Ледяной слепок судьбы

«Г.М. — Глеб Морозов…» — сердце Настасьи бешено заколотилось в груди. Пазл сложился. Поездка в Швецию. Изолированный Скандинавский фьорд. Встреча с закрытым коллекционером. Глеб везет свою скромную невесту-реставратора в Европу, чтобы показать редкую вещь или сделать предложение вдали от московских глаз.

Настасья вернула планинг на место ровно за секунду до того, как Ася позвала её из кухни.

— Настя, чай готов, иди к столу, — раздался мягкий голос голубоглазой сестры.

— Уже иду, Асенька! — отозвалась Настасья, пряча телефон в карман плаща. На её лице снова сияла маска любящей близняшки.

Она села напротив сестры, лениво помешивая ложечкой чай и слушая, как Ася тихо рассказывает о своей работе, о том, как тяжело далась реставрация платинового ожерелья. Настасья кивала, поддакивала, а внутри неё всё ликовало от страшного, холодного торжества. Она узнала всё, что ей было нужно. Она знала дату, время и место, где ледяной слепок судьбы Аксиньи будет разбит навсегда. Настасья уже начала мысленно собирать свой чемодан в Скандинавию, заказывая авиабилеты и готовя для сестры полярный капкан, из которого та никогда не должна была вернуться в Москву.

Глава 6. Зеркальный лабиринт

За окном съёмной однушки на окраине Пресни сгущались тяжёлые, маслянистые ноябрьские сумерки, пахнущие близкими заморозками и мокрым пеплом большого города. В тесной комнате было душно и тихо, лишь на кухне монотонно, раздражающе капала вода из неисправного смесителя.

Настасья стояла посреди комнаты, залитой мертвенным, стерильным светом единственной галогеновой лампы. На полу у её ног валялся раскрытый, туго набитый чемодан, из которого сиротливо торчал рукав дорожного плаща, а на смятой постели в беспорядке лежали распечатки авиарейсов, карты Стокгольмского архипелага и блокнот с её собственными торопливыми записями. Но сама кареглазая близняшка не замечала окружающего хаоса. Весь её мир сейчас сузился до холодной, гладкой поверхности огромного напольного зеркала, стоявшего у противоположной стены.

На ней был простой, грубоватой вязки серый кашемировый свитер — точная, купленная с рук на интернет-барахолке копия того самого рабочего свитера, в котором Аксинья сутками пропадала за верстаком на Садовой-Кудринской. Настасья медленно, ювелирно завязала длинные каштановые волосы в небрежный, слегка растрепанный пучок на затылке, закрепив его простой деревянной шпилькой. Её пальцы двигались с пугающей, механической точностью. Она сделала шаг назад, сознательно опустила вечно напряженные, гордо развернутые плечи, чуть подалась вперед и замерла, прислушиваясь к собственному дыханию.

Из глубины зеркального стекла на неё смотрела Аксинья. Безупречная, тихая, гордая «золушка» из антикварного мира, от которой пахло сухим деревом, сусальным золотом и девственной чистотой.

Настасья медленно подняла правую руку, кончиками пальцев осторожно, задумчиво коснулась подбородка — точный, до миллиметра выверенный жест сестры — и слегка склонила голову набок, устремив на своё отражение мягкий, чуть застенчивый взгляд сквозь опущенные ресницы.

— Глеб… мне не нужны твои заводы и счета. Мне нужен только ты, — её голос, бывший точной природной копией голоса Аси, прозвучал тихо, бархатисто, с той самой едва уловимой, трепетной хрипотцой, которую голубоглазая близняшка приобрела еще в детстве после затяжного бронхита.

Настасья прикрыла веки, прислушиваясь к вибрации собственных связок. Внутри неё, словно темная, горячая нефть, разливалось холодное, зловещее торжество. Она повторила фразу еще раз, смещая интонационный акцент на последний слог, точь-в-точь как это делала Аксинья в минуты сильного волнения.

— Безупречно, — Настасья хищно, одними уголками губ улыбнулась своему отражению, и в этот миг маска кроткой овечки слетела, обнажив ледяной оскал хищницы. — Глеб Морозов и на секунду не усомнится. Он слишком занят своей металлургической империей, своими рудниками и министерскими кабинетами, чтобы разглядывать оттенки сетчатки при свечах. Мужчины его уровня любят форму, картинку, красивую легенду, которую они сами себе придумали. Ему захотелось поиграть в спасителя бедной, бескорыстной святой? Я дам ему эту святую в лучшем виде.

