Ледяной слепок судьбы

Морозов остановился у стола, сбросил на ходу кожаные перчатки и посмотрел на неё. Его жесткое, суровое лицо, которое на переговорах в министерствах наводило ужас на конкурентов, внезапно разгладилось. В глубоких темных глазах появилось то самое редкое, согревающее и собственническое чувство, которое он последние полгода бережно растил внутри себя по отношению к этой хрупкой, гордой девушке. Ему было глубоко плевать на сохранность старинной платины. Он ценил её не за то, что она умела работать руками — он полюбил её чистую, пахнущую осенним небом душу, в которой не было ни грамма московской фальши и жадности.

— Я же просил тебя, Ася… когда мы одни — просто Глеб, — его низкий, рокочущий баритон заставил сердце Аксиньи сделать привычный счастливый кувырок. Он даже не взглянул на бесценное ожерелье, лежавшее на бархате под лампой. Его взгляд был прикован только к её лицу, к легкой усталости под глазами и нежному румянцу на щеках. — Ты снова не спала всю ночь? Я же говорил: эта вещь могла подождать еще неделю. Твое здоровье важнее любых реликвий.

— Я не могла подвести вашу семью, Глеб, — Ася слегка смутилась, опуская взгляд и прижимая ладони к фартуку. — Для меня эта работа была очень важна.

Морозов сделал шаг вперед, преодолевая разделявшее их расстояние. Его огромная, горячая ладонь легла ей на талию — сильным, но невероятно бережным движением притягивая её к своей широкой груди. Аксинья замерла на секунду, ощущая сквозь ткань кашемира жар его тела и знакомый, терпкий аромат дорогого табака и морозного ветра, а затем доверчиво прильнула к нему. Глеб наклонился, убрал выбившуюся прядь волос за её ухо и накрыл её губы долгим, тягучим поцелуем — медленным, глубоким, полным такой тихой, нерушимой нежности, от которой у девушки закружилась голова.

Через дорогу, в пыльном углу гастробутика, Настасья судорожно впилась ногтями в экран смартфона. Картинка в объективе мелко дрожала от того, как бешено колотились её сердце. Она видела всё: как всесильный полярный миллиардер обнимает её простую, нищую сестру, как он целует её с такой бережной страстью, словно держит в руках величайшее сокровище мира, как Аська доверчиво закрывает свои пронзительно-голубые глаза на его плече.

«Она его невеста… — дикая, удушливая мысль ядовитой змеей обвилась вокруг шеи Настасьи, заставляя её задыхаться от бешеного, темного прилива зависти. В висках застучала горячая кровь, перед глазами поплыли красные круги. — Эта нищая повариха от ювелирки, эта серая мышь в засаленном фартуке — невеста самого Глеба Морозова?! Как?! За какие заслуги?! Она же ноль! У неё даже нормального пальто нет! Мы ведь одинаковые! Волос в волос, голос в голос! Так почему Глеб Морозов смотрит на неё как на богиню, а меня вышвыривают из клубов за неоплаченные счета?!»

Но то, что произошло в мастерской в следующую секунду, окончательно сорвало Настасье стопоры, выжигая в её душе последние остатки человечности.

Глеб Морозов медленно отстранился от Аси, взял с бархатного ложемента платиновое ожерелье и осторожно, словно совершая священный ритуал, надел его на её тонкую шею поверх простого черного свитера. Гигантский кашмирский сапфир лег точно в ложбинку между её ключицами, вспыхнув под бестеневой лампой сумасшедшим, бархатно-синим огнем. Морозов наклонился, что-то тихо прошептал ей прямо в губы и нежно поцеловал в шею, чуть выше драгоценного плетения. Он дарил ей эту фамильную святыню. Дарил насовсем, как символ их скорой свадьбы и её нового, законного статуса в его могущественной семье.

