Грехопадение: Крылья нового Эдема

Сначала это был просто шёпот. Тонкий, едва слышный, как ветер, который шелестит в листьях. Она не понимала слов, но чувствовала их — они проникали под кожу, в кровь, в самую глубину. Она не знала, что это значит. Не знала, кто говорит. Она просто знала, что этот Голос был там, когда всё остальное исчезало.

А потом пришла темнота.

Ева не помнила, когда это случилось в первый раз. Просто однажды ночью она провалилась в сон, который был глубже, чем любой другой сон. Тьма вокруг обволакивала её, проникала под кожу, в кости, в самое сердце. А потом — холод. Ледяная вода, сковывающая её тело, как цепи, и Голос, который говорил с ней из самой глубины. Она не знала, что он говорил. Она только чувствовала, как его слова проникают в неё, как они оставляют после себя следы, которые она не могла стереть.

И она закричала.

Крик вырвался из неё болью, которую невозможно сдержать. Он разорвал тишину ночи, заполнил комнату, отразился от стен и вернулся к ней эхом, искажённым, чужим. Она слышала, как другие девочки вскочили с кроватей, как их голоса, испуганные и сонные, смешались с её криком. Но она не могла остановиться, не могла замолчать. Она кричала, потому что тьма была внутри неё, и она не знала, как выгнать её.

— Ева! — кто-то крикнул её имя. Голос был тонким, испуганным, но она узнала его. Бри.

Маленькая Бри. Она подбежала к Еве, когда другие девочки отступили, вжавшись в стены, как испуганные мышки. Она не боялась. Она опустилась на колени рядом с кроватью Евы и обхватила её дрожащие плечи.

— Тихо, — сказала она, и её голос был тёплым, как одеяло, в которое можно завернуться. — Тихо, Ева. Я здесь. Я рядом.

Ева смотрела на неё сквозь слёзы, чувствуя, как её дыхание становится ровнее, как страх начинает отпускать. Она не знала, почему Бри подошла к ней. Не знала, почему она не испугалась. Она просто знала, что в этот момент, в этой темноте, Бри была единственным светом, который не гас.

— Мне снился сон, — прошептала Ева дрожащим голосом. — Там была темнота. И вода. И кто-то говорил со мной.

— Это просто сон, — сказала Бри, успокаивающе гладя её. — Это просто сон. Ты в безопасности. Я здесь.

Но Ева знала, что это не просто сон. Знала, что тот голос был реальным, что он ждал её. Что он был частью её, как тень, которая никогда не исчезает.

Дом Сироток, Приют Потерянных Душ — так они называли это место. Но Ева знала, что на самом деле здесь не было потерянных душ. Здесь были дети, которых оставили. Дети, которых никто не хотел. Дети, которых система создала, чтобы использовать.

Деторождение в Небесном Доминионе было контролируемым. Ангелы следили за тем, чтобы рождалось ровно столько детей, сколько требовалось для поддержания порядка. Взрослых принуждали к соитию, заставляли рожать, заставляли отдавать детей системе. Многие отказывались — не потому, что не хотели детей, а потому, что не хотели обрекать их на эту жизнь. Они предпочитали смерть, предпочитали казнь, только бы не видеть, как их дети становятся такими же пустыми, как и они сами.

Ева не знала своих родителей. Никто не знал своих родителей. Ни у одного из её друзей не было семьи, не было воспоминаний о доме, не было имени, которое можно было бы произнести с любовью. Они были детьми системы, детьми порядка, детьми пустоты. И они держались друг за друга, потому что больше ни у кого не было.

Но теперь Ева начинала понимать. Начинала видеть то, что раньше было скрыто. Её родители — они не были просто случайными жертвами. Они были теми, кто скрыл её от Печати. Они были теми, кто отказался подчиняться системе. Они были теми, кто отдал свою жизнь, чтобы она могла быть свободной.

Но как им это удалось? Как они смогли обмануть ангелов? И кто им помог?

Она не знала, когда это случилось. Не помнила момента, когда сознание начало ускользать, когда реальность стала размытой, как чернила на мокром пергаменте. Ева просто закрыла глаза — и мир исчез. Осталось только медленное, почти невесомое погружение в себя.