Эта зеркальная магия не была для Настасьи чем-то новым. Её пугающая способность растворяться в облике сестры уходила корнями в их далекую, обделенную родительским теплом юность в старом Выборге. Настасья помнила, как еще в двенадцать лет, пока Ася часами просиживала в художественной школе или склеивала очередную старинную безделушку, сама Настя запиралась в их общей спальне перед мутным трюмо. Она с ранних лет сжигала себя черной, разъедающей завистью к той легкой, естественной светлости, которая исходила от Аксиньи. Она видела, как к Асе тянутся люди, как ласково смотрит на неё вечно уставшая мать, как защищает её угрюмый соседский парень Артем Воронцов.

Именно тогда маленькая кареглазая Настя решила: раз природа дала им идентичные тела, значит, эта уникальность Аськи — не её личная заслуга, а просто удачная роль, которую можно перехватить. Настасья годами, с маниакальным упорством оттачивала походку сестры — этот мягкий, чуть скользящий шаг, словно Ася боялась наступить на трещину в асфальте.

Она перехватывала её привычку тереть родинку на левом запястье, когда та нервничала, и даже научилась дышать так же тихо и ровно, как Ася во время работы.

А свой первый настоящий, жестокий экзамен на подмену Настасья провела в семнадцать лет, в выпускном классе.

Тогда в Аксинью впервые влюбился красивый, серьезный парень из параллельного класса — Кирилл, сын местного врача, лучший ученик школы, по которому вздыхали все девчонки. Кирилл был в восторге от тихой, глубокой Аси, носил её этюдник, провожал до самого крыльца старого дома и смотрел на неё с тем самым трепетным обожанием, которое сводило Настасью с ума от бессильной злобы. Ей самой этот скромный очкарик Кирилл был абсолютно не нужен — Настасье уже тогда нравились дерзкие, взрослые парни на подержанных иномарках. Но вынести того, что у Аськи есть что-то, чего нет у неё, она не могла.

В один из теплых майских вечеров, когда Аксинья уехала на неделю в Петербург на олимпиаду по рисунку, Настасья надела её любимое простое голубое платье, убрала волосы в скромную косу и вышла на набережную залива, где Ася обычно встречалась с Кириллом. Настасья не стала менять голос или манеры — она говорила с ним тихо, застенчиво, рассуждала о живописи фразами, которые подслушала у сестры, и держала голову чуть опущенной, пряча карие глаза в тени вечерних кленов.

Кирилл, ослепленный своей влюбленностью, не заметил абсолютно ничего. Три дня подряд Настасья гуляла с ним под видом сестры, позволяя ему держать себя за руку и целовать в щеку, а на четвертый день, когда Аксинья вернулась из Петербурга, Настасья специально устроила так, чтобы Ася увидела их вдвоем у ворот школы. И прямо на глазах у ошеломленной, побледневшей от боли Аксиньи кареглазая близняшка громко, ядовито рассмеялась, бросив растерянному парню: «Боже, Кирилл, какой же ты слепой баран! Я Настя. А ты даже не понял, кого обнимал всю неделю. Видимо, моя сестрица не такая уж и особенная, раз её так легко заменить».

Тогда, глядя на раздавленную слезами Аксинью и на опозоренного парня, семнадцатилетняя Настасья усвоила главный урок своей жизни: люди видят только то, что хотят видеть. Внешняя оболочка решает всё.

И сейчас, спустя девять лет, в душной московской однушке, она готовилась применить этот урок в последний, решающий раз — уже не ради мелкой школьной пакости, а ради миллиардной империи Глеба Морозова.

Но для того чтобы запустить скандинавский капкан, Настасье требовались живые, быстрые деньги. Билеты на утренний рейс в Стокгольм, аренда машины, подкуп шведского лодочника наличными евро и оплата глухого дома на островах — на всё это нужны были сотни тысяч рублей, которых на её заблокированных приставами картах не было.

Настасья отвернулась от зеркала, подошла к платяному шкафу, решительно распахнула дверцы и достала тяжелый, черный фирменный чехол. Внутри него покоилась её главная материальная гордость, её последняя броня для светских выходов — роскошная, длинная шуба из отборной канадской норки цвета горького шоколада, купленная два года назад на пике щедрости одного из её прежних богатых покровителей. Эта вещь стоила как хорошая иномарка.

