
Полная версия:
Редактор смерти
В двадцать семь лет она любила свою работу почти за всё. За возможность внезапно проснуться с готовым разговором в голове, за поездки, за знакомства, за встречи с читателями, которые некоторые коллеги считали утомительной обязанностью. Даже после долгой автограф-сессии ей обычно хотелось поговорить ещё с кем-нибудь из тех, кто не успел задать вопрос. Трудно было устать от доказательств того, что написанное оказалось кому-то нужно.
Сейчас эта часть жизни продолжалась без помех. Лив ездила на мероприятия, отвечала на письма, встречалась с друзьями и строила планы. Только за столом, перед открытым файлом, снова и снова сталкивалась с собственной беспомощностью. Отказываться от всего остального из-за этого ей не хотелось. Иногда она даже слишком охотно соглашалась куда-нибудь пойти, лишь бы вечером иметь убедительную причину не считать написанные слова.
Николас взял планшет и развернул к ней экран.
— Фестиваль, встреча с блогерами, две презентации переизданий. Я не предлагаю ничего отменять, но везде будут спрашивать о новой книге. Мне нужно понимать, что мы отвечаем.
Собственная фотография в верхней части расписания немедленно отвлекла Лив. На прошлогодней съёмке ей выпрямили волосы, а потом при обработке сделали серо-зелёные глаза почти голубыми и убрали веснушки. Получилась вполне симпатичная женщина, которую рекламный отдел почему-то предпочитал настоящей Лив.
— Они опять взяли этот снимок. Я же просила заменить.
— Что с ним не так?
— Ник, где мои веснушки? И почему у меня чужие глаза? Элла присылала им нормальные фотографии, на которых меня хотя бы можно узнать.
Николас опустил планшет на стол.
— Я напишу, чтобы заменили. А теперь вернись, пожалуйста, к рукописи.
Лив усмехнулась. На этот раз она действительно возмутилась фотографией, хотя после двадцати минут старательного ухода от темы едва ли стоило рассчитывать, что Николас ей поверит.
Он придвинул к себе календарь.
— Когда я получу начало?
— На следующей неделе.
— Мне нужен день. И такой объём, чтобы разговор наконец касался текста.
Она посмотрела на него, прикидывая, сколько из написанного ещё можно спасти. Пятьдесят страниц существовали в разных версиях, иногда противоречивших друг другу. Чтобы собрать их, придётся выбрать один вариант и какое-то время не пытаться уничтожить его за несовершенство.
— В следующую пятницу, — сказала Лив. — Пятьдесят страниц. Но без гарантии, что тебе понравится главный герой.
— Наконец-то условия, с которыми можно работать.
Николас сделал пометку. Лив с некоторым недовольством проследила за движением ручки: до этой секунды обещание ещё принадлежало только разговору. Теперь у него появилось место в чужом календаре.
— И ещё кое-что, — сказал редактор. — Перестань пытаться сделать своего убийцу понятным абсолютно во всём. Люди далеко не всегда способны объяснить собственные поступки. Иногда они сами понятия не имеют, почему делают ту или иную глупость.
— Ты предлагаешь мне написать убийцу, который не понимает, зачем убивает?
— Я предлагаю допустить, что он может быть сложнее твоих представлений о нём. Причина, которую он назовёт, не обязательно объяснит всё, что он делает. Тебе ведь не требуется после каждой реплики героини объяснять, откуда у неё взялось именно такое чувство. Ты позволяешь ей жить. Попробуй дать ему хотя бы закончить сцену.
Лив задумалась. Это ещё не было решением. Она хорошо умела узнавать советы, которые красиво звучат и совершенно не помогают, когда остаёшься с текстом одна. Но сейчас в словах Николаса было что-то, к чему хотелось вернуться позднее.
Она поднялась, забрала сумку и поправила ремешок на плече.
— Пятьдесят страниц. Следующая пятница. Если за это время я окончательно возненавижу своего героя, ты будешь первым, кто об этом узнает.
— Снова на четырёх страницах?
— Минимум.
Николас улыбнулся, но, когда Лив дошла до двери, окликнул её уже серьёзно:
— Лив. Если он опять начнёт тебе не нравиться, ничего не удаляй. Пришли как есть.