Она чувствовала своё тело. Впервые за долгое время она чувствовала его не как источник боли, не как бремя, которое она тащила через Зону Отверженных, через лес, через холод и усталость. Оно было лёгким, как пух, как перо, которое падает с крыла птицы. Она прикрыла веки — или они уже были закрыты? — и провела ладонью по своему животу. Кожа была гладкой, сухой, тёплой. Она чувствовала каждое ребро, каждую выступающую косточку, каждое движение своих пальцев, которые скользили по телу, как по незнакомой карте. Это было странное, почти нереальное ощущение — будто она касалась себя впервые, будто её тело было чем-то отдельным, чем-то, что она могла изучать бесконечно.

Глубокий вздох. Воздух был тёплым, мягким, он не обжигал лёгкие, как это было там, в лесу, где холод проникал под кожу и оставался там надолго. Здесь не было холода, страха и боли. Только она и темнота, которая обнимала её, как мать, которую она никогда не знала.

Ева подняла голову, и увидела, как чёрная гладь расстилается вокруг неё, как зеркало, в котором нет отражения. Вода была тёплой, почти горячей, и она поднималась всё выше, обнимая её ноги, бёдра, талию. Ева не двигалась. Она стояла неподвижно, чувствуя, как вода касается её кожи, как она проникает в каждую клетку, как смывает с неё всё, что было: усталость, боль, страх. Она хотела лечь в эту воду. Хотела раствориться в ней, стать частью этой темноты, этой тишины, этого покоя.

Она слышала звон цепей где-то далеко, на краю сознания, они звучали, как старая, забытая мелодия, которую она знала, но не могла вспомнить. Они были родными, эти звуки, как Голос, который она слышала с детства, как шепот, который всегда был с ней.

Ты здесь. Низкий, древний, усталый Голос, но в нём, в этом Голосе, было что-то новое. Тёплое, почти нежное.

Ева не отвечала. Она не могла говорить. Её губы были закрыты, и слова, которые она хотела произнести, оставались внутри.

Ева почувствовала, как вода касается её губ. Она не открывала рта. Не вдыхала. Она просто стояла, чувствуя, как вода обнимает её, как она становится частью её, как она растворяет всё, что было лишним.

Она не знала, сколько прошло времени, не знала, где была. Она знала только, что была там, где нужно, и что она чувствовала покой, которого у неё не было никогда.

Ты начинаешь понимать, кто ты. Это хорошо. Это правильно. Сказал голос, и в нём послышалась гордость.

Ева распахнула глаза. Вода была вокруг неё тёплой, как пар над землёй после долгого дождя, как дыхание, которое задерживают в груди перед тем, как выдохнуть. Она обнимала тело Евы, мягко, почти невесомо, и в этом прикосновении было странное, забытое ощущение возвращения. Она была обнажённой, освобождённой, как будто весь мир, вся его тяжесть, все его цепи остались где-то далеко, за пределами этого пространства.

Но покой этот был неполным: внутри зашевелилось что-то, что она не могла игнорировать. Вопрос. Он поднимался из глубины, как искра, которая пробивается сквозь пепел. И она знала, что не сможет удержать его.

— Что со мной? — спросила она, и голос её прозвучал приглушённо, слабо.

Ева слышала звон цепей — далёкий, мерный, как стук сердца, которое бьётся в такт времени, которое никогда не останавливается.

Ауриэль молчал долго. Так долго, что Ева уже начала думать, что он не ответит, что она останется одна в этой воде, в этой тишине, в этом бесконечном ожидании. Но потом его голос — низкий, древний, как корни старого дерева, прорастающие сквозь камень, — прозвучал в темноте:

Считай этот момент своим вторым рождением. Сказал он, и в его голосе послышалась тень улыбки. Ты просыпаешься, Ева. Ты начинаешь видеть то, что было скрыто за завесой, которую сама не замечала.

Она нахмурилась. Слова Ауриэля показались ей тревожными. Она не понимала, что он имеет в виду. Она могла сказать только то, что что-то изменилось — в ней, вокруг неё, как будто мир перестал быть тем, чем он был, и стал чем-то другим, более глубоким, более опасным.

— Я не понимаю, — призналась она глухим, встревоженным голосом. — Я не знаю, что происходит. Кажется, Каин… заставил меня потерять сознание. Я не знаю, где я сейчас. Я не знаю, что с ним… с нами, — она замолчала, чувствуя, как слова застревают в горле комом, который невозможно проглотить.

