Грехопадение: Крылья нового Эдема

— Они — преступники, — сказал Задкииль. — Они — грешники. Они — те, кто хочет разрушить всё, что мы создали, всё, что мы построили, всё, что мы защищаем. И я не позволю им этого сделать. Я не позволю хаосу вернуться. Я не позволю насилию и убийствам снова заполнить эту землю. Поэтому крылья нового Эдема должны стать сильнее. Поэтому порядок должен стать абсолютным. Поэтому каждый из вас — каждый! — добровольно примет Новую Печать.

Он замолчал, и в тишине, которая наступила, было слышно, как бьются сердца тысяч людей. Как они бьются в унисон, как один огромный барабан, который отбивает ритм страха.

— Те, кто примет её, — сказал Задкииль, и его голос снова стал мягким, почти нежным. — Те, кто преклонит колени, — получат покой, безопасность. Получат жизнь. А те, кто не преклонит… — он сделал паузу, и его золотые глаза сузились, — те, кто не примет Новую Печать, — погибнут. Святые воды наполнят Доминион. Они очистят его. Они смоют всё, что не подчинилось. Всё, что не покорилось. Всё, что не стало частью порядка.

Его крылья расправились ещё шире, и свет, исходивший от него, стал ярче, почти невыносимым. Фекла чувствовала, как её тело дрожит, как её колени подгибаются, как её голова опускается вниз. Она не хотела преклоняться, не хотела подчиняться. Но Печать на её лбу горела, и она не могла сопротивляться. Она опустилась на колени. Как и все остальные.

— Преклоните колени, — сказал Задкииль, и его голос был везде, во всём, в самой ткани реальности. — И вы будете жить.

Глава 19: Ion et Elia

Зона Отверженных

Она вынырнула из тьмы медленно, как утопающий, который наконец находит в себе силы вытолкнуть себя на поверхность. Сознание возвращалось рывками — сначала звуки, потом запахи, потом тяжесть собственного тела, которая давила на неё. Голова гудела, и где-то в глубине черепа пульсировала тупая, ноющая боль. Ева открыла глаза — веки были тяжёлыми, как налитые свинцом, — и первое, что она увидела, была спина.

Чья-то спина. Обтянутая тёмной тканью, с лопатками, которые двигались под ней, как два крыла, сложенных в покое. Человек сидел на корточках, спиной к ней. Ева почувствовала, как сердце пропускает удар, как холод пробегает по позвоночнику, как тело напрягается, готовясь к борьбе или бегству. Она не знала, где она и кто этот человек.

Но потом человек повернулся.

Руфь. Лицо, бледное и напряжённое, с тёмными кругами под глазами и плотно сжатыми губами, было искажено выражением, которое Ева не могла прочитать. Её волосы, чёрные и спутанные, падали на лицо, и она сдувала их, не убирая руками. Зелёные глаза скользнули по Еве, и в них мелькнула тень облегчения.

Ева выдохнула глубоко, судорожно. Её тело обмякло, и она почувствовала, как напряжение уходит из мышц, оставляя после себя только слабость. Она осмотрелась. Палатка была маленькой, тесной, сшитой из кусков грубой ткани, которые пропускали холод и свет. Пол был земляным, утоптанным, с редкими травинками, которые пробивались сквозь трещины. В углу лежала груда вещей — мешки, какие-то инструменты, свёрнутые одеяла. И только одна лежанка, сооружённая из тканей, — та самая, на которой лежала она. Больше ничего. Ни стола, ни стульев.

Голова кружилась. Мир плыл, и Ева закрыла глаза на мгновение, чтобы вернуть равновесие. В животе сводило — остро, болезненно, как будто кто-то скручивал её внутренности в тугой узел. Голод. Настоящий, звериный голод, который она не чувствовала уже много дней, потому что страх и адреналин заглушали его. Теперь он вернулся, и он был сильнее её. Сильнее всего.

— Где мы? — спросила она слабо и хрипло.

Руфь снова посмотрела на неё и в её взгляде было то, от чего Еве захотелось отвести глаза. Усталость человека, который тащит на себе чужой груз.

— Там же, где и были, — ответила она, и её голос был резким, как удар хлыста. — В лагере. Из-за тебя мы не можем сдвинуться с места. Ты два дня провалялась без сознания, а мы сидели здесь, как прикованные. Орион рвёт и мечет. Он не привык ждать.