Она кивнула. Обещание было дано, и теперь предстояло заставить человека, которого никогда не существовало, убедительно заговорить на страницах романа.
* * *
Выйдя из кабинета, Лив обнаружила на телефоне четыре сообщения от Эллы. На последней фотографии подруга стояла посреди галереи с рулоном скотча в одной руке и бокалом шампанского в другой. Лив увеличила снимок и улыбнулась: по выражению лица Эллы можно было предположить, что скотч в этот вечер нужен ей гораздо чаще шампанского.
«Если ты не приедешь, я проведу весь вечер в обществе людей, которые будут спрашивать, на какой объектив я снимаю», — написала подруга.
Лив набрала ответ: «Скажи, что на телефон. Возможно, они уйдут».
Элла немедленно спросила, где она. Лив сообщила, что уже выходит: Николас только что пообещал уничтожить её карьеру, если к следующей пятнице не получит пятьдесят страниц.
«Отлично. Значит, тебе совершенно необходимо выпить», — решила Элла.
Лив убрала телефон. Вообще-то Николас ничего подобного не обещал, но подруге полагалась версия разговора, в которой писательница мужественно выдержала тяжёлое испытание и теперь заслуживала вечер в приятной компании.
Когда она добралась до Челси, дождь закончился. На мокром асфальте отражались окна, у небольшого кафе двое мужчин спорили из-за последнего свободного места для парковки. Лив обошла их, чувствуя, как после душной поездки прохладный воздух касается лица. От влажности светлые пряди завивались сильнее обычного. Она убрала волосы за ухо и больше не пыталась с ними бороться.
Галерея занимала первый этаж старого кирпичного здания. Сквозь высокие окна были видны гости, белые стены и фотографии, возле которых собирались небольшими группами. Девушка у входа нашла имя Лив в списке, и почти сразу из зала появилась Элла.
— Слава богу! Я уже решила, что ты умерла в издательстве.
— Пока нет. Но, кажется, Николас начал терять надежду получить от меня хоть что-нибудь при жизни.
Элла рассмеялась и обняла её, предусмотрительно отведя в сторону руку с бокалом. Лив на секунду задержала подругу возле себя. Та выглядела довольной и измученной одновременно: улыбалась, но продолжала следить за происходящим у неё за плечом.
— Ты как? — спросила Лив.
— Я пока не понимаю. Столько времени готовилась, а теперь даже остановиться некогда. Спроси, когда всё закончится. Снимай пальто. Я хочу, чтобы ты наконец посмотрела.
Она помогла Лив снять пальто и передала его сотруднице гардероба.
— А что у тебя с книгой? Мне начало ты тоже обещала.
— Я всем что-нибудь обещаю. Возможно, в этом и заключается моя настоящая профессия.
— Твоя настоящая профессия требует иногда показывать людям то, что ты написала. Ты ненавидишь собственные черновики сильнее, чем они заслуживают.
Лив покосилась на неё.
— Вы с Николасом созванивались?
— Мне для этого не нужен Николас. Я тебя знаю.
Возразить было нечего. Лив взяла с подноса бокал и повернулась к фотографиям.
Она видела некоторые из них на экране, пока Элла готовила выставку, но в зале работы производили совсем другое впечатление. В большом портрете становился заметен поворот запястья, который прежде терялся; на другом снимке взгляд задерживался на человеке у самого края, хотя сначала Лив заметила только того, кто стоял в центре. Фотографии соседствовали, меняя впечатление друг от друга, и Лив поймала себя на знакомом профессиональном удовольствии: ей хотелось понять, почему Элла расположила их именно так.
Подруга работала над серией два года. Снимала соседей, знакомых, людей на улицах, детей в парках; иногда просила позировать, но гораздо чаще ждала, пока человек перестанет следить за камерой. Лив нравилось, что на этих снимках было чем заняться помимо разглядывания лиц. Можно было заметить, как женщина придерживает чужую сумку, как подросток прячет улыбку, отвернувшись от родителей, как собака не спускает глаз с руки хозяина.
На одной из фотографий старик спал в кресле возле открытого окна. У его ног растянулся огромный пёс, на подоконнике стояла чашка кофе. Лив пригляделась к лицу и узнала одного из соседей Эллы.
— Мистер Уолш?
Элла кивнула и встала рядом.