В каком смысле? Спросил Ауриэль, и в его голосе послышалось острое любопытство. Что случилось?

Ева усмехнулась. Усмешка была горькой и неприятной. Она оставила после себя резкий привкус металла на языке.

— Действительно, что случилось… — сказала она едко. — На нас охотится целый Доминион. Я ранена. А Каин…

Она запнулась. Его образ всплыл в её сознании — его глаза, чёрные, как бесконечная беззвёздная ночь, руки, сильные и горячие, его лицо, которое было таким непроницаемым, таким… непроглядным. Она вспомнила его взгляд — тот, который изучал её, как зверь изучает добычу, как охотник изучает следы, как скульптор изучает камень, прежде чем ударить по нему резцом. Она вспомнила его голос, который был то холодным, то почти тёплым, то чужим, как голос, который доносится из другого мира.

Каин? Переспросил Ауриэль, и его голос стал жёстче, настойчивее. Что с ним?

Ева опустила голову. Она смотрела в воду, в её чёрную, непроглядную гладь, и видела в ней не своё отражение, а его — тень, которая преследовала её даже здесь, даже в этом сне. Она видела его лицо, его глаза, его руки, которые держали её, когда она падала. Она видела его таким, каким он был — загадочным, опасным, непредсказуемым, как пламя, которое не знает, что оно может сжечь.

— Он просто… другой, — сказала она наконец тихо, даже мягко.

Другой? Ауриэль усмехнулся, и в его усмешке послышался холод. Ты не знаешь его, Ева. Ты не знаешь, кто он на самом деле. Ты не знаешь, что он делал. Ты не знаешь, что он может сделать. И ты видишь только то, что он позволяет тебе видеть.

Ева почувствовала, как внутри закипает горячее раздражение.

— Я рядом с ним уже очень много дней, — сказала она твёрже, с нажимом, пытаясь доказать… что-то. — Поверьте, я познала его достаточно.

Ауриэль молчал. Цепи звенели негромко, ровно. Ева стояла, чувствуя, как вода касается её груди, как она проникает в неё, как она становится частью её.

Хорошо, Ева. Сказал он наконец, и его голос был сухим практически до неузнаваемости. Но, кажется, ты до сих пор не познала очевидного.

Ева не ответила, но отчётливо ощущала, как внутри неё натягивается тонкая-тонкая струна напряжения и усилия над собой, чтобы не закрыть уши руками и не слушать следующие слова:

Старше Каина лишь небо, да и только. Он живёт свою вторую жизнь. И она кажется ему намного хуже, чем первая, в которой он был простым человеком, земледельцем. Сейчас для себя он — никто. А для всех остальных — страшное имя на устах, предупреждающее смерть и разрушение. Из-за него произошло Великое Сошествие. Из-за него создали Каинову Печать. Из-за него возникла система порядка и покоя. И впоследствии — сам Небесный Доминион.

Каждое слово Ауриэля врезалось в сознание Евы, как гвоздь, который забивают в дерево, как клеймо, которое выжигают на коже. Она чувствовала, как они проникают в неё, как оставляют после себя следы, которые она не могла стереть, как шрамы, которые остаются навсегда. Она вновь подумала о Каине, о его глазах, о его руках, о его тяжёлом молчании.

— По-моему, вы, ангелы, лишь хотели найти причину для порабощения, — процедила Ева сквозь зубы. — И Каин стал той самой причиной.

Не нужно защищать его, Ева. Он сам выбрал свой путь. Сейчас он пытается встать на истинный путь.

Тон в голосе Ауриэля с каждой секундой их разговора становился всё холоднее, всё равнодушнее. И это был первый раз, когда она почувствовала: вот, вот настоящий он, без мнимой учтивости и мягкости. Ещё немного — и, возможно, он начнёт раскрывать перед ней всю правду, которую так яро скрывает.

— Истинный путь? Это вы так называете его бесконечные скитания в попытках освободить вас?

Истинный путь — это освобождение каждого человека, находящегося под натиском системы Задкииля и его подданных. Это способ получить прощение за своё деяние.

Ева почувствовала, как слова Ауриэля проникают в неё, как они оставляют после себя холод, который был глубже, чем холод воды.

— Ваша речь похожа на их, — сказала она с ноткой презрения в голосе.

