Смотри сердцем. Ясновидящая для Генерала

Насколько я счастлива была тогда, выходя из папенькиного кабинета, паря в облаках из розовых рюш и сладких грез… Настолько же потерянной и разбитой я оказалась теперь, сидя на земле, исколотая шипами роз, после услышанного разговора моего «жениха» с его дядей.

Глава 3

Надо сказать, человеческий организм — штука удивительная. Вот смотрите: пострадали нижние полупо… полушария, а прочистились полушария мозга. Уж не знаю, как они связаны между собой, но не зря же некоторые родители пытаются воздействовать на мозговую деятельность своих отпрысков с помощью розог. Видимо, в этой связи есть какая-то тайная физиология.

Неудачное падение в розовые кусты окончательно рассеяло розовый туман в моей голове. На смену ему пришло трезвое, холодное осознание: меня пытаются использовать, совершенно не считаясь с моими интересами. Я для родителей — всего лишь удобная ширма, и они нашли способ избавиться от неудобной дочери и получить выгодный брак.

По мере того как отпускала боль в… эээ… чуть ниже спины, во мне росла злость на жениха. Это что же получается: меня отправить в глушь, посадить по сути под замок, лишить всего того, что я себе уже намечтала, а сам… по любовницам? И даже поцеловать меня ему будет противно, но придется, иначе ведь как наследников заводить? И я, значит, ему не нужна? Совсем? Да как ему вообще такое в голову пришло?!

Боль и обида рвали душу, потихоньку преобразуясь в такую злость, что хотелось ломать и крушить всё вокруг. И что значит — свадьбы не будет? А мое роскошное платье, которое я уже мысленно примерила? А бал и император в гостях? А приемы, восторженные взгляды гостей, завистливые вздохи светских львиц? Всё это коту под хвост?

Я вломилась в папенькины покои, от возмущения даже забыв постучаться. Дверь распахнулась с громким треском, и я предстала перед картиной, которая в иных обстоятельствах заставила бы меня густо покраснеть и ретироваться. Отец сидел в любимом кресле у камина, а на коленях у него пристроилась Кристина. Верхние пуговицы её любимого домашнего платья были расстегнуты, а папенькина рука покоилась на её плече весьма недвусмысленно. Но такие мелочи меня в данный момент волновали меньше всего. Я кипела!

Мачеха вскочила на ноги, лихорадочно застегивая пуговки и пытаясь придать себе пристойный вид. Папенька попытался рявкнуть на меня что-то вроде «Да как ты смеешь!» Но, увидев мою зареванную, распухшую от слез физиономию, понял, что ситуация форс-мажорная. Тут же притих, нахмурился и спросил уже совсем другим тоном:

— Александра, что случилось?

Граф терпеть не мог женских слёз. Чем Кристина, честно говоря, нещадно пользовалась, используя это оружие как последний аргумент в их спорах. Стоит отметить, аргумент весьма весомый. Но сейчас мои слёзы были искренними, и папенька это понял.

Я бросилась на грудь к папаше и, рыдая навзрыд, требовала срочно отменить свадьбу. Кричала, что мы так не договаривались, выла, стенала и поливала слезами папочкину жилетку, оставляя на ней мокрые пятна. Отец еле удерживался на ногах под напором центнера моих страданий, похлопывая меня по спине и бормоча что-то невразумительное.

Кристина пробормотала, что она распорядится сделать чай, и юркнула из комнаты. Вскоре она вернулась, а следом за ней шла служанка с чашкой чая на подносе. Папа прошел до бара, вынул оттуда бутылку коньяка и щедро плеснул из этой бутылки в мой чай. В меня влили содержимое чашки, и я пришла в себя в достаточной степени, чтобы более внятно объяснить, что, собственно, происходит.

— Он меня не люуууу-бит! ЫЫЫЫЫ!!! Надо срочно отменять свадьбууу! — выла я, снова начиная захлёбываться слезами.

— Деточка, ну ты же прекрасно понимаешь, что он бы никак не успел тебя полюбить за такое время, — увещевал папенька, осторожно отстраняя меня от себя на расстояние вытянутой руки. — Вам нужно пообщаться, познакомиться поближе, и он обязательно полюбит тебя. Ты у нас девочка хорошая, добрая…

— Ты не понимаешь! — перебила я, вытирая нос рукавом. — Он женится назло князю, ему всё равно, на ком! Он отправит меня в Северный замок и запрет там навсегда! Ыыыыы!

