
Полная версия:
Редактор смерти
Он не понизил голос и не придвинулся к ней с той преувеличенной серьёзностью, с которой иногда обсуждали её романы на встречах. Просто задал вопрос. Лив больше всего сердило, что ответить хотелось всерьёз.
— Знаете, вы только что испортили мне вечер, — сказала она. — Я пришла сюда отдыхать. Теперь буду думать о сцене, которую считала законченной несколько лет назад.
— Могу предложить не слушать незнакомцев, критикующих ваши книги.
— Поздно. Вы уже успели высказаться.
Он улыбнулся. Лив смотрела на него и с досадой понимала, что ей понравился этот разговор. Возражения не перестали казаться обидными, да и соглашаться со всем она не собиралась. Однако ей захотелось открыть книгу, найти страницу и проверить собственное впечатление. Возможно, там оставалось что-то, чего он не заметил. А возможно, придётся увидеть то, что она прежде предпочитала не замечать сама.
Это желание было знакомым и давно забытым: вернуться к тексту, потому что в нём обнаружился интересный вопрос. Она не испытывала его утром, сидя перед пустым файлом. Сейчас вопрос касался старого романа, но от этого не становился менее соблазнительным.
Лив взяла бокал со столика. Незнакомец по-прежнему смотрел на неё, и, встретившись с ним глазами, она вдруг перестала подбирать следующие возражения. У него были длинные тёмные ресницы, совсем незаметные, пока она сердилась. Теперь эта подробность показалась важнее всех остальных.
— Итак, — сказала Лив, нарушая затянувшуюся паузу, — вы знаете, кто я и чем занимаюсь. А мне о вас известно только то, что вы не врач и не полицейский. Какая профессия позволяет уделять столько внимания чужим романам?
— Цифровая безопасность. Частные проекты. С книгами это никак не связано.
— То есть за критику вам обычно не платят?
— Вы собирались предложить?
Лив усмехнулась, но отвечать не стала. Её занимала другая мысль.
— Вы ведь узнали меня ещё до того, как Элла назвала моё имя?
— Да.
— И решили подойти именно поэтому?
Он взглянул на портрет Джулии.
— Хотелось услышать, что вы скажете.
Получалось, он с самого начала знал, с кем разговаривает, пока она принимала его за случайного посетителя, которому захотелось высказаться о фотографии. Лив привыкла к тому, что её узнают. Обычно об этом сообщали сразу, ссылаясь на книгу, интервью или общих знакомых. Этот человек позволил ей самой проговориться о редакторе, расспрашивал о страхе и ни разу не дал понять, что уже составил мнение о её работе.
— А начать с обычного «здравствуйте» вам не пришло в голову? — спросила она.
— Пришло. Но вы стояли возле этой фотографии. Я выбрал тему, которая уже вас интересовала.
— Какая предусмотрительность.
Лив покачала головой, всё же не удержавшись от улыбки. Теперь ей хотелось знать, соответствовал ли хоть один из ответов тому, что он ожидал услышать. Спрашивать она не собиралась: ещё не хватало превращать знакомство в обсуждение того, насколько удачно она прошла устроенное ей собеседование.
К фотографии подошла пара гостей. Лив отступила к стене, пропуская их, мужчина переместился вместе с ней и оказался ближе. Она почувствовала запах его парфюма — древесный, с прохладной горечью. В таком положении разница в росте стала заметнее; чтобы встретиться с ним глазами, пришлось поднять голову.
Его взгляд задержался у основания её шеи, возле тонкой цепочки, чуть съехавшей к краю выреза платья. Лив поправила украшение и сразу пожалела о невольном жесте: получилось, что она заметила, куда он смотрит, и не сумела это скрыть. Отойти можно было без всяких объяснений, места у стены хватало. Она осталась там, где стояла.
— Вы, кстати, так и не представились, — сказала Лив.
— Кайд.
Она мысленно повторила имя. Необычное, короткое; ему подходило.
— А фамилия? Или её тоже придётся заслужить правильным ответом?
— Давайте пока остановимся на имени. Вы ещё не решили, нравится ли вам со мной разговаривать.
— Это каким-то образом зависит от фамилии?
— Надеюсь, нет.
