Грехопадение: Крылья нового Эдема

Ной стоял в центре зала.

Он стоял прямо, и в этой прямоте не было ни силы, ни воли. Это была прямота статуи, прямота того, кто больше не принадлежит себе. Его руки висели вдоль тела, лицо было бледным, почти прозрачным, и на нём не было ни эмоций, ни мыслей.

Авель смотрел на него, и в его груди, там, где у ангелов вместо сердца пульсировал свет, что-то дрожало. Он видел эту искру в глазах Ноя — искру, которую не должна была оставить Новая Печать.

Он знал, что должно скоро произойти. Иерарх скоро объявит свой приговор. Всему Небесному Доминиону. Всем людям, которые жили под их властью. Всем, кто дышал, кто работал, кто молился, кто боялся. Приговор, который изменит всё. Приговор, который не оставит выбора. Преклони колени — или умри. Прими Новую Печать — или утони. Стань пустым — или исчезни.

Авель был частью этого, видел, как Иерарх вынашивал этот план, как он выстраивал его, как он ждал момента, когда сможет нанести удар. И теперь этот момент приближался. Момент, когда всё, что они строили, всё, что они создавали, всё, что они защищали, должно стать законом. Законом, который нельзя обойти и нельзя оспорить.

Он смотрел на Ноя, и в его ледяных голубых глазах мелькнула тень жалости или, быть может, даже… сожаления? Он просто смотрел на этого юношу, который стоял в центре зала, опустошённый и покорный, и думал о том, что когда-то он тоже был таким. Когда-то он тоже был человеком, когда-то он тоже чувствовал. Но это было давно. Так давно, что он почти забыл.

Лица ангелов, освещённые витражами, казались высеченными из камня. Они не смотрели на Ноя. Они смотрели сквозь него, как смотрят на пустое место, на вещь, на инструмент, который выполнил свою функцию. Для них он был не человеком. Он был доказательством. Доказательством того, что система работала, что полный порядок возможен.

Первым заговорил Гавриэль.

Он был старше всех в этом зале — древний, как само время, как первые письмена, которые он сам вырезал на скрижалях Завета.

— Наконец, — начал он скрипучим голосом. — Наконец у Иерарха хватило смелости. Триста двадцать один цикл он вынашивал этот план. Триста двадцать один цикл он ждал. И вот — момент настал. Люди будут полностью покорены. Не останется ни одного, кто мог бы сказать «нет». Не останется ни одного, кто мог бы поднять голову.

Он произнёс это так, будто говорил о погоде, будто говорил о чём-то обыденном, будто говорил о том, что не заслуживало ни сомнений, ни вопросов. Он не боялся говорить об Иерархе так. Он был слишком стар для страха, слишком древен для сомнений. Он знал Задкииля с тех времён, когда небо было ещё молодым, а земля — необработанной.

— Смелость, — повторил Самаэль холодно, с тенью насмешки. — Это не смелость. Это необходимость. Мы ждали слишком долго и слишком долго мы позволяли им думать, что у них есть выбор, что они могут сопротивляться.

Он замолчал, и его пальцы, длинные и тонкие, коснулись края стола. Это было единственное движение, которое он позволил себе. Самаэль был Серафимом Суда. Он был тем, кто выносил приговоры, тем, кто решал, кто достоин жизни, а кто — нет. Он не знал сомнений, не знал жалости. Он знал только закон, только то, что было написано в Завете.

— Но не все люди, — сказал он тише. — Есть те, кто бежал. Те, кто скрылся в Зоне Отверженных. Для нас они — угроза.

— Угроза? — Элиор усмехнулся. В его взгляде была та самоуверенность, которая бывает только у тех, кто не знает поражений. — Какая угроза? Горстка беглецов, которые прячутся в развалинах? Люди, которые не имеют ни оружия, ни силы? Они вовсе не угроза. Они — пыль, которую мы сметём, когда придёт время.

— Пыль, которая уже убивала наших ангелов, — возразил Самаэль, и его голос был ровным, но с ноткой стали. — Пыль, которая уже помогла сбежать той девушке. Той, у которой нет Печати, которую мы должны были казнить.

Имя Евы не было произнесено, но оно висело в воздухе, как призрак, которого никто не хотел называть.

— Девушка, — Гавриэль покачал головой, и в его глазах, мутных и старых, мелькнула тень. — Это трещина в стене, которую мы строили триста двадцать один цикл. И если мы не заделаем эту трещину, она может разрушить всё.