— Александра! — сухо сказала мачеха, наблюдавшая эту сцену со стороны с всё возрастающим раздражением. — Это лучшая партия для тебя. Его семья в родстве с самим императором, у них положение, состояние, связи. Да всё! Мы не вправе отказываться от таких возможностей.

— Какие возможности?! — взвилась я. — Какие связи, какое состояние? Зачем они мне в глуши, в далеком замке? Я там что, с коровами на лугу танцевать вальс буду? Или для волков приемы устраивать?

— Сашенька, — мягко успокаивал меня папенька, пытаясь вернуть меня в состояние, когда можно вести конструктивный диалог. — Не торопись, успокойся и подумай. Не такой уж большой выбор подходящих женихов у тебя в наших краях. И не так уж много ты можешь им предложить. Может быть, тебе стоит несколько снизить планку своих требований?

— Вот как ты обо мне думаешь? — я снова почувствовала, как к горлу подступает ком. — Ты и правда решил избавиться от меня, сплавить кому попало?

— Саша, княжич Инвар — не «кто попало»! — снова вставила свои пять копеек Кристина, нервно теребя кружево на рукаве.

— В конце концов, доченька, это всего лишь помолвка, — добавил отец, явно пытаясь сгладить углы. — Ты можешь её потом расторгнуть, не доводя дело до свадьбы.

— Вот именно! — оживилась мачеха, ухватившись за эту мысль. — Мы не можем отменить помолвку, которая уже завтра. Сама понимаешь: гости, прием, будет некрасиво в последний момент заявить, что помолвка отменяется. Давай всё же объявим помолвку, а потом без особой шумихи её расторгнем.

Эта мысль меня неожиданно успокоила. И правда, помолвка — не свадьба. До свадьбы можно ещё всё переиграть. А покрасоваться в шикарном платье завтра перед всеми знакомыми с красавчиком-женихом будет только в радость. Все кумушки из соседних имений от зависти веера свои слопают. Тётушка Марта точно лопнет, когда увидит, какой жених у меня. Так что хотя бы ради этого можно потерпеть это дурацкое представление.

Но замуж за него я не пойду! Может, он и обаяшка с супер-улыбкой, но такое отношение к себе я терпеть не намерена. Пусть думает, что может мной командовать, а потом посмотрим, кто кого. Я ещё покажу ему, кто здесь «страшила» и «тупая пробка».

Меня ещё раз напоили чаем (на этот раз без коньяка, к моему разочарованию) и позвали Глафиру, с которой отправили в мои покои отдыхать и приходить в себя перед завтрашней помолвкой. В покоях на столе меня уже ждал вкусный и плотный ужин, какао с любимыми плюшками, что окончательно примирило меня с текущей реальностью и вселило надежду на лучшее будущее. В конце концов, пока есть еда и сладости, жизнь не так уж плоха.

Глашка переодела меня ко сну, расчесала волосы и уложила в постель. Я лежала и размышляла, потихоньку погружаясь в сон. Иногда в моей памяти всплывала улыбка княжича — та самая, тёплая и живая, что я успела заметить в самом начале, до того как он меня увидел. И я мечтательно вздыхала, чувствуя, как тает и растекается моё сердце, словно шоколад на солнце. Мне хотелось вернуть ему эту улыбку, хотелось, чтобы он смотрел на меня так, как смотрят на любимую женщину в моих романах.

Но потом я вспоминала его обидные слова про «огромную тушу» и «тупую пробку», и шоколад в моём сердце превращался в совершенно несъедобные ледяные осколки, которые кололи изнутри. Нет, замуж за него я не пойду. Пусть даже он самый красивый мужчина на свете. Пусть даже у него самые обаятельные серые глаза. Я не буду ширмой для его похождений и не позволю себя выслать в глушь, как ненужную вещь.

Постепенно я погрузилась в сон, и мне приснилось, что я стою у алтаря в роскошном белом платье. Но когда жених повернулся ко мне, это был не Инвар, а какой-то другой мужчина — добрый, ласковый, с тёплыми карими глазами. Он смотрел на меня с восхищением и любовью, и мне было так хорошо, так спокойно…

Глава 4

— Саша, я люблю тебя! Прости меня, родная! — кричал Инвар, стоя на коленях передо мной и протягивая руку.

— Ты обманул меня, никогда тебя не прощу! — гордо отвечала я, отворачиваясь и закидывая волосы через плечо, как это делала главная героиня последнего романа.

— Саша, неужели я ничего не могу сделать для тебя, чтобы ты меня простила? Хочешь, я совершу подвиг? Я пожертвую жизнью для тебя! Я убью дракона, хочешь?