Вода поднималась медленно, но неуклонно, как время, которое не остановить. Она уже касалась её подбородка, и Ева чувствовала, как её дыхание становится всё более поверхностным, как мир начинает сжиматься вокруг неё, как темнота становится всё более плотной. Она знала, что скоро проснётся, но не хотела возвращаться в тот мир, где боль была такой же реальной, как и воздух, которым она дышала.

Ты разочарована, Ева?

Она задумалась. Слова его были тихими, почти мягкими, но в них чувствовалось что-то новое. Что-то, что она не могла понять.

— Нет, — ответила она спокойно. — Потому что я всё поняла, Ауриэль.

Внезапно цепи зазвучали невероятно громко. Они зазвенели, как колокола, которые бьют тревогу, как металл, который разрывает тишину. Этот звук был совершенно другим: он был резким, пронзительным. Она никогда не слышала такого звука прежде. Он был чужим, страшным, всепоглощающим.

Голос Ауриэля зазвучал громко, отовсюду сразу, с натиском, который заставил её замереть. Он был как буря, как ветер, который срывает крыши, как вода, которая прорывает плотину. Он заполнил всё пространство, каждую клетку её тела, каждую щель в её сознании.

Что ты поняла, Ева?

Ева молчала. Она подняла голову наверх, в темноту, откуда будто бы смотрел на неё сам Ауриэль. Она не видела его лица, не видела его глаз, но чувствовала его взгляд — тяжёлый, пронзительный, как копьё, которое готово вонзиться в её сердце. Она чувствовала, как он смотрит на неё, как он ждёт её ответа, как он хочет услышать то, что она скажет.

Ева. Сказал он, и голос его стал тише, но от этого не менее угрожающим, как шёпот, который предшествует удару. Не думай перехитрить ангелов. Ангелы — это высшие существа. Тебе, и даже Каину, не подобраться ни к кому из них без меня, без моей помощи. Я — ядро. Я стою на одной ступени с Задкиилем. Я и только я могу уничтожить его. Я!

Ева закричала. Её голос сорвался, как струна, которая не выдерживает натяжения:

— Хватит!

Она закрыла уши руками, пытаясь заглушить этот звук, этот голос, который заполнял всё пространство. Но он не исчезал. Он был повсюду — в воде, в воздухе. Он проникал в неё, как яд, как болезнь, которую невозможно вылечить.

Ты не понимаешь, кто такой Каин. Ты не понимаешь, кто ты сама, Ева.

Ева зажмурилась. Она чувствовала, как вода поднимается выше, касаясь её глаз, волос, кожи. Она считала секунды — одну, две, три, — надеясь, что этот сон, этот голос, этот ужас исчезнут.

Ева! Есть вещи пострашнее Задкииля!

Она не ответила. Она чувствовала, как мир начинает таять, как вода исчезает, как темнота становится всё более глубокой. Она слышала звон цепей — уже не громкий, а далёкий, как эхо, которое умирает вдали. И в этом звоне, в этом затухающем звуке, она чувствовала большую угрозу.

ЕВА…

ЕВА.

ЕВА?

ЕВА!!!!

И она закричала.

Крик вырвался из неё болью, которую невозможно сдержать.

Он был плотью, он был кровью, он был самой её сутью, которая рвалась наружу, не находя выхода. Ева не знала, где она. Не знала, кто она. Она чувствовала только страх — первобытный, животный, который не знает границ. Он заполнял её, как яд, который разливается по венам, сковывая тело, замораживая мысли.

Она сидела на чём-то жёстком — на земле, на ткани, на чём-то, что не было её домом. Вокруг была темнота. Она не видела стен, не видела дверей, не видела окон. Она видела только тьму, которая сжималась вокруг неё, как кольца змеи, как пальцы, которые сжимают горло, как удавка, которая затягивается всё туже и туже. Её сердце билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, в каждой клетке её тела. Дыхание становилось прерывистым, мир начинал быстро сужаться до одной точки — до страха, который был больше, чем она сама. Руки дрожали, отчаянно сжимая воздух.

И тогда она почувствовала это. Тёплую, липкую жидкость, которая стекала по её лицу, по губам, по подбородку. Она поднесла руку к лицу, и пальцы коснулись чего-то влажного. Кровь. Ева ощущала её вкус на своих губах — металлический, горький, как железо, как земля, которая пропитана дождём.