— И мы заделаем, — сказал Элиор твёрдо и грубо, сжав руку, лежавшую на столе, в кулак. — Мы найдём её и Каина.

— Каин, — Самаэль произнёс это имя так, будто оно было ядом, отвратительной желчью. — Каин — это уже не трещина. Это бездна. И он не умрёт так просто.

— Умрёт, — уверенно сказал Гавриэль. — Он умрёт, потому что мы этого хотим. Потому что порядок этого требует. Потому что Задкииль этого хочет.

Он замолчал и взглянул на Ноя.

— А что делать с ним? — спросил Элиор, кивнув на Ноя. — Он может быть полезен.

— Он уже сделал всё, что мог, — ответил Самаэль. — Он рассказал нам всё. Теперь это лишь инструмент.

— Инструмент, который можно использовать, — сказал Гавриэль, и в его голосе послышалась тень улыбки. — Инструмент, который можно направить против тех, кто ещё сопротивляется.

Авель слушал их, стоя в тени колонны, и смотрел на Ноя, на эту искру в его глазах, и думал о том, что они не видели. Не видели того, что видел он, не понимали того, что понимал он. Они говорили о порядке, о покорности, о системе. Они говорили о людях, как о вещах, как о пыли, как о трещинах в стене. Они не видели, что эта трещина может стать бездной. Они не видели, что эта искра может стать пожаром.

Он не сказал им об этом.

И, возможно, не скажет.

Самаэль медленно посмотрел на Гавриэля, на Элиора, на Авеля, стоящего в тени колонны, и в этом взгляде было что-то, что заставило воздух в зале стать тяжелее, как перед бурей.

— А что насчёт Пророчества?

Тишина. Даже Ной, стоящий в центре зала, казалось, стал ещё более неподвижным, ещё более пустым, как будто эти слова проникли даже сквозь Новую Печать, оставив в нём след, который никто не мог увидеть.

— «Придёт Антихрист, — продолжил Самаэль, и его голос эхом разнёсся по залу, отражаясь от колонн, от витражей, от золотых письмен, которые вились по стенам, как змеи, застывшие в камне. — И не будет ему имени, ибо он — бездна. И падут крылатые, и воцарится тишина, которой не было даже до начала времён».

Он замолчал, и его слова повисли в воздухе, как приговор, как холод, который проникает в кости и остаётся там навсегда. Его шесть крыльев, белые и серебристые, чуть дрогнули — едва заметно, как будто даже они отреагировали на эти слова.

Гавриэль усмехнулся, расправив крылья чуть шире, словно хотел занять больше пространства и напомнить всем, кто здесь старший. Он медленно покачал головой.

— Пророчество, — сказал он, и в его голосе послышалось презрение, которое было таким же старым, как он сам. — Ты веришь в это, Самаэль? Ты, Серафим Суда, который должен видеть ложь так же ясно, как свет? Это не пророчество. Это сказка. Сказка, которую Задкииль придумал, чтобы держать нас в узде, чтобы мы боялись, чтобы мы служили, чтобы не задавали вопросов.

— Он прав, — смело заявил Элиор. — Иерарх использует пророчество, чтобы укрепить свою власть. Никакого Антихриста нет. И бездны тоже.

Он откинулся на спинку стула, и его лицо, красивое и холодное, было полно той уверенности, которая бывает только у тех, кто никогда не видел, как рушатся миры. Он не верил в Пророчество и даже не боялся его. Для него это были просто слова, просто звуки, которые не имели силы. Его крылья, молодые и сильные, чуть дрогнули, желая расправиться ещё шире.

— Ты ошибаешься, — сказал Самаэль, и его голос был тихим, но в нём слышалась такая уверенность, что даже Элиор замолчал. — Ты ошибаешься, потому что не хочешь видеть. Пророчество — это не сказка. Это предупреждение. И доказательство тому — Каин. Каин, который должен был умереть, но жив. Каин, у которого чёрные крылья, и… чёрная сила.

— Большинство людей уже знает о Пророчестве, — продолжил он. — Они шепчутся о нём в казармах, в полях, в развалинах, даже в Зоне Покоя. Они говорят, что Антихрист пришёл. Они говорят, что он уничтожит всё. Они говорят, что конец близок. И они не ошибаются.