Ева нахмурилась. Внутри закипало что-то горячее, что-то, что было похоже на раздражение. Она не просила, чтобы её спасали. Она вообще не просила ничего. Но она была слишком слаба, чтобы спорить, и слишком устала, чтобы злиться.

— Очень благородно, — сказала она, и в её голосе прозвучала язвительная нотка — тонкая, как лезвие, которое она не могла достать. — Сидеть два дня и ждать, пока я очнусь.

Руфь не ответила. Она просто отвернулась и продолжила перебирать вещи. Ева смотрела на её спину, на её руки, которые двигались быстро и уверенно, и чувствовала, как раздражение уходит, сменяясь чем-то другим. Тревогой, которая поднималась из глубины.

Руфь внезапно замерла. Её руки остановились на мгновение, и Ева увидела, как её плечи напряглись.

— Ты потеряла много крови. И твоя рана… уже начала гноиться.

Ева поджала губы. Она посмотрела на свою ногу — на то место, где ещё недавно торчала стрела. Рана была перевязана чистой тканью, аккуратно, почти умело. Ткань была белой, без пятен, и Ева поняла, что кто-то менял ей повязку, пока она была без сознания. Кто-то заботился о ней, кто-то, кого она явно не знала.

— Ты должна сказать спасибо Киру, — сказала Руфь с горечью, как будто эти слова давались ей с трудом. — Именно благодаря ему ты не осталась без ноги. Он обработал рану, перевязал. Он знает, что делает. Он уже… — она замолчала, подбирая слово. — Он уже… не первый раз это делает.

Ева нахмурилась. Имя — Кир — прозвучало в её сознании внезапно. Она слышала его раньше. Где-то, когда-то. Но память была затянута туманом, и она не могла вспомнить, где именно.

— А где… Где Ка…

Руфь перебила её. Резко, как удар.

— Ион. Теперь он Ион. А ты — Элия. Запомни это. Если ты назовёшь его настоящим именем, если ты назовёшь своё, — нас убьют. Ты понимаешь?

Ева замерла и внимательно посмотрела на Руфь, и на её лице не было ни лжи, ни насмешки. Только страх и правда.

— Ион, — повторила Ева, и имя чужеродно прозвучало в её устах. — Элия.

Она замолчала, и в палатке стало тихо. Только ветер шелестел в тканях, только где-то далеко слышались голоса — приглушённые, настороженные.

Ева тяжело вздохнула, и этот вздох вышел из неё медленно, болезненно, с хрипом. Она чувствовала, как тошнота подкатывает к горлу, как живот скручивается в тугой узел, как голод грызёт её изнутри. Она сглотнула, но это не помогло, а только обожгло горло.

— Мне плохо, — сказала она сдавленно. — Меня тошнит. И я… я ужасно хочу есть.

Руфь взглянула на неё с тенью понимания. Она поднялась, отряхнула руки о ткань своих штанов и кивнула.

— Сейчас принесу. Но не надейся на богатые яства.

Ева не ответила. Она и не думала о богатых яствах. Она вообще не помнила, когда последний раз ела нормально. Казалось, она всю жизнь ограничивалась скудной пищей — ячменные лепёшки, которые крошились в пальцах, водой, которая пахла железом, и редкими ягодами, которые были кислыми, как сама жизнь. Она была худой — нет, тощей, — и это не было её выбором. Ева привыкла к этому. Привыкла к голоду, который был её постоянным спутником.

Руфь вышла, и полог палатки колыхнулся за ней, оставив Еву одну. Она прикрыла веки, и мир растворился в серой дымке. Усталость навалилась на неё, тянула её вниз, в темноту, в сон, который был не сном. И в этой темноте, в этой глубине, она вспомнила.

Ауриэль. Его низкий древний голос. Вода, которая поднималась вокруг неё, обнимая её тело, кожу и кости. Цепи, которые звенели в темноте, как далёкие колокола. И слова, которые он говорил — о ней, о Каине, о мире, который должен был измениться. Это не были просто сны. Ева чувствовала это каждой клеткой своего существа. Сны не оставляют после себя шрамов. Сны не заставляют кровь идти из носа. Сны не говорят голосами старше самого времени.

Может, он что-то сделал со мной? Как с Каином, и теперь...

Она не успела додумать. Полог палатки откинулся, и в проёме появилась высокая фигура. Тёмная на фоне серого света, который лился снаружи. Ева вздрогнула от неожиданности и попыталась вскочить, но тело не послушалось. Голова закружилась, и она осталась сидеть, вжавшись спиной в ткань лежанки. Её глаза расширились, и она встретилась с ним взглядом.