Я задумалась, приложив палец к губам. Ну, если только дракона… И чтобы он был большой и страшный, с огнём изо рта.

— Ну если только дракона… — задумчиво протянула я. — И пироженку хочу… нет, тортик. Два! Безе и маковый. И колбаски копчёной! Много колбаски!

— Я всё сделаю для тебя, Саша! Саша! Саша!

Голос Инвара почему-то менялся, становился всё выше и резче, и он зачем-то тряс меня за плечо с удивительной для рыцаря силой.

— Саша, вставай! Саша! — звал Инвар голосом мачехи, продолжая трясти меня, как грушу.

— Мммм… — ответила я, пытаясь укрыться с головой одеялом.

Что означало: "Зачем вы мешаете мне спать, коварная женщина? Дракон ещё не убит, колбаска не съедена".

— Саша, вставай, тебе пора готовиться к приёму!

— Ыыыы…

Перевожу: "Отстаньте от меня, нехорошие вы человеки, дайте мне спокойно умереть во сне".

— Саша, у нас всего пять часов до начала мероприятия! Впереди слишком много дел. Немедленно вставай!

— Ууууу…

Перевожу: "Никуда я не пойду, останусь навечно лежать под любимым одеялком, и пусть весь мир подождёт".

Вскоре до моего носа донеслись божественные запахи свежесваренного кофе и сдобных булочек с корицей. Такой аргумент в пользу раннего (всего-то полдень ещё, между прочим) подъёма сработал весьма эффективно, и я всё же выкарабкалась из-под одеяла, чувствуя себя квашней.

Потом я сделала открытие века. Ещё через несколько минут я с трудом открыла второе веко (первое уже было открыто, но смотрело куда-то в потолок) и попыталась сфокусироваться на окружающем мире. Ну, а дальше всё понеслось.

Пока я шустро поглощала булочки, которые отменно получались у нашей кухарки (я съела штук восемь, не меньше), служанки в четыре руки меня раздевали, распускали мои косы. Прямо с чашкой кофе меня запихнули в ванну с ароматными маслами. Моё тело скребли, оттирали всякими скрабами, мазали чем-то пахучим, мои волосы мыли, смазывали чем-то липким, подравнивали и завивали. Короче, из меня делали конфетку. Сладкую и ароматную.

Потом в меня влили ещё чашку какого-то странного чая и начали делать одновременно в четыре руки маникюр и педикюр. И ещё чашка чая (хорошо, хоть в туалет отпускали между процедурами), и за мою причёску взялся приглашённый парикмахер. После очередной чашки чая я взвыла, что у меня уже в ушах булькает, но была уже в таком состоянии, что мне было всё равно, что со мной творят. Только удивилась, что надели на меня не любимое пышное алое платье, а скромное белое. Но я даже не возмутилась этому факту — никакого желания спорить и кому-то что-то доказывать уже не было. Да и платье было красивое, с длинным шлейфом и кружевами. Как у принцессы.

Меня повели в Большой зал, где у входа меня уже ждал папенька. Он взял меня под руку и по ковровой дорожке повёл через весь зал. Наверное, было много гостей, но я не видела. Все вокруг превратилось в какие-то цветные пятна, словно я смотрела через калейдоскоп. Может быть, я переволновалась? Мысли стали медленные и текучие, как мёд. А потом их вообще не стало. Я просто куда-то долго-долго шла через этот бесконечно длинный зал, чувствуя, как ноги сами собой переставляются.

Меня поставили куда-то напротив странного дядьки в чёрном одеянии. Рядом стоял мой жених. Сама не знаю, как я поняла, что это он. Наверное, определила по тому, как подпрыгнуло моё сердце, стоило мне увидеть его, и как ещё больше затуманились мои мозги. Кажется, я даже была за что-то на него в обиде, но уже не помнила, за что. Зато я помнила, как он улыбался, а я зачарованно смотрела в омут этих серых глаз, чувствуя, как тает моё сердце.

Тем временем странный дядька что-то долго бубнил, но я никак не могла понять, что он говорит. Слова проплывали мимо, как облака по небу. Потом у меня что-то спросили. Наверное… Это я краешком сознания отметила, а сама стояла, молчала и глупо улыбалась, чувствуя, как Инвар сжимает мою руку.

— М-да… надеюсь, это не наследственное, — услышала я голос графа Пинского где-то сбоку.

— Скажи "Да"! — громко шипела мачеха, толкая меня локтём в бок.