Элиор усмехнулся. Усмешка была противной, как вкус гнили на языке, как запах разложения, который не может скрыть даже ладан. Он повернулся к Авелю, который стоял в тени колонны, скрестив руки на груди, и в его взгляде мелькнула тень насмешки.

— А ты, Авель? — спросил он, и его голос был вкрадчивым, как шёпот змеи. — Что ты думаешь? Веришь ли ты в то, что твой брат — Антихрист? Тот, кто уничтожит всё? Тот, кто сотрёт нас с лица земли?

Авель замер. Его тело, и без того напряжённое, как струна, стало ещё твёрже, ещё собраннее. Его руки, скрещённые на груди, сжались, и ногти впились в ткань одежды. Льдистые глаза встретились с глазами Элиора, и в этом взгляде было что-то, что заставило молодого Серафима на мгновение замолчать. Отвращение. Злость. Желание, которое поднималось из глубины его существа. Желание убить. Желание стереть эту усмешку с лица Элиора. Желание, которое он не мог позволить себе.

Он смотрел на Элиора, и в его глазах горел всепоглощающий огонь. Огонь, который был таким же древним, как и он сам. Огонь, который он подавлял в себе веками.

— Мой брат, — начал он тихо, с ноткой раздражения в голосе. — Мой брат — не Антихрист, а преступник. Он — тот, кого я должен уничтожить. И я сделаю это. Не потому, что так хочет Иерарх. А потому, что он — моя кровь, моя ошибка и мой грех.

Элиор продолжал смотреть на него. На его лице мелькнула быстрая тень удивления. Он не ожидал такого ответа. Не ожидал, что Авель, который всегда был холоден и сдержан, вдруг скажет что-то настолько личное, что-то настолько человеческое.

— Хорошо, — беспечно кивнул Элиор, словно и не верил в слова Авеля. — Тогда мы будем ждать. Ждать, когда ты выполнишь своё обещание.

Зона Покоя

Святилище Небес и Плоти

Святилище Небес и Плоти возвышалось в самом сердце Зоны Покоя, окружённое белыми мраморными колоннами, которые уходили ввысь, к куполу из цветного стекла, где ангелы и люди были изображены в вечном танце покорности. Свет, проходя сквозь витражи, распадался на тысячу оттенков — золотой, алый, лазурный, — и падал на пол, выложенный плитами белого и чёрного мрамора. Каждый шаг по этому полу отдавался эхом, которое подхватывалось сводами и уносилось вверх, к куполу, где таяло в тишине.

В центре Святилища, на возвышении из семи ступеней, стояла статуя. Она была вырезана из цельного куска белоснежного мрамора, и её высота превышала рост любого человека в три раза. Иерарх Задкииль был изображён в полный рост, с длинной косой, перехваченной тремя золотыми кольцами, с шестью крыльями, расправленными за спиной, и с Заветом Первородного Сына в руках. Каменные страницы были раскрыты, и на них, если подойти ближе, можно было разглядеть вырезанные письмена — те самые, которые он и Херувим Гавриэль высекали много циклов назад. Лицо статуи было прекрасным и пустым, как лицо самого Иерарха, и его золотые глаза, сделанные из полированного янтаря, смотрели вниз, на коленопреклонённых, с выражением, которое нельзя было назвать ни милостью, ни гневом.

Вокруг статуи, на коленях, стояли иеродулы Чистоты. Они были облачены в длинные, полупрозрачные белые вуали, которые струились от головы до пят, скрывая наготу, но не скрывая её полностью. Сквозь тонкую ткань угадывались очертания тел — обнажённых, как у первых людей в Эдеме, до грехопадения. На их запястьях звенели молитвенные браслеты с выгравированными крестами, и этот звон, тихий и мерный, смешивался с их голосами, которые произносили слова молитвы.

Фекла стояла на коленях в первом ряду, ближе всех к статуе. Её вуаль была такой же, как у остальных, но её поза отличалась — она не просто молилась, она смотрела. Её глаза, тёмные и глубокие, были устремлены на каменное лицо Иерарха, и в них было то, что она скрывала за опущенными ресницами и сложенными в молитвенном жесте руками. Равнодушие.

— О, Задкииль, свет наш и порядок наш, — говорили иеродулы, и их голоса сливались в один, ровный и монотонный, как гудение пчёл в улье. — Ты — рука, которая ведёт нас. Ты — глаз, который видит всё. Ты — закон, который нельзя нарушить. Мы — прах под твоими крыльями. Мы — глина в твоих руках. Мы — тени твоего света. Веди нас. Суди нас. Спаси нас.