Он откровенно забавлялся. Лив могла настоять, но не захотела превращать простой вопрос в маленькое состязание, которое ему явно доставило бы удовольствие. К тому же назвать его Кайдом хотелось гораздо сильнее, чем обращаться по фамилии.
— Не знаю, зачем вы спрашивали моё мнение, если всё равно намеревались со мной спорить, — заметила она. — Теперь мне потребуется время, чтобы сформулировать ответ на ваши претензии к третьей книге.
— В субботу свободны?
Лив подняла на него глаза. Предложение прозвучало так прямо, что приготовленное продолжение вылетело из головы.
— Вы приглашаете меня на свидание?
— На ужин. Если захотите считать его свиданием, возражать не стану.
— А если я откажусь?
— Тогда поужинаю один.
Она рассмеялась.
— Вы хотя бы попытайтесь меня уговорить. Обычно так поступают мужчины, которые хотят понравиться женщине.
Кайд посмотрел на неё без улыбки.
— Я хочу с вами встретиться, Лив. Поэтому и приглашаю. А уговаривать вас делать то, чего вы не хотите, не собираюсь.
Ей понравилось услышать это больше, чем она ожидала. За время разговора он успел заставить её оправдывать книжную героиню, защищать право незнакомой женщины смеяться перед смертью и усомниться в сцене, которой она когда-то гордилась. Теперь впервые сказал прямо, что ему нужно от неё самой, и Лив обнаружила, что ответ тоже готова дать без дальнейших уловок.
— В субботу могу, — сказала она. — Во сколько?
— В семь.
— Хорошо. Но если вы собираетесь весь ужин разбирать мои книги, я потребую компенсацию.
— Какую?
— Придумаю по обстоятельствам.
Кайд рассмеялся, и Лив снова испытала удовольствие от того, что вызвала у него эту реакцию. Хотелось, чтобы в субботу он смеялся так же. И чтобы смотрел на неё так же внимательно, даже если они больше не скажут ни слова о литературе.
Она поставила бокал на столик и достала из сумочки телефон.
— Давайте ваш номер. Место выберем позже.
Лив открыла контакты и протянула ему устройство. Кайд набрал номер, сохранил его и вернул телефон. На экране стояло только имя. Конечно. Было бы странно ожидать, что он охотно допишет то, о чём несколько минут назад предпочёл отшутиться.
— Теперь я могу записать вам любую фамилию на свой вкус, — предупредила она.
— Постарайтесь не жалеть об этом к субботе.
Лив улыбнулась и убрала телефон. Впервые за весь вечер предстоящие дни вызывали у неё мысли о чём-то, кроме пятидесяти страниц, которые предстояло отправить Николасу к следующей пятнице.
— Лив, прости, но Маргарет уже собирается уходить! — позвала Элла.
Подруга стояла у входа в соседний зал и смотрела на неё с выразительным терпением. Лив виновато подняла ладонь: услышала, идёт.
— Кажется, мне действительно пора, — сказала она Кайду.
— Тогда не буду задерживать.
Они помолчали ещё несколько секунд. Лив понимала, что Элла ждёт, и всё равно медлила. В разговоре осталось столько всего недосказанного, что закончить его простой вежливой фразой казалось почти обидным.
— До субботы, Кайд.
— До субботы, Лив.
Отойдя на несколько шагов, она обернулась. Он всё ещё стоял у стены, но смотрел уже не на фотографию. Лив улыбнулась ему, не пытаясь скрыть интерес, и увидела ответную улыбку.
— Кто это? — спросила Элла, как только они оказались достаточно далеко.
— Кайд. Читал мои книги и умудрился раскритиковать третью.
Подруга взяла её под руку и повела в соседний зал.
— Он подошёл к тебе, раскритиковал роман, а ты всё равно с ним флиртовала? Надеюсь, хоть не сошлась с ним во мнении.
— Кое в чём. Он интересно рассуждает о людях. О смерти, о страхе…
— Лив, пожалуйста, скажи, что он хотя бы красивый.
Она рассмеялась.
— Очень.
— Ну слава богу. А то я уже начала переживать.
Маргарет ждала возле одной из фотографий, с пальто на сгибе локтя. Элла подняла руку, давая понять, что они идут, и негромко спросила:
— А фамилия у него есть?
— Наверняка. Только мне он её пока не сказал.