— Да, — сказала я, продолжая улыбаться и чувствуя, как что-то тёплое разливается по телу.

Потом о чём-то спросили Инвара, он тоже что-то ответил. Смутно я услышала, как странный дядька говорит что-то типа "А теперь поцелуйтесь". В голове мелькнула мысль, что целоваться мне нельзя, я же собираюсь расторгнуть помолвку и детей заводить мне пока не надо. Но Инвар наклонился ко мне, и я забыла обо всём на свете. Его губы были тёплыми и мягкими, и мне вдруг захотелось, чтобы этот момент длился вечно.

Но он отстранился и сказал, что не нужно лишних церемоний и ему пора. Куда и зачем пора, я не поняла. По дороге из зала он сказал мне, что им с дядей нужно ехать, они поедут верхом, чтобы заехать в соседний городок к губернатору и обсудить с ним какие-то дела. А я поеду завтра утром в карете, и через пару дней мы встретимся в том городке. Куда и зачем ехать, я не поняла, но и спрашивать не стала. В голове всё ещё был туман, вязкий и мутный, в котором, цепляясь за проходящих мимо ёжиков, застревали мысли, а язык просто отказывался шевелиться.

Также в тумане я возвращалась в свою комнату, где меня переодели и уложили в кровать. За окном было уже темно, так что я благополучно приняла к сведению тот факт, что уже пора спать, закрыла глаза и погрузилась в темноту. Последней мыслью перед сном было: "Надеюсь, дракон окажется добрым…"

Глава 5

— Саша, вставай! — противный голос мачехи буравчиком вонзался в мозг, вытаскивая меня из самых сладких сновидений.

Господи, дежавю какое-то! Только вчера (или это уже позавчера?) меня так же будила Глашка, и тоже было рано, и тоже хотелось убивать.

— Сколько времени? — пробурчала я, не открывая глаз и надеясь, что если не смотреть на мачеху, то она растворится.

— Уже пять утра! Тебе пора ехать!

— ЧТООО?!

Я подскочила на кровати, но не потому, что боялась опоздать куда-то там ехать, а потому что меня до глубины души потряс и возмутил сам факт. В пять утра… В ПЯТЬ, мать его, УТРА… меня куда-то выдергивают! У них совсем совести нет, что ли? Или инстинкт самосохранения напрочь отбило? И почему пять — это утра, когда это ещё совсем глухая ночь, и надо ещё спать и спать, по крайней мере часов шесть, а лучше все двенадцать?

Но никаких репрессий провернуть я не успела — меня снова взяли в оборот мачеха с двумя служанками. Я даже не очнулась толком, как меня опять переодевали, уже в серое дорожное платье. Кофе с булочками употреблялся буквально на ходу, в процессе сборов, причём булочки я жевала с таким видом, словно они были виноваты в том, что мне приходится вставать в такую рань.

В углу комнаты сгрудились какие-то сундуки. Много сундуков. Очень много сундуков. Я спросила, что за сундуки, мне ответили, что это мои вещи. Когда они успели их собрать, я не поняла. А главное — я не поняла, зачем мне с собой брать так много вещей? Ведь я еду в гости к князю и княгине Вяземским, там я с ними пообщаюсь, расскажу про коварный замысел их сына, мы тихо-мирно расторгнем помолвку, и всё, я поеду обратно. Мыслительная деятельность не запускалась ни в какую, даже после чашки крепчайшего кофе, который, правда, был вкусным.

Меня одели, собрали и вывели во двор. Там уже стояли запряжённая двумя лошадьми карета и, также запряжённая двумя лошадьми, повозка, в которую как раз грузили мои сундуки. Лошади фыркали, недовольно переминаясь с ноги на ногу — видимо, им тоже не нравилось вставать в такую рань. Все мои украшения Глаша собрала в отдельную сумочку, сказав, что по дороге ими лучше не светить. Тем более что ночевать нам придётся в каком-нибудь придорожном постоялом дворе. На мне остался лишь скромный серебряный кулон в виде сердечка, оставшийся мне от мамы. Я носила его, не снимая, сколько себя помню. Он был тёплым, словно хранящим мамино тепло.

Провожать меня вышли только мачеха, которая контролировала мой отъезд, и пожилая кухарка Мария. Её, похоже, подняли ещё раньше меня, чтобы приготовить мне завтрак и собрать еду в дорогу. Папенька и сестра, видимо, ещё почивали. Ну, да и ладно, я ж ненадолго, чего там прощаться. И соскучиться-то не успеют. В карету со мной села Глаша. Слава богу, хоть не одна еду!