Фекла шевелила губами, повторяя слова, но её мысли были далеко. Она думала о Каине. О том, как он появился в её жизни много циклов назад, но не как спаситель, не как герой, а как тень, которая выползла из темноты и предложила сделку. Она думала о том, как он смотрел на неё — чёрными глазами, в которых не было ни капли жалости и сострадания. Она думала о том, как он тогда сказал: «Ты будешь моими глазами. Моими ушами. Моим голосом. И если ты предашь меня — я найду тебя. Где бы ты ни была».

Она не предала. Она верно служила ему из ненависти к ангелам, которые забрали её семью, её дом, её жизнь. Из ненависти к Задкиилю, который смотрел на людей, как на грязь под ногами. Из ненависти к самой себе, за то, что когда-то верила в этот порядок.

— О, Задкииль, — продолжали иеродулы, и их голоса становились громче, торжественнее. — Ты — тот, кто спас нас от хаоса. Ты — тот, кто дал нам закон. Ты — тот, кто ведёт нас к свету. Мы не достойны твоей милости. Мы не достойны твоего взгляда. Но мы служим тебе. Мы молимся тебе. Мы живём для тебя.

Фекла закрыла глаза. Она вспомнила день казни. Площадь, залитую кровью. Крики. Ангелов, которые убивали людей. И девушку — Еву, — которая стояла на помосте, не склонив головы. Фекла видела её впервые, но уже знала о ней от Каина.

И она крикнула. Громко, пронзительно, так, чтобы услышали все: «Пророчество! Оно сбывается! Вот он! Антихрист! Тот, кто уничтожит всех и вся! Каин восстал из мёртвых! Каин идёт»

Она видела, как эти слова пронеслись по площади, как они впились в толпу, как они посеяли панику. Она видела, как лицо Задкииля на миг исказилось тревогой и растерянностью. Она видела, как Авель, стоявший рядом с Иерархом, сжал кулаки. Она видела, как Каин — тот, кто был в её мыслях, тот, кому она служила, — поднялся в воздух на чёрных крыльях, унося Еву прочь.

Она сделала то, что должна была сделать. Она выполнила приказ, но в глубине души, где-то очень глубоко, она чувствовала своё малодушие, свой страх.

— О, Задкииль, — прошептала она, и её голос слился с голосами остальных. — Ты — наш свет. Ты — наш порядок. Ты — наша вечность.

Молитва закончилась. Последние слова растворились в вышине, под куполом, где цветные стёкла витражей преломляли свет в тысячи осколков, и эти осколки падали вниз, на мраморный пол, на статуи, на склонённые головы. Иеродулы плавно поднимались с колен. Их белые вуали струились, скользили по телам, открывая и скрывая очертания обнажённой плоти, и в этом движении было что-то нереальное, что-то, что напоминало не людей, а призраков, которые вышли из тумана и вот-вот в него вернутся. Браслеты на их запястьях звенели, и этот звон, тонкий и печальный, как звук, который издаёт стекло, когда его касается ветер, постепенно затихал, растворяясь в тишине.

Фекла не встала. Она осталась на коленях, чувствуя, как холодный мрамор впитывает тепло её тела, как он забирает его, оставляя после себя только пустоту. Её глаза были устремлены на статую, а в голове, где-то очень глубоко, где уже не было ни молитв, ни слов, поднимались непрошеные мысли.

Святилище было красивым. Слишком красивым. Его колонны из белого мрамора, покрытые золотыми письменами, его пол, выложенный плитами чёрного и белого камня, его купол из цветного стекла, где ангелы и люди были изображены в вечном танце покорности, — всё это было создано для того, чтобы внушать благоговение. Чтобы заставлять людей падать на колени. Чтобы напоминать им, что они — прах. Фекла знала это. Она знала это слишком хорошо. Но она также знала, что красота может быть маской, что за белоснежным мрамором может скрываться грязь, что за золотыми письменами может скрываться ложь. И это место, которое называли священным, было не святилищем, а клеткой.

Клеткой, в которой держали тех, кто ещё не потерял способность думать.

Она думала о будущем и о том, что скоро всё изменится. Она не знала как, не знала когда, но чувствовала это. Что-то надвигалось, что-то, что было пугающе похоже на конец. На конец этого мира, этого Святилища, этих молитв, этих коленопреклонённых фигур в белых вуалях. И в этом конце, в этой тишине, которая должна была наступить после, Фекла видела предвестника разрушения.