Элла повернула к ней голову, и Лив добавила, прежде чем подруга успела высказаться:
— У нас ещё будет возможность вернуться к этому разговору.
— Вы договорились встретиться?
— В субботу.
— Так. Вот теперь я хочу подробностей.
— Ты только что торопила меня к Маргарет, — напомнила Лив.
— И уже жалею об этом. Потом расскажешь.
Подруга отпустила её руку и повернулась к гостье, начиная знакомить их. Лив с улыбкой извинилась за задержку. Задерживаться она и правда не собиралась; в начале вечера ей казалось, что всё в нём известно заранее. Теперь в сумочке лежал телефон с новым номером, а в памяти звучал спокойный мужской голос. Лив слушала Маргарет и время от времени ловила себя на том, что уже подбирает слова для первого сообщения.
Глава 3. Лучший роман в её жизни
Мне осталось
мало времени, Кайд. Я хочу его
прожить.
Сестра Клэр обещала, что не прекратит поиски, пока не узнает, что произошло.
Кайд слушал её обращение, сидя в своём кресле в подвале. На небольшом экране телефона женщина то и дело опускала глаза к приготовленному листку, хотя, по всей видимости, почти не пользовалась написанным. Ей приходилось останавливаться, прежде чем произнести имя сестры. Рядом стоял мужчина; несколько раз он наклонялся к ней, собираясь что-то сказать, но всякий раз давал ей продолжить.
— Клэр не могла просто исчезнуть, — сказала женщина. — У неё были проблемы, как у любого человека, но она всегда поддерживала связь с семьёй. Пожалуйста, если кто-нибудь видел её в последние дни, сообщите в полицию. Даже если вам кажется, что это неважно.
Кайд остановил запись. Сходство между сёстрами стало заметнее на неподвижном изображении: широко расставленные глаза, небольшой нос, тёмные волосы. Клэр говорила о ней перед смертью. Обещала позвонить, извиниться, принять помощь; торопливо придумывала жизнь, в которой больше не станет ссориться с близкими из-за пустяков. Теперь сестра искала её и, вероятно, вспоминала совсем другой разговор — последний, который им действительно удалось закончить.
Кайд положил телефон на столик и встал. Тяжёлое деревянное кресло напротив было пустым. Три дня назад в нём сидела Клэр; на лаке подлокотника остались царапины. Он провёл по ним пальцем. Сильнее всего запомнилось её молчание, когда Кайд коснулся шеи. Ему не требовалось, чтобы человек непременно плакал: под пальцами всё равно ощущалось частое движение крови, и он мог задержать руку, наблюдая, сколько ещё продержится чужое самообладание.
Воспоминание доставляло удовлетворение, хотя постепенно утрачивало ту остроту, ради которой он возвращался к нему. Всё было известно заранее: каждое слово, движение, момент, когда Клэр наконец перестала дышать. Кайд отнял руку от подлокотника, убрал телефон в карман и взял со столика роман Лив Дрейтон.
Он вышел из подвала. Через высокие окна на лестницу падал дневной свет. Телефон завибрировал, когда Кайд поднимался на второй этаж. Он ответил, вошёл в кабинет и положил роман рядом с клавиатурой.
— Слушаю.
— Вы получили перевод? — спросил клиент.
Кайд узнал голос. Владелец инвестиционной компании, последние две недели требовавший сведений о собственных деловых партнёрах. Он подозревал, что те выводят деньги через подставные фирмы, и очень не любил, когда ему напоминали об условиях оплаты. Уведомление о поступлении денег пришло несколько минут назад, пока Кайд смотрел обращение сестры Клэр.
— Получил. Сейчас отправлю материалы.
— Я рассчитывал получить их раньше. Сегодня встреча с юристами, мне необходимо всё изучить до полудня. Вы вообще понимаете, насколько это важно?
— Судя по тому, сколько вы заплатили, достаточно важно. Документы были готовы ещё вчера. Мы договаривались, что я передам их после окончательного расчёта.
Клиент ненадолго замолчал. Кайд сел за стол, открыл подготовленную папку и просмотрел список вложений. Переписка, финансовые отчёты, сведения о нескольких сделках. Заказчик хотел получить подтверждение своим подозрениям; получил достаточно, чтобы следующий разговор с партнёрами оказался гораздо менее дружелюбным, чем прежние. Как именно он собирался этим воспользоваться, Кайда не интересовало.