Каин.

Он вошёл, и палатка, и без того тесная, стала ещё меньше. Его фигура заполнила собой всё пространство, и Ева почувствовала, как воздух стал тяжелее, как будто в него добавили что-то плотное, что-то, что давило на грудь. Ему пришлось наклониться, чтобы не задеть головой ткань, которая нависала над входом. Он был высоким — слишком высоким для этого мира, слишком высоким для этой палатки, слишком высоким для неё.

Они молчали. Просто смотрели друг на друга, и в этом молчании было больше слов, чем в любом разговоре. Ева видела его лицо — бледное, острое, с резкими скулами и тёмными кругами под глазами. Его волосы были короткими. Она не сразу поняла, что изменилось, — просто заметила, что белые пряди, которые раньше падали на лицо, закрывая глаза, теперь исчезли. Короткие, они теперь открывали его лицо, его тёмные леденящие душу глаза, что всегда заглядывали в самую глубь твоей сути.

Он был одет в чистую одежду — чёрную рубаху, которая была ему велика, с длинными рукавами, которые почти прикрывали его ладони, и тёмные бриджи, заправленные в грубые ботинки. Одежда была не его — слишком простая, слишком человеческая. Но в ней он казался другим. Менее чужим и менее пугающим. Или, может быть, более.

Ева опустила взгляд и только сейчас заметила, что и сама одета в чистую одежду. Простую тунику, которая пахла травами и дымом, и мягкие штаны, которые были ей велики. Кто-то переодел её, пока она была без сознания.

Каин рассматривал её. Его чёрные глаза изучали её лицо — каждую черту, каждое движение, каждые вдох и выдох. Он не говорил. Он просто смотрел, и в этом взгляде было что-то, что заставляло Еву чувствовать себя обнажённой. Он видел её всю, до самого дна. И она не могла спрятаться.

Она смотрела на него в ответ. В его глазах, в этой черноте, она видела молчаливое признание того, что между ними что-то изменилось. Что-то, что они не могли выразить словами. Что-то, что было глубже слов, глубже страха и боли.

Они не говорили. Им не нужно было. Их взгляды были разговором, который длился вечность. В его глазах она видела спокойное: Ты в порядке. Хорошо. В её глазах он видел мягкое: Ты здесь.

Тишина между ними была плотной, но в этой плотности было что-то, что держало их на поверхности. Что-то, что не давало им утонуть, что-то, что было похоже на связь. На нить, которая натянулась между ними, тонкая, как паутина, но прочная, как сталь.

Ева чувствовала, как её сердце бьётся где-то в горле, как дыхание становится прерывистым, как тело дрожит. Она не знала, что это было. Не знала, почему он смотрит на неё так. Не знала, почему она не может отвести взгляд.

Каин моргнул. Медленно, как будто возвращаясь из далёкого места. Он отвёл взгляд, и Ева почувствовала, как воздух в палатке стал легче. Как будто кто-то снял с её груди камень. Она выдохнула — глубоко, судорожно, — и закрыла глаза.

Ева заговорила первой.

— Что дальше, Ка… Ион?

Слова дались ей с трудом — имя, которое не принадлежало ему, почему-то было ей неприятно.

Каин не ответил сразу. Он сделал шаг вперёд, и его тень упала на Еву, накрывая её целиком и полностью.

— Здесь у всего есть уши, — сказал он низким, почти беззвучным, как шёпот голосом, который обычно растворяется в шуме ветра. — Здесь у теней есть глаза. Каждое слово, которое ты произносишь, может быть услышано. Каждое движение, которое ты делаешь, может быть увидено.

Он наклонился ближе. Так близко, что Ева почувствовала его дыхание на своей коже — тёплое, как пар, который поднимается от земли после дождя. Она видела его лицо — каждую черту, каждую трещину, каждый шрам.

— Будь мягкой. Благодарной. Доброй. Понимаешь?

Ева нахмурилась. Она не понимала. Не понимала, зачем это было нужно. Не понимала, почему он говорил с ней так, будто они были актёрами на сцене, а весь мир — зрительным залом. Она хотела спросить, хотела возразить, хотела сказать, что она устала притворяться, что она устала играть роли, что она хочет просто быть собой. Но услышала шаги.

Каин тоже услышал. Его тело напряглось, и он отступил на шаг. Но Ева успела: её рука метнулась вперёд, и её пальцы, холодные, как лёд, коснулись его пальцев — горячих, как огонь, который горит внутри земли.