— Два часа рассказывал, что совершенно не умеет позировать. Потом уснул. Я сначала хотела его разбудить, а потом решила, что лучше уже не будет.
— Потрясающая модель. Никто не просит убрать морщины и сделать глаза другого цвета.
— Ты опять видела свою рекламную фотографию?
Лив посмотрела на подругу и рассмеялась.
— Сегодня она окончательно меня добила.
— Я ещё раз пришлю им снимки, — пообещала Элла. — Может быть, на третий раз они обнаружат, что ты существуешь и без ретуши.
Эллу окликнули с другого конца зала. Она подняла руку, показывая, что услышала, и обернулась к Лив:
— Пожалуйста, никуда не исчезай. Я хочу познакомить тебя с парой человек, как только освобожусь.
— Я и не собиралась.
— На прошлой выставке ты тоже не собиралась, а потом сбежала в ресторан.
— Потому что вы обсуждали стоимость рамок полтора часа.
— Сорок минут максимум, — возразила Элла и уже на ходу добавила: — А здесь я действительно рассчитываю тебя потом найти.

Лив подняла бокал в знак обещания. Ей было хорошо от того, что можно стоять посреди зала, слушать знакомый голос, рассматривать чужую работу и не ждать немедленного ответа на вопрос, что происходит с её собственной. Лив хотелось остаться до конца, дождаться, когда уйдут гости и подруга наконец перестанет проверять, всё ли на месте. Тогда можно будет спокойно поговорить о выставке, к которой Элла готовилась так долго.
Она медленно пошла вдоль стены. На таких вечерах ей редко приходилось скучать. Всегда находился человек, с которым можно было интересно поговорить, а если разговор не складывался, оставались фотографии и возможность послушать других. Иногда случайное замечание запоминалось на месяцы и потом неожиданно возвращалось уже в чужой реплике на странице.
Сегодня Лив собиралась хотя бы пару часов ничего не искать для книги. Это было приятное намерение, хотя, остановившись возле следующего портрета, она уже начала придумывать, о чём могли говорить изображённые на нём люди.
В дальнем конце зала её внимание привлёк большой чёрно-белый снимок. Молодая женщина сидела за столиком уличного кафе и смеялась, отвернувшись от камеры. В одной руке она держала бумажный стаканчик, другой прикрывала лицо. Из небрежно собранных волос выбились пряди. По фотографии почти можно было угадать движение: ещё секунду назад женщина смотрела на Эллу, услышала что-то смешное и не успела спрятаться от объектива.
Лив подошла ближе. Ей нравился этот смех, совершенно не похожий на улыбку человека, который знает, что его снимают. Хотелось спросить у подруги, что она сказала своей модели.
Под фотографией была небольшая табличка:
«Джулия. Июль 2023 года. Снято за одиннадцать дней до смерти».
Лив перечитала подпись и подняла глаза на женщину. Теперь она пыталась разглядеть в её лице то, чего несколько секунд назад даже не искала, и сердилась на себя за это. На снимке всё ещё оставался тот же смех. Но смотреть только на него уже не получалось.
Глава 2. Одиннадцать дней
Страх отнимает
у людей гораздо больше, чем они привыкли думать.
— Если бы она знала, что ей осталось одиннадцать дней, вряд ли бы так смеялась.
Голос прозвучал справа, совсем рядом. Лив обернулась. Возле неё стоял высокий мужчина в чёрной рубашке и расстёгнутом тёмном пальто; он смотрел на фотографию, и несколько секунд она ещё сомневалась, предназначалось ли замечание ей. Тёмные волосы почти касались его плеч, у правого виска выделялась серебристая прядь. Лив задержала на ней взгляд, пытаясь определить возраст незнакомца, но тот повернулся, и рассматривать его исподтишка стало невозможно.
— Вы были с ней знакомы? — спросила она.
— Нет.
— Тогда почему решили, что она перестала бы смеяться?
У него оказались светлые серо-голубые глаза и красивое лицо с выразительными скулами. Чуть неровный нос мешал назвать черты безупречными, однако именно эта неправильность понравилась Лив. Впрочем, гораздо сильнее ей понравился рот, и она поспешила снова посмотреть мужчине в глаза.
— А вы считаете, что продолжала бы? — спросил он.