К нашему кортежу присоединились три всадника в дорожной одежде. Глаша пояснила, что это охрана, оставленная нам для сопровождения княжичем Инваром. Я обнялась с мягкой и пахнущей свежей сдобой Марией, которая перекрестила меня на дорожку и пожелала доброго пути. Махнула рукой мачехе, у которой на лице написано было что-то вроде облегчения, что я, наконец, сваливаю от них подальше. Ничего, я скоро вернусь, пусть особо не расслабляется.

Мы тронулись в путь. Карета мягко покачивалась, и я удобно устроилась на диванчике, прислонившись к стене, и почти сразу задремала.

Ближе к полудню сон, наконец, начал отпускать меня, и в голове начало проясняться. Я смотрела в окно на меняющийся пейзаж и думала. Всё, что произошло вчера, показалось мне странным. Весь день я была как в тумане, не понимала, что происходит, шла, куда вели, делала, что велели. Это всё странный мачехин чаёк, сделала я вывод. Явно меня чем-то убойным накачала, змея подколодная! Не просто успокоительным, а чем-то, подавляющим волю и превращающим меня в зомби. Я читала в каком-то романе про этих мертвяков без души и собственного разума, полностью подчиняющихся поднявшему их некроманту.

Вот и мне вчера было абсолютно всё равно, что происходит. Может быть, папенька с Кристиной боялись, что я скандал при гостях устрою? Или откажусь от помолвки? Ну, я ж не совсем неразумное дитя, чтобы такое при посторонних людях устраивать! Вот сейчас приеду, поговорю с Вяземскими, и мы вместе придумаем, как решить нашу маленькую проблему с наименьшей шумихой.

Я перекусила сложенными мне в дорогу доброй Марией котлетками с мягким белым хлебом с хрустящей корочкой, выпила ещё не совсем согревшийся при летней температуре компот из бутылки, которую только перед нашим отъездом достали из погреба. Котлетки были вкусными, с чесночком, и это немного подняло мне настроение.

Глаша, увидев, что я проснулась, начала трещать без умолку, видимо, пытаясь меня развлечь. Она рассказывала про каких-то соседских девиц, которые выходили замуж за бродячих актёров, про то, как одна барышня сбежала с цыганом, и её потом искали три месяца. Но мне в данный момент не нужно было такое развлечение, и я сделала вид, что опять сплю. А сама думала. О княжиче, о том, насколько подлым может оказаться нутро, спрятанное за приятной внешностью и обаятельной улыбкой. О том, что ждёт меня в будущем, и не будет ли следующий жених таким же бесчувственным и жестоким.

В этот момент я особенно остро осознавала, насколько я завишу от того, кто возьмёт меня замуж, от его семьи и окружения. Я прекрасно понимала, что мужа мне будет выбирать отец. Хотя нет, скорее даже мачеха. Я вообще ничего не решаю. Могу, конечно, устроить скандал и закатить истерику, но кто может гарантировать, что меня опять не накачают каким-нибудь особенным чаем? И что-то мне подсказывало, что выбор будет сделан не в пользу доброго и заботливого человека, а в пользу того, кто больше предложит папеньке. Денег, влияния, связей. А я — всего лишь товар, для которого подбирают наилучшего покупателя.

Сейчас, когда мои мозги начали слегка очищаться от вчерашнего дурмана, я начала очень сомневаться в том, что мне позволят расторгнуть помолвку. Слишком уж выгодный брак для семьи. Слишком много усилий потрачено.

Но что в этой ситуации я могу сделать? Будучи в полной зависимости от родни, я даже сбежать не могу. То есть, сбежать-то могу, но где и как я буду жить, на что? У меня нет своих денег, а тех немногих украшений, что у меня есть, хватит ненадолго. Я ничего толком не умею, у меня нет друзей и родных, к которым я могла бы сбежать. Кстати, и украшения продать так, чтобы не обманули, скорее всего, не смогу. В общем, единственная надежда на то, что князь будет на моей стороне и поможет мне с расторжением этой дурацкой помолвки.

Я сидела и размышляла о грядущем дне, и дно то виделось мне весьма глубоким, глубже некуда. Я чувствовала себя одинокой и несчастной. И даже заточение в Северном замке уже казалось не столь страшным по сравнению с полной беспомощностью.