— Вы ведь никому больше этого не отправляли? — спросил мужчина.
Кайд задержал руку на мыши. Такой вопрос возникал почти всегда, стоило работе подойти к концу. Клиенты охотно платили за чужие секреты и начинали нервничать, когда вспоминали, сколько собственных успели сообщить в процессе.
— Почему вы спрашиваете?
— Потому что я не хочу, чтобы документы оказались у кого-то ещё. И особенно чтобы стало известно, кто их искал.
— Тогда не стоит сообщать об этом посторонним.
— Я говорю о вас.
— Я заметил, — ответил Кайд. — Мы договаривались о конкретной работе. Я её выполнил. Если вам потребуется что-то ещё, обратитесь через посредника, как в прошлый раз.
На другом конце раздался раздражённый выдох, но новых вопросов не последовало. Кайд завершил разговор и отправил материалы. Ему нравился этот короткий момент замешательства у людей, привыкших, что деньги позволяют требовать не только результат, но и любое удобное обращение. Работу он делал хорошо. Остальное в стоимость не входило.
В тридцать четыре года Кайд мог позволить себе выбирать, на какие звонки отвечать. После университета он несколько лет занимался цифровой экспертизой и корпоративной безопасностью, затем перешёл к частным заказам. Со временем появились клиенты, которым требовались сведения, недоступные законным путём; несколько крупных контрактов позволили купить дом. Теперь он редко выяснял о заказчиках больше, чем требовалось для работы, а посредники избавляли от значительной части разговоров, подобных сегодняшнему.
Он закрыл рабочую переписку и открыл другую папку. К ней в последние недели возвращался значительно чаще.
Лив Дрейтон.
На фотографии с литературного мероприятия писательница стояла возле стола, заваленного книгами, и смеялась, повернув голову к кому-то за границей кадра. Светлые волосы падали на плечи, на щеках были отчётливо видны веснушки. Вчера Кайд впервые услышал этот смех вживую.
Он задержал взгляд на фотографии, затем посмотрел на принесённую книгу. Нижний угол обложки по-прежнему загибался, как бы часто он ни пытался его разгладить. Книги Лив появились в доме задолго до того, как ему стало интересно, кто их пишет. Их покупала жена.
Она могла провести с романом весь день, а вечером пересказывать понравившийся разговор так подробно, что Кайд начинал спорить о людях, чьих имён ещё не успел запомнить. Иногда просила прочесть страницу и ждала, пока он закончит, явно рассчитывая, что ему понравится то же самое. Он не всегда разделял её восторг. Ей это не мешало на следующий вечер снова принести книгу.
Во время болезни романы переместились в больничную сумку. Жена брала их на обследования, читала, пока ждала врача, оставляла рядом с кроватью. Однажды попросила привезти следующую книгу Лив Дрейтон. Наутро ей предстояла очередная тяжёлая процедура, и Кайд удивился, что ей вообще хочется читать.
— Именно поэтому и хочется, — ответила она тогда.
Он привёз книгу. Долго искал нужное издание и остался доволен, когда увидел, как она обрадовалась. Такие просьбы были понятны. Можно было купить роман, найти другого специалиста, оплатить консультацию, договориться о поездке. Каждое выполненное действие давало хотя бы ненадолго ощущение, что он ещё способен что-то изменить.
Постепенно разговоры с врачами стали длиннее, а обещания — осторожнее. Кайд перечитывал заключения, искал клиники, задавал вопросы, на которые всё чаще получал ответы, его не устраивавшие. Он не собирался смиряться с тем, что возможностей становится меньше. Если прежнее лечение переставало помогать, требовалось другое. Если специалист не мог ничего предложить, следовало найти того, кто сможет.
Жена поначалу участвовала в этих поисках. Спрашивала, что ему ответили, соглашалась на консультации. Позднее стала чаще просить обсудить всё завтра. Кайд видел, как тяжело она переносит лечение, и старался брать организацию на себя. Ему казалось, что именно этого от него и ждут: не заставлять её разбираться в бумагах, пока он способен сделать это сам.
В тот день он приехал в больницу после разговора с врачом из другой клиники. Привёз предварительные рекомендации, сведения о дополнительных обследованиях; собирался объяснить, что ещё можно попробовать. Жена сидела в кровати, обложившись подушками, и читала. Она закрыла роман, выслушала его до конца и положила ладонь на лежавшие поверх одеяла листы.