— Понятия не имею. В отличие от вас, не берусь утверждать, как повела бы себя незнакомая женщина перед смертью.
— Но предположение у вас наверняка есть.
Лив перевела взгляд на Джулию. Ей хотелось вернуть себе те несколько секунд, когда она ещё не прочла подпись и могла смотреть на снимок без этой невольной попытки найти в чужом лице предчувствие беды.
— Мне вообще кажется, что последние слова под фотографией лишние, — сказала она. — Элле, наверное, не понравится такое мнение. Но без них это прекрасный портрет счастливой женщины. А теперь я думаю о том, что её больше нет, хотя на снимке она жива и, судя по всему, замечательно проводит время.
— И всё-таки вы продолжаете смотреть.
— Разумеется. Мне сообщили о её смерти, и я уже не могу этого не знать. Но речь шла о другом: вы почему-то уверены, что знание испортило бы ей всё оставшееся время.
Он посмотрел на Лив внимательнее.
— Вы так говорите, словно я предлагаю вернуться в тот день и предупредить её.
— Надеюсь, вы хотя бы дали бы ей допить кофе.
Мужчина улыбнулся, и Лив с удовольствием отметила, как изменилось его лицо. До этой минуты он казался слишком серьёзным для разговора, который сам же и начал посреди шумной выставки.
— Мне интересно, насколько изменится человек, если узнает точную дату своей смерти, — объяснил он. — Даже когда речь идёт о годах, это трудно забыть. Здесь одиннадцать дней. Страх отнимает у людей гораздо больше, чем они привыкли думать.
Он произнёс это спокойно, без особенного нажима, и всё же Лив услышала в его словах уверенность, с которой ей захотелось поспорить.
— А желание жить куда денется? Я тоже думаю, что испугалась бы. Возможно, ужасно. Но вряд ли захотела бы провести всё оставшееся время дома, ожидая, когда оно закончится.
— Что бы вы сделали?
Теперь вопрос касался её самой, и ответ нашёлся не сразу. За чужую жизнь рассуждать было проще. Лив представила собственную квартиру, незаконченный файл на экране, вещи, которые ещё утром собиралась разобрать в выходные. Сколько всего можно спокойно откладывать, пока есть уверенность, что к этому успеешь вернуться.
— Наверное, сначала разрыдалась бы, — призналась она. — Потом позвонила бы близким. Ещё пришлось бы объясняться с редактором, который наверняка потребовал бы закончить рукопись до похорон.
Незнакомец рассмеялся. Смех у него оказался негромким и неожиданно тёплым; Лив улыбнулась в ответ, довольная тем, что сумела нарушить его невозмутимость.
— А если серьёзно, я бы постаралась прожить эти дни, — продолжила она. — Увидеться с людьми, которых люблю, съездить куда-нибудь. Не знаю. Наверняка многое пришлось бы решать совсем иначе. Но если кто-то смог бы меня рассмешить, я была бы ему благодарна. Даже если через минуту снова расплакалась бы.
Он перестал улыбаться и посмотрел на фотографию. Лив не поняла, что изменилось. Возможно, её ответ показался ему глупым; возможно, она невольно задела что-то личное. Спрашивать об этом у человека, с которым познакомилась несколько минут назад, было бы странно.
— Красиво звучит, — произнёс мужчина.
— Вы говорите так, будто это недостаток.
— Красивые рассуждения обычно заканчиваются, когда приходится проверять их на практике.
Лив почувствовала раздражение. Можно было не соглашаться с ней, но ей не нравилось, когда собеседник заранее отводил себе право знать жизнь, оставляя ей только право заблуждаться.
— Я ведь не обещала бесстрашно встретить смерть. Я сказала, что попыталась бы жить, пока ещё могу. И надеюсь, нам обоим не придётся в ближайшее время выяснять, чего стоят наши предположения.
— Я тоже надеюсь, — ответил он.

Несколько мгновений они молчали. За спиной Лив звякнули бокалы, кто-то позвал фотографа, и она машинально поискала глазами Эллу. Та стояла у противоположной стены, слушая женщину с блокнотом. У соседнего снимка спорили об освещении. Разговор о собственной смерти оказался удивительно коротким отступлением в вечере, который для всех остальных продолжался как прежде.