Пальцы Настасьи на секунду судорожно сжались на густом, шелковистом меху. Ей было по-настоящему больно и физически тяжело расставаться с этим символом её столичного глянца. В её сознании отдать эту шубу означало признать свое временное банкротство. Но, бросив взгляд на экран смартфона, где на увеличенном снимке Глеб Морозов нежно целовал Асю у дверей полуподвала на Садовой-Кудринской, Настасья жестко, безжалостно застегнула молнию чехла.

— К черту этот мех, — хрипло, с ледяной решимостью выдохнула она, вытаскивая тяжелый чехол в узкую прихожую. — Через неделю у меня будут швейцарские счета, загородные виллы в Барвихе, личный Maybach Морозова и кашмирский сапфир на шее. Я вырву этот билет у судьбы, даже если мне придется сжечь за собой всё.

Она взяла телефон и вызвала такси до Тверской — к закрытому комиссионному бутику, который принимал элитные меха в любое время суток без лишних вопросов. Настасья была готова лично отвезти туда свою главную драгоценность и отдать её за полцены ради наличных евро здесь и сейчас. Времени оставалось в обрез. До вылета Аксиньи и Глеба в Скандинавию оставалось меньше двух суток, и Настасья обязана была оказаться в аэропорту Арланда на день раньше, чтобы лично подготовить для голубоглазой сестры ту самую каменную могилу у заброшенного маяка, из которой Аксинья уже никогда не должна была вернуться живой.

Глава 7. Билет в один конец

Закрытый комиссионный бутик в одном из тихих переулков за Тверской работал допоздна и не любил лишних свидетелей. В девять вечера Настасья стояла у обитого темным бархатом прилавка, нервно сжимая ремень сумки, пока оценщик — невысокий, сухопарый мужчина в круглых очках без оправы, от которого пахло дорогим парфюмом и старой кожей — молча осматривал её канадскую норку. Он прошелся пальцами против густого, шелковистого ворса цвета горького шоколада, проверил подкладку и швы, а затем коротко кивнул.

— Состояние идеальное, но сейчас не сезон для мехов, да и фасон из позапрошлой коллекции, — сухо произнес он, доставая из сейфа пухлый конверт. — Дам половину от той суммы, что вы назвали по телефону. Наличными, в евро. Без расписок.

У Настасьи внутри всё сжалось от глухой, бессильной злобы. Она знала, что эта шуба стоит вдвое дороже, но времени на торги не оставалось. До вылета Аксиньи и Морозова в Швецию оставалось меньше двух суток.

— Идет, — хрипло ответила она, даже не пытаясь торговаться.

Забрав деньги, Настасья вышла из бутика в промозглый переулок, дошла до ближайшего круглосуточного банкомата на Тверской, закинула часть наличных на свою карту для оплаты авиабилета и хостела, а затем поймала такси обратно на Пресню. Дома она заперла дверь на все замки, прошла в спальню и в последний раз оглядела свою тесную съемную однушку. На тумбочке сиротливо лежали ключи от квартиры, за которую она больше не собиралась платить, и пачка неоплаченных кредитных уведомлений. Настасья сгребла бумаги в мусорное ведро, взяла заранее собранный чемодан и вызвала такси в Шереметьево. Обратного пути у неё не было. Либо она вернется в Москву хозяйкой империи Глеба Морозова, либо не вернется вовсе.

Тринадцатое ноября. Стокгольм, Швеция

Скандинавия встретила Настасью пронизывающим, ледяным ветром с Балтики и низким свинцовым небом, которое, казалось, лежало прямо на острых шпилях Старого города. В ноябре Стокгольм выглядел суровым, графичным и безлюдным. Туристы давно разъехались, вода в заливах потемнела, приобретя цвет мокрого сланца, а в воздухе уже отчетливо пахло близким снегом и полярной стужей.

Настасья не стала задерживаться в центре. Прямо из аэропорта Арланда она наняла частное такси и отправилась на север от столицы, в сторону дикого, изрезанного шхерами побережья. Ей нужен был не туристический глянец, а глушь — место, куда не заглядывают случайные яхты и где крик о помощи утонет в реве холодных волн.