Пока я была погружена в свои невесёлые думы, Глаша, которую, похоже, укачало мерное покачивание кареты, уснула, приоткрыв рот и мило посапывая. А я смотрела в окно, наблюдая, как поля сменяются лесом, а лес — скалистой местностью. Вот мы уже ехали вдоль берега моря, по дороге, которая шла в некотором отдалении от береговой линии. Вдоль дороги росли довольно редкие кустарники, а дальше шёл каменистый склон, уходящий к морю. Небольшая жёлтая полоска песчаного пляжа отделяла камни склона от морских волн. Солнце клонилось к закату, постепенно погружаясь за линию горизонта, окрашивая небо в оттенки розового и золотого. Залюбовавшись на эту картину, я даже не сразу поняла, что мы уже не едем, а стоим вдоль дороги.

Я высунула свой нос в окно кареты: к охране впереди нашего кортежа подъехали какие-то всадники и о чём-то разговаривали. Я же почувствовала большое желание сходить в ближайшие кустики, открыла дверцу кареты и начала спускаться по ступенькам.

— Куда? — рявкнул мой кучер, и от его голоса я чуть не подпрыгнула.

— Мне надо, я быстро! — жалобно проскулила я.

— А служанка? Возьмите её с собой!

— Она спит. Я недалеко, только до ближайших кустиков и обратно. Далеко отходить не буду, честно-честно. Да тут и уйти-то некуда, вы ж без меня не уедете, подождёте, если что, пару минут?

— Ну ладно, давайте только туда и обратно! — буркнул кучер, явно недовольный, что приходится ждать.

Я добежала до ближайших достаточно густых кустов, сделала всё, что планировала, и пошла обратно к карете. И тут яркая вспышка буквально ослепила меня, потом раздался грохот, и карета взорвалась, разлетаясь на части. Огненный шар взметнулся в небо, и меня отбросило горячей волной.

Вокруг послышались крики, дикое ржание лошадей. Но это я слышала уже в каком-то заторможенном состоянии, словно под водой. Я смотрела, как рама окна кареты при взрыве отрывается и её угол летит прямо мне в голову.

Внезапная боль в височной области — и меня отшвыривает куда-то в сторону. Я отлетела на склон и покатилась вниз, прямо по камням. Было невыносимо больно. Наверное, я кричала. Но мой крик потонул в шуме нового взрыва. Я катилась вниз, пересчитывая рёбрами и прочими частями тела все камни на склоне. Камни царапали, кололи, оставляя ссадины. Я чувствовала, как что-то тёплое стекает по лицу — кровь.

Потом я потеряла сознание.

Глава 6

Когда я очнулась, болело примерно всё. И именно это дало мне понять, что я пришла в сознание. Сомнения в этом были, потому что было совсем темно и очень тихо. Но когда ты в беспамятстве, ведь не бывает так больно? И если больно, значит, я ещё не умерла. Просто ушиб всей Саши. Всей. Целиком.

Я чувствовала острые камни, на которых лежу, ощутимо впивающиеся в моё тело, и от этого было ещё больнее. С огромным трудом я смогла перекатиться на живот. Стало чуть полегче. Но всё равно больно.

Встать даже на четвереньки мне не удалось. А вы пытались встать на четвереньки, лёжа на неровных и острых камнях? А если при этом на вас висит груз килограммов в сто? Несмотря на то, что груз этот был равномерно распределён по всему моему телу в виде жировой прослойки, это было очень больно и трудно. Если бы я могла сейчас видеть себя со стороны, то наверняка бы пожалела эту бедную толстую девушку, ползающую по камням, как раненый тюлень.

Я прислушалась и всё-таки услышала далёкий шум. Это был шум моря. Настолько это возможно было в моём состоянии, я порадовалась тому, что хоть какой-то дополнительный канал связи с реальностью появился. Шум моря — это хорошо. Море — это жизнь. Море — это спасение. Я вытянула руки и, подтягиваясь на камнях, ломая ногти, поползла. Я старалась ползти на шум, в сторону моря. Это было очень трудно, всё же я — не пушинка. И очень больно. Острые края камней раздирали моё не слишком плотное дорожное, но летнее платье, оставляя царапины и раны по всему телу. Я чувствовала, как тёплая кровь стекает по рукам и ногам, смешиваясь с песком и пылью.

Но что-то мне подсказывало, что надо двигаться к морю, что где-то там должно быть спасение. Может быть, там найдут меня добрые рыбаки и спасут. Может быть, там будет корабль, который увезёт меня далеко-далеко от всех этих Вяземских, от папеньки с мачехой, от всех, кто меня предал.