— Вы врач? — спросила Лив, снова повернувшись к мужчине. — Или работаете в полиции?
— Ни то ни другое. Почему вы спрашиваете?
— Пытаюсь понять, откуда у вас настолько определённые представления о людях перед смертью. Обычно в таких разговорах довольно быстро начинают ссылаться на исследования, книги, чужие наблюдения. Вы обходитесь без этого.
— Вам нужна ссылка, чтобы со мной поспорить?
— Мне хватило бы вашего согласия с тем, что вы можете ошибаться.
В его глазах появилось веселье.
— В некоторых вопросах я его охотно дам.
Лив невольно усмехнулась. Её уже начинало занимать, сколько в этой уверенности было убеждённости, а сколько — желания подразнить. Она могла уйти к следующей фотографии или присоединиться к Элле; никакой необходимости продолжать беседу не было. Однако незнакомец смотрел на неё с таким вниманием, что уходить не хотелось. Лив привыкла нравиться мужчинам. Гораздо реже ей становилось любопытно, о чём с одним из них можно было бы проговорить весь вечер.
— Вы часто бываете на подобных выставках? — спросила она.
— Не особенно. Сегодня меня заинтересовала тема.
— Тогда вам повезло. Элла умеет замечать то, мимо чего остальные проходят каждый день. Она моя подруга, но я всё равно могу быть объективной. Иногда.
— А вы знаете, что произошло с Джулией?
— Нет. Элла рассказывала о некоторых людях, которых снимала, но не обо всех. Почему вы спрашиваете?
— Любопытно. Вам ведь тоже.
Лив посмотрела на него, собираясь возразить, и остановилась. Она действительно хотела знать. Не просто помнила о смерти женщины — уже успела перебрать несколько возможных причин. Это было неприятно признавать после собственных слов о том, как подпись мешает увидеть живую Джулию.
— Да, — сказала она. — Мне хочется узнать, что случилось. Но я не уверена, что после этого лучше пойму фотографию.
Мужчина не ответил сразу. Он рассматривал её с едва заметной улыбкой, и Лив отпила шампанского, чтобы не улыбнуться в ответ слишком охотно.
— Лив! — Элла подошла к ним с пустым бокалом. — Там Маргарет, помнишь, я рассказывала? Она хочет с тобой познакомиться. Только не пропадай надолго, пожалуйста, она ненадолго заехала.
— Помню. Сейчас подойду.
Элла приветливо улыбнулась незнакомцу.
— Простите, что прерываю.
— Ничего страшного, — ответил он.
— Мы в соседнем зале, — сказала Элла уже Лив и поспешила обратно, на ходу кивнув кому-то из гостей.
Лив проводила её взглядом. Ей следовало закончить разговор, однако мужчина произнёс:
— Лив Дрейтон.
Он не спрашивал. Просто назвал её имя, и она повернулась к нему с новым интересом.
— Вы меня знаете?
— Читал ваши книги.
— Все?
— Четыре.
Лив улыбнулась. Сколько бы людей ни говорило ей об этом, приятно было каждый раз. Встреча с читателем делала написанные книги ощутимее: они существовали в чьей-то жизни, кроме её собственной, даже сейчас, когда пятая никак не желала появляться.
— И как впечатления?
— Разные.
Она рассмеялась от неожиданности.
— Потрясающе. Обычно люди хотя бы пытаются начать с комплимента.
— А вы хотите комплимент или честное мнение?
— В идеале хотелось бы, чтобы они совпали. Но, судя по началу нашего знакомства, рассчитывать на это было бы слишком смело. Какая книга вам понравилась больше всего?
— Вторая. В ней вы меньше стараетесь объяснить читателю, что именно он должен думать о ваших героях. Даёте ему разобраться самому.
Лив поставила бокал на стоявший рядом высокий столик. Если незнакомец собирался повторить привычное рассуждение о том, что в книгах должно быть больше действия и меньше мыслей, её интерес рисковал быстро иссякнуть. Она слишком любила разбираться в людях, чтобы довольствоваться перечислением их поступков.
— А в остальных, по-вашему, объяснения мешают? — спросила она. — Или дело в том, как я это делаю?