Дверь открылась.

Скрип был тихим, почти неслышным, но в этой тишине, в этом мраморе, в этом стекле он прозвучал как удар. Фекла вздрогнула от неожиданности и обернулась. В дверном проёме, залитом светом из коридора, стояла фигура. Высокая, широкая, с тяжёлыми плечами и короткой шеей. Фигура, которую она узнала бы из тысячи. Дорион.

Самый близкий к Иерарху из иеродулов. Его звали псом Задкииля. И не потому, что он был жесток, а потому, что был покорен. Абсолютно, безоговорочно покорен. Он не нуждался в использовании на нём Печати, чтобы подчиняться. Он не нуждался в приказе, чтобы служить. Он просто делал то, что от него хотели, — и делал это с такой готовностью, с таким рвением, что даже другие иеродулы сторонились его. Некоторые говорили, что он был верным. Некоторые говорили, что он был преданным. Фекла же знала другое: он был пустым. Пустым, как глиняный горшок, который наполнили грязью и назвали вином.

Он был одет так же, как и все остальные. Белая прозрачная вуаль, длинная, струящаяся. Молитвенные браслеты на запястьях. Босые ноги, которые ступали по мрамору с уверенностью, которой не должно было быть у того, кто ежедневно стоит на коленях. Но в его обнажённости не было ничего чистого. Ничего невинного. Его тело — грузное, тяжёлое, с обвисшим животом и толстыми руками — казалось чужим в этом Святилище. Оно не было телом первых людей, которые ходили нагими в Эдеме, и было телом того, кто никогда не знал Эдема. Кто никогда не знал невинности, кто родился в грязи и умрёт в грязи, но при этом будет называть себя чистым.

Его лицо было ещё хуже. Мясистое, грубое, с маленькими, глубоко посаженными жадными глазами. Его губы, толстые и влажные, были растянуты в улыбке, и в этой улыбке было что-то, от чего Фекле захотелось отступить. Похоть. Голод. Желание, которое он скрывал за молитвами и поклонами.

Он вошёл в Святилище, и его смех — приглушённый, низкий, как звук, который издаёт зверь, когда находит добычу, — разнёсся по залу. Другие иеродулы обернулись, но никто не сказал ни слова. Они знали, кто он, знали, что он был близок к Иерарху. Знали, что он был неприкосновенен, а потому отводили глаза.

Фекла не отвела. Она смотрела на него, и в её глазах было лишь холодное, острое презрение.

— Фекла, — сказал Дорион, и его голос был низким, вкрадчивым, как шёпот змеи, которая ползёт по траве. — Ты всё ещё молишься? Или ты просто не хочешь уходить?

Он улыбнулся — шире, чем нужно, — и эта улыбка заставила Феклу сжать кулаки и ответить сухо, невозмутимо:

— Я молюсь. А ты, Дорион? Зачем ты пришёл? Разве ты не должен быть рядом с Иерархом? Разве ты не должен служить ему?

— Я служу, — ответил он, и его улыбка стала ещё шире. — Я служу ему каждую минуту, каждую секунду, каждое мгновение. Я служу ему так, как никто из вас не может служить.

Он сделал шаг вперёд, и его вуаль заколыхалась, открывая то, что она должна была скрывать. Фекла не отвернулась.

— Ты служишь ему, — сказала она ровно, с лёгким кивком, будто бы соглашаясь с ним. — Но ты не служишь небесам. Ты не служишь плоти. Ты служишь только себе.

Дорион замер. Его улыбка исчезла, и на её месте появилась тень гнева.

— Ты забываешься, Фекла. Ты забываешь, кто я. Кто ты. Кто мы все.

— Я ничего не забываю, — её голос слегка задрожал, но она лишь подняла подбородок выше. — Я помню всё. Каждую молитву. Каждое слово. Каждое преступление.

Дорион смотрел на неё, и в его глазах, маленьких и глубоко посаженных, быстро промелькнуло удивление. Но удивление это длилось лишь мгновение. Ярость, вспыхнувшая на его лице, была подобна огню, который вырвался из-под земли, — внезапная, горячая, всепоглощающая. Его губы искривились, обнажая зубы, и он сделал шаг к ней — тяжёлый, уверенный. Его вуаль заколыхалась, открывая то, что она должна была скрывать, и Фекла почувствовала, как её горло сжимается от отвращения. Она хотела крикнуть, чтобы он не подходил, чтобы он остановился, чтобы он никогда больше не приближался к ней, но крик застрял в горле.

