными носками — в самый раз по размеру. А главное — они были по погоде, ведь за окном уже лежал первый снег, хрустящий под ногами, и близилась настоящая зима. Я чувствовала это по тому, как холодно тянуло от оконных щелей, и по запаху мороза, что пробирался в коридоры. Выделили мне и туфельки, чтобы ходить в них по помещению — удобные, мягкие, хотя и тоже ношеные, с уже принявшими чью-то форму задниками. В общем, я начала обзаводиться собственным гардеробом — скромным, но моим.

Умывшись ледяной водой, от которой сразу проясняется голова, я отправилась в часовню при монастыре — на утреннюю молитву. Таков был распорядок, которому приходилось неукоснительно следовать. Часовня встречала меня густым, сладковатым запахом ладана и воска, тишиной, в которой слышно, как горит свеча, и лёгким эхом шагов по каменному полу. Молитвам меня обучила приставленная ко мне настоятельницей наставница — монахиня Ольга. Тихая, терпеливая женщина с шершавыми от работы руками и удивительно спокойным голосом. Сама я никаких молитв не помнила. Ни одной. Похоже, не особо я была набожной в прошлой жизни. Или память о прежней вере ушла вместе со всем остальным.

Еда в монастыре была простая, а во время поста — ещё и преимущественно растительная. Каши — гречневая, пшённая, овсяная, каждая со своим характером. Овощи — варёные, тушёные, печёные. Постный хлеб с хрустящей корочкой или сухари, которые так хорошо макать в чай. Постные супы — жиденькие, но согревающие. Протянуть ноги с таким питанием не получится, но и не особо разжиреешь. Питались все в одной столовой — за длинными дубовыми столами, начищенными до блеска. Даже настоятельница здесь столовалась наравне со всеми, никаких особенных блюд специально для неё не готовили. Разве что детям, живущим в небольшом приюте при монастыре, а также беременным и некоторым больным делали послабления в виде фруктов, молока или рыбы. Я слышала, как звенят ложки в мисках, как тихо переговариваются сёстры, как кто-то тихо молится перед едой — коротко, привычно, словно дышит.

После завтрака я отправлялась работать. Ольга определила мне ряд посильных обязанностей: чистить овощи на кухне — я научилась на ощупь отличать морковь от репы, картошку от свёклы; лепить свечи — это оказалось на удивление медитативным занятием, когда тёплый воск податливо ложится под пальцами, принимая нужную форму. Прочую работу, которую я могла делать на ощупь, не боясь ошибиться.