К полудню машина остановилась у крошечного, продуваемого всеми ветрами рыбацкого причала в сорока километрах от города. У покосившегося деревянного сарая, пропахшего соляркой, смолой и сушеной треской, возился со снастями пожилой швед в желтом прорезиненном комбинезоне. Его обветренное, испещренное глубокими морщинами лицо напоминало старую дубовую кору, а выцветшие голубые глаза смотрели на приехавшую в дорогом пальто иностранку с тяжелым, немым безразличием.

Настасья подошла ближе, стараясь не поскользнуться на обледенелых досках настила, и заговорила на беглом английском, который когда-то выучила в элитных московских тусовках.

— Мне нужна лодка, — четко произнесла она, доставая из сумки Burberry пачку купюр. — И мне нужен человек, который умеет держать язык за зубами. В трех милях от берега есть старый гранитный остров с заброшенным маяком. Я знаю, что там стоит дом смотрителя. Он пустует?

Рыбак медленно вытер мокрые руки о ветошь, перевел взгляд на деньги, а затем на суровое, темное море.

— Туда никто не ходит с октября, фрёкен, — глухо, с тяжелым скандинавским акцентом ответил он. — Там нет электричества. Только старая печь и голые камни. Через пару дней начнутся шторма, и пролив затянет шугой. Делать там нечего.

— Это не ваше дело, — Настасья отсчитала тысячу евро и протянула ему. — Сегодня вы отвезете меня туда, чтобы я осмотрела дом. Завтра в это же время мы привезем туда мою сестру. У нас семейный разговор, который не касается посторонних. А через два часа вы заберете с острова только меня. Еще две тысячи евро вы получите, когда мы вернемся на берег. Вы меня никогда не видели, мою сестру тоже. Договорились?

Швед долго смотрел на деньги. В этих глухих северных краях зима была долгой, а улов в этом году скудным. Он молча забрал купюры, спрятал их в нагрудный карман комбинезона и кивнул в сторону старого, но мощного дизельного катера.

Через сорок минут катер ткнулся носом в гранитный валун пустынного острова. Место оказалось даже мрачнее и безнадежнее, чем Настасья могла себе представить. Огромные, гладкие как спины китов серые скалы уходили прямо в ледяную черную воду. Ни единого дерева, только редкие кусты сухого, почерневшего от мороза вереска и колючий мох. На самой вершине утеса возвышалась сложенная из дикого камня башня старого, давно погасшего маяка, а рядом с ней притулился приземистый, одноэтажный дом с толстыми гранитными стенами и узкими, глубоко посаженными окнами.

Настасья поднялась по скользкой каменной тропе, толкнула тяжелую дубовую дверь и зашла внутрь. В доме пахло сыростью, мышами и холодным пеплом. В углу стояла грубая железная кровать с продавленным матрасом, у стены — массивный деревянный стол и чугунная буржуйка. Но главное, что заставило карие глаза Настасьи хищно блеснуть, находилось снаружи. На косяке входной двери висел массивный, ржавый, но всё еще невероятно прочный кованый засов, способный выдержать удар тарана. И ни одного сотового сигнала — деления на экране её смартфона исчезли еще на середине пролива.

Это была идеальная каменная могила. Поздней осенью, без связи, без еды и спичек, Аксинья не продержится здесь и трех дней. Холод Балтики сделает всю грязную работу сам, не оставив на руках Настасьи ни капли крови.

Тем же вечером. Москва. Квартира Аксиньи

Пока в далекой Швеции Настасья проверяла прочность железного засова, в тихой, скромной двушке на окраине Москвы пахло свежезаваренным чаем с чабрецом и теплым домашним уютом. Аксинья стояла посреди своей небольшой спальни, аккуратно укладывая в компактный дорожный чемодан теплые вязаные свитера, шерстяные носки и любимый набор ювелирных луп. Она была полна тихого, светлого волнения. Глеб впервые пригласил её в совместную поездку за границу. Официальным поводом была экспертиза старинного винтажного колье у шведского коллекционера, но Ася чувствовала по тому, как светились его темные глаза, что за этой поездкой кроется нечто гораздо большее.

В прихожей мягко повернулся ключ в замке. У Глеба был свой дубликат, который он настоял взять месяц назад, чтобы не ждать, пока Ася откроет ему дверь после поздних смен в мастерской.