— Я больше не хочу, Кайд.
Он решил, что речь идёт о поездке. Дорога её утомляла, а предложенная клиника находилась дальше прежней.
— Тогда найдём другую. Я разговаривал ещё с двумя специалистами. Можно сначала отправить документы, не обязательно ехать сразу.
— Я говорю не о клинике. Я больше не хочу проходить через это лечение.
Кайд посмотрел на неё. Слова были простыми, но смысл некоторое время не складывался в решение, которое можно было принять всерьёз.

— Ты понимаешь, что говоришь?
— Понимаю. Сядь, пожалуйста.
Он остался стоять. Ему не нравилось её спокойствие, то, как она смотрела на него, словно трудная часть разговора заключалась теперь в том, чтобы дать ему привыкнуть.
— Мы ещё не всё попробовали, — сказал Кайд. — Этот врач хотя бы готов разобраться. Сначала нужно сделать обследования, потом он сможет сказать, есть ли смысл менять лечение. Ты даже не выслушала, что он предлагает.
— Я тебя выслушала. Я очень устала и хочу домой. Мне осталось мало времени, Кайд. Я хочу его прожить.
Он помнил, как разозлился. До этой фразы ещё можно было убеждать её, что речь идёт о временном ухудшении, что после отдыха она посмотрит на всё иначе. Теперь жена говорила об оставшемся времени так, будто уже согласилась с его пределом и позволяла себе выбирать, чем заполнить эти недели.
— Именно для этого я и ищу врачей, — ответил он. — Чтобы времени стало больше. Ты готова отказаться от возможности, о которой мы пока толком ничего не знаем?
— Мы не знаем, поможет ли это. А как я себя чувствую после лечения, я знаю. Ты тоже знаешь.
— Значит, нужно обсудить это с врачом. Я могу организовать разговор сегодня. Не надо сейчас ничего решать окончательно.
Жена убрала ладонь с бумаг и потёрла глаза. Кайд заметил, что она плачет, только когда та снова посмотрела на него.
— Я не отказываюсь жить, — сказала она. — Я отказываюсь проводить всё оставшееся время в больнице. Мне нужно, чтобы ты услышал и это тоже.
Он слышал. Каждое слово запомнилось так отчётливо, что и спустя годы Кайд мог восстановить её интонацию. Но принять сказанное значило согласиться, что дальнейшие поиски могут стать ненужными, хотя он ещё не исчерпал собственных возможностей. Её усталость казалась ему причиной искать помощь, а не основанием остановиться.
Кайд говорил о новых консультациях, о деньгах, которые готов потратить, напоминал, сколько они уже прошли. Жена отвечала всё тише. В какой-то момент попросила убрать бумаги с одеяла, и он собрал их, осторожно выровнял края. Остался с ними в руках, по-прежнему уверенный, что разговор не закончен.
Она умерла через несколько недель.
После похорон у него ещё оставались контакты специалистов, ответы из клиник, заключения, к которым больше незачем было возвращаться. Кайд знал, что никто не обещал выздоровления. Помнил, как жена морщилась, пытаясь устроиться удобнее, и сколько сил у неё отнимали дни, которые он называл очередным этапом лечения. Однако всякий раз возвращался к одной и той же возможности: если бы она согласилась ещё на попытку, всё могло бы оказаться иначе.
Проверить это уже было нельзя. Он продолжал злиться и хорошо понимал, на кого, даже когда предпочитал думать о врачах, потерянном времени или недостаточно настойчивых поисках. Жена приняла решение, которое он не сумел изменить. До болезни её самостоятельность редко казалась ему препятствием. Здесь от него требовалось согласиться с выбором, после которого он оставался один, и любить её оказалось недостаточно, чтобы суметь это сделать.
Позднее его стали раздражать чужие жалобы. Люди говорили, что жизнь невыносима, что лучше бы не просыпаться. Раньше Кайд не придавал таким словам значения. Теперь задерживался, перечитывал, запоминал человека. Ему хотелось заставить его столкнуться с тем, о чём он так легко рассуждал, и услышать совсем другой ответ.