— В третьем романе есть сцена, где убийца держит женщину взаперти и рассказывает ей о своём детстве. Почти четыре страницы. Она слушает, задаёт вопросы и постепенно перестаёт его бояться. Вы очень подробно объясняете, как ей становится его жаль. Только я так и не понял, почему после этого ей становится безопаснее.
Лив прекрасно помнила этот эпизод. Николас заставил её переписать его трижды, утверждая, что разговор разрушает напряжение. Она защищала сцену до последнего: без неё читатель не увидел бы в убийце ничего, кроме жестокости. Тогда это представлялось достаточным доводом.
— Ей не становится безопаснее, — возразила она. — Она пытается его понять. Пока он разговаривает, он хотя бы не причиняет ей боли. Кроме того, чем больше она о нём узнает, тем больше у неё возможностей как-то на него повлиять.
— Но она не пользуется этими возможностями. Даже не спрашивает, собирается ли он её отпустить. Сидит в запертой комнате и помогает ему рассказать собственную биографию.
— Люди в опасности ведут себя по-разному. Не каждый будет кричать и бросаться к двери. Кто-то пытается договориться, кто-то вообще цепляется за возможность говорить о чём угодно, лишь бы не думать о том, что с ним могут сделать.
— Я не предлагаю заставить её кричать. Мне интересно, почему она спрашивает ровно то, что нужно вам для объяснения сюжета, и почти ничего из того, что могло бы пригодиться ей самой.
Лив не ответила сразу. Замечание было неприятно точным. Она вспомнила, как писала этот разговор: знала, что убийца должен сообщить о себе, и подбирала вопросы, которые позволили бы ему рассказать всё достаточно естественно. У героини хорошо получалось слушать. Значительно хуже — помнить, где и с кем она находится.
— Допустим, я слишком увлеклась его историей, — сказала Лив. — Но сочувствие тоже может изменить отношение к человеку. Вы исключаете это совершенно напрасно.
— Не исключаю. Она может жалеть его сколько угодно. Он от этого перестанет хотеть её смерти?
— Она надеется, что он способен передумать.
— На основании чего? Всё, что он рассказал о своём прошлом, было правдой и в ту минуту, когда он её запирал.
Мимо прошёл официант с подносом, и Лив отступила ближе к столику, освобождая ему дорогу. Она вдруг очень ясно вспомнила конец той сцены: героиня смотрела на убийцу и впервые видела в нём человека. Лив нравилась эта фраза. Но теперь ей пришлось признать, что читателю предлагалось вместе с пленницей почувствовать облегчение, для которого в комнате ничего не изменилось.
— А вы уверены, что человек, который боится смерти, не способен интересоваться своим убийцей? — спросила она.
— Способен. Но у вас интерес вытесняет всё остальное. Она ведёт себя так, будто заранее знает, что автор не позволит ей умереть посреди разговора.
Лив почувствовала, как вспыхнули щёки. Собеседник не повышал голоса и не пытался привлечь чьё-либо внимание к их спору. Это немного облегчало положение: можно было не защищать книгу немедленно, ради собственного достоинства. Хотя желание такое возникало после каждой его реплики.
— Хорошо, — произнесла она. — Теперь мне действительно хочется перечитать этот эпизод. Но я всё ещё не понимаю, почему сам разговор кажется вам лишним. Возможно, убийце нужно, чтобы хоть кто-нибудь его понял.
— Тогда ему нужен собеседник. Не жертва.
— А если ему нужно и то и другое? Человек, который будет слушать именно потому, что не может уйти?
Незнакомец задержал на ней взгляд.
— Тогда зачем вы заставляете его оправдываться? Вы написали человека, которому нравится убивать. Он запер женщину, она вынуждена его слушать. Что он хочет получить от её сочувствия, если уже может делать с ней всё, что пожелает?
Лив задумалась. Ей хотелось ответить за героя, придумать объяснение, которое убедило бы этого раздражающего мужчину. Но она слишком хорошо узнавала собственное стремление немедленно найти для жестокости причину, с которой будет легче смириться. Сегодня они уже говорили об этом с Николасом. Только незнакомец не мог знать ни о разговоре, ни о том, как близко подошёл к её нынешним затруднениям.
— Вы говорите так, будто прекрасно представляете себя на его месте, — заметила она.
— Вы же предлагаете читателям именно это. Понять, почему он поступает так, а не иначе. Разве не в этом заключается ваша работа?