— Каин, — хрипло, едва слышно прошептала она.

Ева не знала, почему произнесла именно это имя. Возможно, потому что это имя было единственным, что связывало её с реальностью, единственным, что было тёплым в этой холодной, бесконечной тьме.

Она слышала лишь собственное дыхание — прерывистое, хриплое, как у мышки, загнанной в угол. Она слышала только стук своего сердца, который был таким громким, что, казалось, он заполняет всё пространство.

Но потом услышала шаги. Тяжёлые, мерные, они приближались к ней. Она не знала, кто это был. Она не знала, что он хотел. Ева сжалась, вжалась в стену — или в то, что казалось стеной, — и её тело задрожало, как огонь, который вот-вот погаснет.

— Ева, — сказал голос, и он был низким, тёплым, знакомым, таким желанным в этой абсолютной тишине.

Она узнала его.

— Я здесь.

Она почувствовала его горячие руки на своих плечах. Чужие пальцы аккуратно коснулись её кожи, беспокойно заскользили по плечам в попытке успокоить. Но она не могла успокоиться. Не могла перестать дрожать. Её тело всё ещё было охвачено страхом, всё ещё было там, в том сне, в той воде.

— Я здесь, — повторил он тише, мягче, словно боясь спугнуть её.

Ева подняла голову. Глаза, ещё не привыкшие к темноте, пытались разглядеть его лицо. Она видела только очертания, только тени, только силуэт, который был таким знакомым, как её собственный.

Она медленно протянула руку, пальцами коснулась его лица: губ, скул, глаз и всего остального, проверяя, что это действительно Каин, а не кто-то другой, иной.

— Ты здесь…

Каин не убирал рук. Он смотрел на неё, на её лицо, на её глаза, которые были широко раскрыты, и в них, в этих глазах, он видел то же самое, что и в её дрожи — страх. Он медленно, почти невесомо взял её руку. Его пальцы, горячие и сильные, сомкнулись вокруг её холодной, дрожащей ладони, и он почувствовал, как она вздрогнула от этого прикосновения. Он огладил её руку большим пальцем — медленно, мягко, почти нежно, как будто одно неосторожное движение могло убить её.

Её тело, всё ещё дрожащее, прижалось к широкой груди, пальцы переплелись с его пальцами, рука сжала его руку — сейчас, в таком уязвимом состоянии, она хотела быть намного ближе к нему, хотела слиться с ним, хотела стать одним целым, чтобы хотя бы на миг ощутить себя в безопасности. Запах — ладан, мирра и что-то новое, что она не могла назвать, что было только его, что было частью его, проник в самую грудь. Это было как возвращение домой, как прикосновение к чему-то, что она искала всю жизнь, даже не зная, что ищет.

Каин замер. На долю секунды его тело оцепенело, как будто он не знал, как реагировать на это прикосновение, на это объятие, на эту доверчивость, которая была такой хрупкой, как лепесток, как первый снег. Его рука, которая обнимала её, дрогнула. Он не мог расслабиться. Тело было напряжено, как струна, которая натянута до предела. Но потом, медленно, почти невесомо, его вторая рука поднялась и обняла её. Он прижал её к себе, и в этом объятии было что-то похожее на привязанность и сокрушительную защиту.

Защиту от окружающего мира.

— Я разговаривала с ним, — призналась Ева, отчего-то совершенно уверенная в том, что Каин её поймёт без лишних вопросов.

Конечно, поймёт.

— Мне страшно, Каин.

— Не надо.

Ева слушала биение его сердца — ровное, спокойное, как у зверя, который не знает страха. Она чувствовала его тепло, запах, присутствие, и это было единственным, что удерживало её от того, чтобы провалиться обратно в ту тьму, которая была внутри неё.

Когда раздались быстрые, громкие шаги, Ева сжала руку Каина так сильно, что любой другой человек вскрикнул бы от боли.

Но Каин и не был человеком, да?

— Всё в порядке, — голос Каина был особенно холодным в этот момент, даже слишком. — Уходите.

Шаги замерли. Тишина вернулась, но она была уже не такой плотной, как раньше. Ева слышала только чужое дыхание, стук сердца и приглушённые голоса вдалеке.

— Кто это? Где мы, Каин?