— Я хочу с тобой поговорить, — сказала она твёрдо, но с умоляющей ноткой в тоне.

В глубине его чёрных глаз мелькнула тень — быстрая, как молния, как искра, которая вспыхивает и гаснет. Шрам на его губе дёрнулся — едва заметно, как рябь на поверхности воды.

— Позже. Элия.

Он мягко высвободил свою руку. Медленно, почти невесомо, как будто он не хотел этого делать. И вышел. Полог палатки колыхнулся за ним, и Ева осталась одна — с пустотой в груди и холодом в пальцах, которые ещё помнили его тепло.

Руфь почти столкнулась с ним у входа. Ева видела, как она замерла, как её глаза опустились в пол, как плечи сжались. Каин смерил её долгим тяжёлым взглядом и вышел.

Руфь глубоко выдохнула и вошла в палатку. В её руках была миска — простая, глиняная, с чем-то, что пахло едой. Настоящей едой. Не ягодами, не корками, не водой с железом. Едой.

— Вот, — сказала она, пытаясь унять в голосе предательскую дрожь. — Это всё, что у нас есть. Не жалуйся.

Ева не жаловалась. Она взяла миску, и её пальцы, всё ещё холодные, коснулись тёплой глины. Внутри была каша — серая, густая, с редкими кусочками овощей. Простая и скудная, но она пахла так, что у Евы закружилась голова. Она начала есть — жадно, быстро, забыв о манерах, забыв о гордости, забыв обо всём. Каждый глоток был как возвращение к жизни, как глоток воздуха после долгого пребывания под водой.

Руфь не уходила. Она стояла у входа, скрестив руки на груди, и смотрела на Еву. Её взгляд был пристальным, как взгляд охотника, который изучает добычу. Ева чувствовала его на себе. Это нервировало её и заставляло чувствовать себя неуютно. Она проглотила очередную ложку, отставила миску и подняла глаза.

— В чём дело? — спросила она резко.

— Я чувствую дыхание смерти на своём затылке, — ответила Руфь неожиданно пустым и обречённым голосом. — Я принесла смерть моим людям.

— Мне не нравятся твои слова, — сказала Ева тихо, с холодком, пренебрежительно поднимая подбородок.

— Мне тоже, — ответила Руфь, и её губы искривились в горькой усмешке. — Но я честна сама с собой. Будь и ты честна.

Ева вышла из палатки, и мир встретил её серым светом, который сочился сквозь кроны деревьев. Голова кружилась — медленно, тягуче, как будто внутри черепа кто-то перекатывал тяжёлые шары. Она оперлась рукой о ткань палатки, чувствуя, как грубая материя впивается в ладонь, и сделала первый шаг. Рана отозвалась тупой, ноющей болью, которая поднималась от бедра к пояснице, как змея, которая ползёт по позвоночнику. Ева стиснула зубы и заставила себя идти.

Лагерь был маленьким — не больше пяти палаток, разбросанных среди деревьев, как гнёзда, которые забыли птицы. Они были сшиты из грубой ткани, тёмной и выцветшей, и их пологи колыхались на ветру. Самая большая палатка стояла в центре — её стены были укреплены деревянными жердями, а вход занавешен тяжёлой тканью, которая не пропускала свет. Там жил старшина Кир и ещё один мужчина — Орион.

Вокруг был лес. Но не тот, который Ева видела раньше — редкий, корявый, с деревьями, похожими на скрюченные пальцы. Этот лес был другим, густым, тёмным, с высокими стволами, которые уходили в небо, как колонны разрушенного храма. Мох стелился по земле, как зелёный ковёр, и в его глубине прятались грибы — маленькие, бледные, похожие на черепа. Воздух был влажным, холодным, и он пах землёй, прелыми листьями и дымом. Где-то в глубине леса кричала птица — резко, пронзительно, как будто её душили. Но никто не обращал на неё внимания. Никто не боялся. Дикие животные, которые прятались в чаще, не пугали этих людей.

Людей было немного. Ева видела их — фигуры в тёмной одежде, которые двигались между палатками, как тени. Они не разговаривали, не смотрели друг на друга. Они просто делали свою работу — чинили одежду, точили ножи, складывали хворост. Их лица были серыми, как пепел, и в их глазах не было ничего, кроме усталости.