Кайд любил управлять чужими реакциями задолго до смерти жены. Замечал замешательство, умел найти вопрос, после которого собеседник переставал быть уверенным в своём преимуществе. Сведения о людях интересовали его не только как предмет работы. Он получал удовольствие от возможности воспользоваться ими, даже если этого не делал. Позднее всё чаще хотелось не просто поставить собеседника в неудобное положение, а лишить его возможности самому решать, что будет дальше.
Первый человек, которого он убил, до последнего утверждал, что хочет жить. Кайд помнил, как быстро исчезла прежняя бравада и как много причин остаться нашлось у того, кто недавно не видел ни одной. Он получил признание, которого добивался. Мог бы на этом закончить, позволить человеку вернуться к жизни, ценность которой тот теперь так убедительно отстаивал.
Но Кайду захотелось самому решить, когда она закончится.
Возвращаясь в памяти к тому вечеру, Кайд обнаруживал, что ждёт возможности испытать это снова. Выбирать людей по их жалобам было удобно: почти всегда находились слова, за которые можно зацепиться. Со временем он всё реже нуждался в убедительной причине. Понимал, что усталость не равна желанию умереть, и всё равно продолжал. Ему нравилось убивать.
Оставшиеся после жены книги Лив он прочитал уже сам. Поначалу искал в них то, что так увлекало её. Иногда находил и понимал, почему она смеялась над определённой репликой или настаивала, чтобы он выслушал целый разговор. Это нравилось ему. Можно было открыть страницу и вспомнить, как жена пересказывала её своими словами, с чем соглашалась, на кого сердилась.
Но в сценах, где герои оказывались перед угрозой смерти, Кайд всё чаще задерживался совсем по другой причине. Его раздражала готовность, с которой Лив давала им смириться. Рассуждения о пережитом превращались в достаточное основание больше не бояться того, что могло произойти через минуту. Читатель должен был почувствовать облегчение. Кайд вспоминал больничную кровать и человека, которого так и не сумел убедить, что сдаваться рано.
Он видел разницу. Его жена тяжело болела; люди в подвале могли бы прожить ещё много лет, если бы он позволил им уйти. Иногда даже злился на себя за то, что снова сравнивает совершенно разные обстоятельства. Но стоило услышать просьбу, обещание, отчаянное «я хочу жить», как возвращалось прежнее раздражение: почему она не держалась за каждую возможность так же?
Постепенно чтение превратилось в спор с женщиной, которой он ещё ни разу не видел. Кайд посмотрел на фотографию, всё ещё открытую на мониторе. Вчера они наконец встретились, и среди её ответов оказался один, которого он не хотел слышать.
«А если серьёзно, я бы постаралась прожить эти дни».
Лив произнесла это возле портрета незнакомой женщины. Говорила о людях, которых любит, о возможности смеяться, даже если потом снова придётся плакать. Кайд помнил её взгляд и собственное усилие, с которым вернул разговор к фотографии. Писательница не знала, почему её слова так его задели.
Жена когда-то ждала следующую книгу Лив; теперь её ждал он сам. Кайд закрыл фотографию. За ней открылось письмо писательницы к Николасу Риду, сохранённое несколько недель назад. Он помнил его почти дословно, но всё же прочёл ещё раз.
«Я могу придумать, что он делает. Но совершенно не понимаю, зачем. Получается какой-то картонный психопат. Мне нужно разобраться в его голове, иначе я не смогу написать эту книгу».
Ниже шла прежняя переписка с Николасом. К нескольким письмам были приложены разные начала одного романа. Кайд получил доступ к ним, когда общедоступных сведений о Лив Дрейтон стало недостаточно. Разрешения писательницы для этого не требовалось. Вернее, требовалось бы кому-нибудь другому.
До этого он смотрел записи её выступлений. Лив шутила, спорила с читателями; однажды призналась, что не помнит эпизода, о котором её спрашивают, и попросила помочь его найти. Зал рассмеялся. Она тоже смеялась, листая собственный роман. Кайд поначалу счёл, что новых книг нет потому, что у неё хватает других занятий. Из писем выяснилось, сколько времени она проводит за рукописью и как тяжело переносит неудачи. Однако следом за сердитым письмом редактору могла обсуждать с подругой поездку, которой ждала. Писательница и без его участия находила достаточно причин просыпаться утром.