Он тяжело, устало вздохнул.

— Мы в лагере Сопротивления. Мы в безопасности. По крайней мере, сейчас.

Ева слегка кивнула. Страх, наконец, начинал отпускать её, оставляя после себя лишь усталость, которая была глубже, чем любые слёзы.

Но потом она почувствовала это.

Что-то коснулось её ноги. Холодное, гладкое. Она замерла, чувствуя, как это прикосновение скользит по её коже, как оно обвивает её тонкую лодыжку, как оно оставляет после себя холод, который проникает в кости, в суставы, в самую глубину её существа. Это было страшно своей неестественностью, своей медлительностью, своей чужеродностью.

Она тихо вскрикнула и резко отстранилась от Каина.

Они вместе перевели взгляд на её ногу.

В темноте, которая уже стала привычной для их глаз, она увидела это. Её тонкая лодыжка была обвита изящным, тёмным телом. Змея. Она была небольшой, почти неразличимой в полумраке, но её чешуя блестела, как вода, отражающая свет звёзд. Она медленно, неторопливо ползла. Её движения были плавными, текучими.

Ева замерла. Она не дышала. Не моргала. Она смотрела на змею, и страх, который только начал отпускать её, снова вернулся, как волна, быстро заливающая берег.

— Это змея... — Еву внезапно затошнило, голова начала кружиться от неожиданного первого знакомства с хладнокровным животным.

Каин молчал, изучая змею. Его лицо было невозмутимым, как каменная маска, но внутри, в глубине его существа, что-то дрогнуло. Он узнал эту змею как знак, который он видел в древних письменах, читал в книгах, которые хранились в запретных библиотеках Небесного Доминиона.

Змея, обвивающая ногу.

Он перевёл взгляд на Еву. Она и не подозревала, что в этот момент, когда змея обвила её ногу, всё встало на свои места. Все его сомнения, все его вопросы — они исчезли, как дым, как туман, который рассеивается на рассвете.

Змея медленно сползла с её ноги, скользнула по земле и исчезла в темноте, как будто её никогда и не было. Ева смотрела на то место, где она была, на свою лодыжку, на след, который она оставила — холодный, едва заметный.

— Она… ушла, — слабо сказала Ева.

— Да, — повторил Каин. — Она ушла.

Глава 18: Vita vel mors

Небесный Доминион

Вечный Храм

Принятие Новой Печати не сопровождалось болью.

Лишь пустота, заполняющая человека изнутри. И всё же, глядя на этого юношу — Ноя, — Авель видел то, чего не должно было быть. В глубинах его серых глаз, далеко-далеко, за пеленой пустоты, за слоями покорности, за гладью безразличия, горела искра. Крошечная, едва заметная, но она была там. Искра понимания. Искра того, что ещё не умерло.

Большой Зал был огромен. Его своды терялись в вышине, поддерживаемые колоннами из белого мрамора, которые были увиты золотыми письменами прямо со строк Завета. Свет лился из высоких окон, забранных витражами, и падал на полированный пол, окрашивая его в оттенки янтаря и старого мёда. В центре зала стоял длинный стол из чёрного дерева, за которым сидели те, кто вершил судьбы Небесного Доминиона. Авель стоял в стороне, в тени колонны, скрестив руки на груди, и наблюдал.

Малхиор стоял около стола, и его глаза, маленькие и блестящие, как бусины, нервно перебегали с одного лица на другое. Он был преданным, как верный пёс, и всегда появлялся тогда, когда его не ждали. Самаэль — шестикрылый Серафим Суда — сидел напротив, и его лицо, бледное и слишком правильное, было похоже на маску, которую вырезали из камня. Его глаза цвета расплавленного золота смотрели на Ноя без всякого выражения. Херувим Гавриэль — тот, кто помог Иерарху создать Завет Первородного Сына, — сидел рядом с Самаэлем, и его длинные руки лежали на столе и теребили молитвенный браслет, который обычно носят иеродулы. Он был старше всех в этом зале, и его безучастное лицо хранило память о времени, записывая слова, которые стали законом. Элиор — самый молодой Серафим, контролирующий ангелов второго лика, — сидел в конце стола, и его лицо, красивое и холодное, было обращено к Ною. Он был молод, но в его глазах уже была сталь, которая была такой же острой, как и у всех остальных.