Девушек было всего две. Руфь и ещё одна. Молчаливая, с рыжими волосами, которые падали на лицо, как огонь, который погас. Она сидела у палатки, сгорбившись, и что-то шила. Игла мелькала в её пальцах — быстро, механически, — и она не поднимала глаз. Ева смотрела на неё, и в её груди что-то сжималось, несмотря на то, что не знала её имени, не знала её истории.

Руфь сказала, что Кир в своей палатке. Ева кивнула и пошла. Она шла медленно, прихрамывая, опираясь на палку, которую ей дала Руфь, и чувствовала, как каждый шаг отдаётся в ране — остро, болезненно, как будто кто-то вонзал в неё нож. Она не останавливалась. Она должна поблагодарить его, должна сказать спасибо. Это было единственное, что она могла сделать.

Молодой мужчина с резкими чертами лица и крупными руками, как у мясника, стоял у одной из палаток. Он смотрел на неё — прямо, не отводя взгляда, — и в его глазах было что-то, от чего Еве захотелось съёжиться. Презрение. Холодное, острое, как лезвие. Он смотрел на неё так, как смотрят на грязь под ногами. Как на что-то, что не заслуживает даже презрения. Ева поежилась, но не отвела взгляда. Она не могла позволить себе показать слабость. Не здесь и не перед ними.

Каина нигде не было видно.

Она искала его — краем глаза, между палатками, среди деревьев. Но его не было.

Она подошла к палатке Кира. Ткань, которая закрывала вход, была тяжёлой, тёмной, и она колыхалась на ветру, как занавес, который скрывает что-то, что не должны видеть. Ева остановилась, подняла руку, чтобы откинуть полог, — и замерла. Она не знала, что сказать. Не знала, как начать и не знала, что увидит внутри.

Она сделала глубокий вдох и всё же вошла.

Старшина Кир оказался за самодельным столом — грубым, сколоченным из досок. Стол был завален пергаментами — жёлтыми, хрупкими, как осенние листья, с которых вот-вот сойдёт краска. Среди них лежали фолианты — тяжёлые, в потрескавшихся кожаных переплётах, с застёжками из потемневшей бронзы. Ева видела столько книг в одном месте только в Доме Праведного Суда. В Доме Сироток их не было. У друзей — тоже. Здесь же, в этой тесной палатке, среди леса, который дышал холодом и сыростью, книги казались сокровищем, которое не должно было существовать. Они пахли пылью, воском и чем-то древним, как память о временах, когда большинство людей ещё умели читать.

Кир поднял голову, когда она вошла. Его обветренное, изрезанное морщинами лицо было спокойным. Седина в тёмных волосах серебрилась в свете масляной лампы, которая стояла на краю стола. Его глаза, серые и глубокие, смотрели на неё без удивления. Он ждал её. Или, может быть, он просто привык к тому, что люди приходят к нему — с вопросами, с просьбами, с благодарностями.

Ева почувствовала себя неловко. Она заявилась в чужую обитель, не постучав и не спросив разрешения. Она стояла на пороге, чувствуя, как холодный воздух проникает под одежду, как рана ноет в ноге, как голова кружится от слабости. Она не знала, что сказать. Не знала, как начать, но она должна была.

— Старшина Кир, — начала она неуверенно. — Я хотела… поблагодарить вас. За то, что вы сделали и за то, что приняли нас.

Его взгляд был внимательным, как у человека, который привык читать людей так же, как он читал свои пергаменты. Он видел её усталость, страх и боль. И, может быть, видел что-то ещё — что-то, что она сама не хотела показывать.

— Садись. Ты выглядишь так, будто вот-вот упадёшь.

Ева хотела отказаться — сказать, что она в порядке, что она может стоять, что ей не нужна помощь. Но ноги уже подкашивались, и она опустилась на деревянный ящик, который стоял у стола. Ящик был твёрдым, неудобным, но в этот момент он показался ей мягче перины. Она прерывисто выдохнула и посмотрела на Кира.

— Спасибо, — повторила она, и голос её дрогнул. — За ногу и за то, что позаботились. Руфь сказала, что без вас я бы её лишилась.

Кир кивнул. Медленно, без эмоций, как будто это было само собой разумеющимся.

— Я делал это не ради благодарности. Я делал это, потому что ты была ранена. А мы не бросаем раненых. Даже тех, кого не знаем.

Он откинулся на спинку стула — грубого, деревянного, с высокой спинкой, которая скрипела при каждом движении. Его руки, крупные, с широкими ладонями и мозолями, которые говорили о годах тяжёлой работы, лежали на столе.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, и его голос был мягче, чем она ожидала. — Рана не беспокоит?