— Ася, ты дома? — раздался его низкий, глубокий баритон, от которого по спине девушки тут же пробежала волна теплой, согревающей нежности.

— Я в спальне, Глеб! — отозвалась она, выходя ему навстречу.

Морозов стоял в узком коридоре, снимая тяжелое кашемировое пальто. В тесной прихожей хрущевки этот высокий, широкоплечий мужчина, привыкший к просторам загородных резиденций и строгим кабинетам, казался гигантом из другого мира. Но он чувствовал себя здесь удивительно естественно. Ему нравилась эта простая, лишенная всякой позолоты квартира. Нравились старые книги на полках, выцветшие обои и то, что Аксинья даже не пыталась просить у него денег на ремонт или новую мебель. В мире, где каждый второй пытался откусить кусок от его металлургических активов, её скромность и гордая независимость действовали на него как глоток чистого ледяного воздуха.

Глеб шагнул к ней, его большие, горячие ладони обхватили её тонкую талию, легко приподнимая над полом и прижимая к себе. Он уткнулся лицом в её каштановые волосы, глубоко вдыхая привычный, родной запах канифоли, сухого дерева и чистой кожи.

— Собралась? — тихо спросил он, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в её пронзительно-голубые, ясные глаза. В них не было ни тени корысти, только открытая, беззащитная нежность.

— Почти, — Ася улыбнулась, положив ладони ему на грудь, чувствуя сквозь тонкую ткань рубашки ровный, мощный стук его сердца. — Глеб, я немного волнуюсь. Этот шведский коллекционер… он правда готов доверить мне оценку такой редкой вещи?

— Господин Торвальд доверяет моему слову, Ася. А я доверяю тебе больше, чем кому-либо в этом мире, — Морозов наклонился и коснулся губами её лба, а затем медленно, бережно накрыл её рот долгим, согревающим поцелуем. — Но, честно говоря, этот коллекционер — лишь предлог. Я просто хотел увезти тебя из этого подвала на пару дней. Показать тебе Стокгольм. Побыть с тобой вдвоем, без охраны, без телефонов и без твоих бесконечных реактивов.

Аксинья прижалась щекой к его плечу, закрыв глаза. Рядом с ним мир казался абсолютно надежным, защищенным от любых бурь. Она не знала, что в эту самую минуту в её сумке, в боковом кармане, лежит аккуратно сложенная записка, которую Настасья тайно подбросила ей днем во время их короткого прощания у мастерской. В записке был указан адрес в центре Стокгольма и отчаянная просьба сестры встретиться на полчаса до переговоров с Торвальдом — якобы ради срочного спасения от коллекторов.

Ловушка была заряжена. И завтра утром, едва шасси частного самолета Глеба Морозова коснутся взлетной полосы аэропорта Арланда, обратный отсчет пойдет на минуты.

Глава 8. Утро перед штормом

Четырнадцатое ноября. Москва. 05:15 утра

Предрассветная Москва в середине ноября походила на застывший графитовый рисунок, по которому небрежно провели мокрой кистью. Тяжелое, свинцовое небо висело так низко, что, казалось, цеплялось за шпили сталинских высоток. Мелкая, колючая изморось бесшумно оседала на пустой асфальт Садового кольца, превращая его в тусклое, маслянистое зеркало, в котором дробились холодные огни редких ночных фонарей. Город еще спал, набираясь сил перед очередным бешеным рабочим днем, но у подъезда старой, облупленной хрущевки на окраине уже тихо, почти неслышно урчал прогретый двигатель угольно-черного бронированного Maybach.

Аксинья вышла из подъезда ровно в пять двадцать. На ней было простое, но теплое шерстяное пальто приглушенного верблюжьего оттенка, мягкий кашемировый шарф, небрежно обмотанный вокруг тонкой шеи, и удобные кожаные полусапожки без каблука — она всегда одевалась так, чтобы ничто не сковывало движений. В правой руке она несла свой небольшой, потертый на углах дорожный чемодан, а через плечо висела вместительная кожаная сумка, в которой рядом с паспортом, билетами и набором ювелирных луп уже лежала та самая аккуратно сложенная записка, подброшенная Настасьей.

Едва тяжелая железная дверь подъезда глухо лязгнула за спиной Аси, задняя дверь лимузина плавно распахнулась. Навстречу ей вышел Глеб Морозов.