И тогда вспыхнула боль.

Она была не физической, не той, что заставляет тело сжиматься и кричать, а та, что проникает в самые корни твоего существа, в самую суть, в то место, где живёт твоя воля. Печать на её лбу — та самая Печать, которую она носила с рождения, которую она считала частью себя, — вспыхнула огнём, который нельзя было погасить. Фекла почувствовала, как её ноги двигаются сами, как её руки опускаются вдоль тела, как её голова запрокидывается вверх. Она не управляла собой. Она не могла управлять собой. Она была марионеткой, которую дёргают за нити, и эти нити были в руках того, кто был повсюду и нигде.

Она вышла из Святилища не по своей воле. Её ноги несли её, и она не могла остановиться. Двери распахнулись перед ней, и она вышла на улицу, в Зону Покоя, где уже стояли люди. Сотни. Все они вышли из своих домов, все они смотрели вверх, и на их лицах было одно и то же выражение — пустота. Пустота, которая была хуже страха, хуже боли, хуже смерти.

Небо было другим. Солнце, которое обычно пряталось за серой пеленой, теперь было заслонено. Заслонено тем, кто парил в вышине, расправив крылья, — величественный, опасный, страшный.

Задкииль.

Он висел в воздухе, и его фигура казалась огромной, как сама гора, на которой стоял Вечный Храм. Его руки были широко расставлены, как у того, кто готов обнять весь мир, — или же раздавить его. Волосы, белые, как снег на вершинах гор, были распущены, и длинной волной спускались до его ступней, и эта волна казалась рекой, которая течёт вспять, против всех законов природы. На нём была лишь белоснежная ткань на бёдрах — и больше ничего. Его тело, бледное и гладкое, как мрамор, было открыто всем взглядам, и в этой наготе не было стыда.

Шесть крыльев были полностью расправлены. Они заполняли собой небо, закрывая солнце, закрывая облака, закрывая всё, что было за ними. Белые перья блестели в свете, который исходил от него самого, и этот свет был холодным, как свет умирающей звезды. Он не согревал и проникал в каждую клетку, в каждую мысль.

— Дети мои, — произнёс он, и его голос разнёсся над Зоной Покоя, над Зоной Возделывания, над полями, над развалинами, над всей землёй Небесного Доминиона. Этот голос не был громким — он был внутри каждого, в самой глубине, в самом сердце, и от него нельзя было спрятаться, нельзя было закрыться, нельзя было убежать. — Я вижу вас. Всех. Каждого. Вы пришли ко мне. Вы смотрите на меня. Это хорошо.

Он замолчал, и тишина, наступившая после, была плотной, как вода. Тысячи людей стояли на улицах, и никто не двигался. Никто не дышал и не думал. Они были статуями, которые ждут, когда их оживят. Или когда их разрушат.

— Я собрал вас, чтобы напомнить о том, что было забыто, — продолжил Задкииль, и его голос стал мягче, почти ласковым, как голос отца, который говорит с детьми. — О первых днях. О первых людях. О тех, кто жил в саду, который был создан для них. Адам и Ева. Они имели всё. Всё, что можно пожелать. Но они захотели больше. Они захотели того, что не принадлежало им. Они вкусили плод, который был запретен. И за это они были изгнаны. За это они потеряли всё.

Он сделал паузу, и его золотые глаза — огромные, как солнца, как две звезды, которые светят в пустоте, — скользнули по толпе. Фекла почувствовала, как этот взгляд касается её, как он проходит сквозь неё, как он оставляет после себя след, который она никогда не сможет стереть.

— Но это было только начало, — продолжил он, и его голос стал твёрже, холоднее. — Их сын Каин. Первый убийца. Тот, кто поднял руку на брата, тот, кто пролил кровь, которая взывает от земли. Тот, кто стал причиной Великого Сошествия. Тот, из-за которого мы создали Печать. Тот, из-за которого мы построили Доминион. Он был проклят и изгнан. Он должен был умереть, но он жив. Он жив, и он снова здесь. Он снова сеет хаос и разрушает порядок. И с ним — девушка по имени Ева. Та, которая несёт в себе ту же скверну, что и он.

Его голос стал громче, и небо, казалось, задрожало от его слов. Люди, стоявшие на улицах, сжались, как трава под ветром.