— Беспокоит, — честно ответила Ева. — Но это… терпимо. Я привыкла.

— Привыкла к боли?

— Ко многому привыкла.

Кир чуть наклонил голову. Он не стал уточнять, что она имела в виду. Он просто кивнул, как будто понял.

— А твой спутник? — спросил он, и его голос стал чуть осторожнее. — Тот, с которым ты пришла. Ион. Он… необычный.

Ева напряглась. Она почувствовала, как её пальцы сжались, как тело стало твёрже. Она не знала, что именно Кир знает, что он видел, что подозревает. Но она прекрасно знала, что должна быть осторожна.

— Он… — Ева замолчала, подбирая слова. — Он спас меня. Много раз. Он не такой, как все, но он не враг.

— Я не говорил, что он враг, — ответил Кир с лёгким прищуром. — Я просто сказал, что он необычный. У него глаза, которые видели слишком много. И руки, которые делали слишком много. Такие люди опасны. Но иногда они нужны.

Ева смотрела на него, и в её груди что-то сжималось. Она не знала, что сказать, не знала, как объяснить то, что она сама не понимала. Она просто кивнула, и в этом кивке было всё — и благодарность, и страх.

— Вы сбежали из Небесного Доминиона, — сказал он, и это был не вопрос. Скорее утверждение, которое он произнёс вслух, чтобы услышать, как оно звучит. — Ты и Ион. Как?

Ева почувствовала, как её горло сжимается. Она знала, что этот вопрос будет задан. Знала, что ей придётся отвечать. Но она не знала, что именно сказать. Она не могла рассказать правду — не могла рассказать о Каине, о его чёрных крыльях, о том, как он отрубил руку Иерарху, о том, как она сама должна была быть казнена. Она должна говорить полуправду, ту, которая не убьёт их.

— Мы… — Ева запнулась, поджав губы. — Мы бежали. Во время очередной казни. Был хаос. Люди из Сопротивления напали на ангелов. Мы воспользовались этим.

Кир чуть наклонил голову, и морщины на его лбу стали глубже. Плечи опустились, и в этом жесте было видно всё сожаление. Всю ту вину, которую он наверняка испытывал.

— И ангелы вас не догнали?

— Они пытались. Они послали отряд, которые вскоре нашёл нас и напал.

— Ангелы? — Кир немного нетерпеливо поддался вперёд. — Они напали на вас? Как? Использовали печать?

— Они… — Ева замолчала, чувствуя, как слова застревают в горле, как ложь, которую она пыталась сплести, запутывается, как паутина, в которой она сама запуталась. — Они не использовали печать. Сама не знаю, почему, но мы едва успели убежать. Один из них смог меня ранить.

Кир молчал. Долго. Так долго, что Ева начала чувствовать, как тишина становится слишком пугающей.

— Ангелы не пользуются луками, — сказал он ровно и совершенно невозмутимо. — Они используют копья. Или мечи. Луки — это оружие людей. Не ангелов.

Ева замерла. Сердце пропустило удар, дыхание с каждой минутой становилось все более прерывистым, пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Она не знала, как выбраться из ловушки, которую сама же и создала.

— Я… — начала она, но голос её сорвался. — Я не знаю. Может быть, у них появилось… новое оружие.

Он внимательно изучал её лицо — каждую черту, каждое движение губ, и просто молчал. Просто смотрел, и в этом взгляде было то, что заставило Еву почувствовать себя разоблачённой. Осознание. Такое яркое и пронзительное.

— Ты не знаешь, — сказал он наконец удивительно тихо. — Или не хочешь говорить.

— Я не враг, — ответила она поспешно. — Я не лгу вам. Я просто… я не всё знаю и не всё понимаю. Я до этого всего была обычной работницей на плантации, и просто воспользовалась шансом.

Кир медленно кивнул.

— Хорошо. Я не буду давить. Пока. Но запомни, Элия. Если ты лжёшь мне — если ты скрываешь что-то, что может навредить моим людям, — я узнаю. И тогда я не буду таким добрым.

Он замолчал, и в палатке стало тихо. Только ветер шелестел в тканях, только лампа потрескивала, только где-то далеко кричала птица. Ева смотрела на Кира, на его усталое лицо, на его мозолистые руки, которые лежали на столе, и чувствовала, что внутри неё сжимается страх.