Даже в этот ранний, промозглый час он выглядел безупречно, словно только что сошел с обложки закрытого делового издания. Высокий, широкоплечий, затянутый в темное кашемировое пальто безукоризненного кроя, с легкой, благородной сединой на висках. В его суровом, волевом лице не было ни тени утренней сонливости — только привычная, монолитная собранность человека, который привык держать под контролем целые промышленные регионы. Но стоило ему увидеть Аксинью, как жесткие складки у его рта мгновенно разгладились, а в темных, почти черных глазах зажегся тихий, согревающий свет.

— Доброе утро, Ася, — его низкий, рокочущий баритон эхом отозвался в пустом, гулком дворе. Морозов в два широких шага преодолел расстояние между ними, легко забрал из её рук чемодан и передал его подошедшему охраннику, который тут же бесшумно уложил багаж в багажник.

Прежде чем Аксинья успела что-то ответить, большая, горячая ладонь Глеба легла ей на талию, мягко, но собственнически притягивая её к своей широкой груди. Он наклонился, зарылся носом в её каштановые волосы, пахнущие чистым снегом, травяным шампунем и неуловимой ноткой сусального золота из её мастерской, и глубоко вдохнул.

— Ты совсем не спала? — тихо спросил он, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в её пронзительно-голубые, ясные глаза. В них отражался холодный свет уличного фонаря, делая взгляд девушки почти прозрачным. — У тебя под глазами тени.

— Спала, Глеб, честно, — Ася тихо рассмеялась, чувствуя, как от одного его прикосновения уходит утренний озноб. Она подняла руку в тонкой вязаной варежке и осторожно коснулась его щеки, ощущая легкую, колючую щетину. — Просто волнуюсь немного. Я никогда не работала с коллекционерами такого уровня. Господин Торвальд… о нем легенды ходят в среде реставраторов. Говорят, у него в коллекции есть вещи эпохи Ваза, к которым десятилетиями не подпускали ни одного мастера.

— Торвальд — старый лис, который ценит настоящее мастерство выше любых титулов, — Морозов накрыл её ладонь своей огромной рукой, прижимая её пальцы к своим губам, и обжег кожу коротким, медленным поцелуем. — А лучше тебя в этой стране с металлом и камнем не работает никто. Я бы не повез тебя в Стокгольм, если бы хоть на секунду сомневался в твоем таланте. Пойдем в машину, здесь ледяной ветер.

Он усадил её на широкое, мягкое кожаное сиденье лимузина, заботливо укрыл ноги теплым кашемировым пледом, который всегда лежал в салоне, и сел рядом. Машина плавно, бесшумно тронулась с места, выезжая на пустынный проспект. Внутри салона пахло дорогой кожей, свежим эспрессо из термоса и горьковатым, терпким парфюмом Глеба.

Аксинья откинулась на подголовник, глядя, как за тонированным стеклом проплывают серые, мокрые кварталы просыпающейся Москвы. Ей до сих пор с трудом верилось в реальность происходящего. Еще полгода назад её мир ограничивался полуподвалом на Садовой-Кудринской, тусклым светом бестеневой лампы, счетами за аренду и вечным страхом не успеть сдать заказ в срок. А потом в её дверь вошел Глеб Морозов — сначала как закрытый, суровый клиент, принесший на реставрацию фамильное платиновое ожерелье с кашмирским сапфиром, а затем как мужчина, который методично, без лишнего пафоса и громких слов, начал разрушать все её защитные стены. Он не давил деньгами, не пытался купить её дорогими подарками. Он просто приезжал вечерами с пакетом горячих пирожков из соседней пекарни, садился на старый продавленный диванчик в углу мастерской и молча ждал, пока она закончит работу, просто чтобы отвезти её домой и убедиться, что она в безопасности.

— О чем задумалась? — тихо спросил Глеб, переплетая свои длинные, сильные пальцы с её тонкими пальцами.

— О том, что моя жизнь слишком сильно изменилась за последние месяцы, — честно призналась Ася, поворачивая к нему голову. — Иногда мне кажется, что я просто заснула за верстаком, и всё это мне снится. Ты, этот самолет, Стокгольм… Глеб, я ведь совсем из другого мира. У меня нет ни связей, ни фамильного капитала. Я просто ремесленник.