Настасья смотрела на экран телефона, и в её карих, почти черных глазах зажглась леденящая, мертвая тьма истинной убийцы. Её красивое, породистое лицо исказилось в беззвучной, судорожной гримасе лютой ненависти. Вся цепочка событий в её голове замкнулась мгновенно, превратившись в тугой, безжалостный, хирургически точный приговор.

«Он любит её образ… — Настасья медленно опустила телефон на стол, её дыхание стало ровным, холодным и страшным. — Он любит это лицо. Этот небрежный пучок. Эти тихие, скромные интонации. Он слеп, как и все богатые мужики. Ему просто захотелось поиграть в благородство с бедной золушкой. Он никогда не поймет разницы, если вместо голубых глаз на него посмотрят карие. Настасья Полякова будет носить этот сапфир. Настасья Полякова займет чужое место у алтаря в Москве, войдет в эту семью на правах законной жены и получит безграничный доступ ко всему богатству его клана».

Она видела, как Глеб помог Асе снять рабочий фартук, накинул ей на плечи простое шерстяное пальто и, бережно придерживая за талию, вывел из полуподвала на улицу. Охранник мгновенно распахнул перед ними заднюю дверь бронированного Maybach, и через секунду черный кортеж плавно, бесшумно растворился в сером потоке Садового кольца.

Настасья медленно поднялась из-за столика, поправила на плече ремень сумки Burberry и вышла на промозглую улицу. Дождь хлестал по лицу, но она не чувствовала холода. Полярный цейтнот её новой, страшной игры начался. Она уже знала, что сделает: она соберет всю информацию о Глебе Морозове, проникнет в мастерскую сестры, выкрадет её расписание и заманит Аксинью в такое ледяное, забытое богом место, откуда та никогда не вернется живой.

Глава 3. Запах сусального золота и полярного ветра

Полгода назад, когда майская Москва только начинала сбрасывать тяжелую весеннюю сырость, полуподвал на Садовой-Кудринской ничем не отличался от десятков других ремесленных закутков старого центра. Тогда Аксинья еще не знала имени Глеба Морозова. Для неё он был просто очередным закрытым, суровым клиентом, который вошел в её дверь без предварительного звонка, принеся с собой запах дорогого табака, морозного северного ветра и тяжелую, почти физическую ауру абсолютной власти.

В тот вечер Ася задержалась за верстаком допоздна. На улице накрапывал теплый дождь, а в мастерской тихо потрескивала старая паяльная лампа. Когда колокольчик над входной дверью глухо звякнул, Аксинья вздрогнула, подняв голову от микроскопа.

На пороге стоял высокий, широкоплечий мужчина в темном, намокшем под дождем кашемировом пальто. Его лицо, словно высеченное из сурового северного гранита, не выражало ни тени улыбки, а темные, глубоко посаженные глаза пристально, сканирующе оглядели тесное помещение, задержавшись на старых баночках с лаками, потертом кожаном диванчике и самой Аксинье — хрупкой девушке в заляпанном клеем фартуке, с небрежно собранными в пучок волосами.

— Вы Аксинья Полякова? — его низкий, рокочущий баритон заставил воздух в маленькой комнате словно сгуститься.

— Да, это я, — спокойно ответила Ася, снимая бинокулярные очки и вытирая пальцы о салфетку. Она не испугалась его тяжелого взгляда — за годы работы она привыкла к разным заказчикам, от эксцентричных коллекционеров до угрюмых бизнесменов. — Чем я могу вам помочь? Мастерская уже закрывается.

Мужчина медленно подошел к верстаку, расстегнул пальто и достал из внутреннего кармана небольшой, завернутый в старую замшу сверток. Он положил его на стол перед Аксиньей и развернул.

На сукне лежали старинные карманные часы конца девятнадцатого века. Серебряный корпус был сильно деформирован — словно часы попали под тяжелый удар или упали с большой высоты. Тонкая гравировка на крышке стерлась, петля была вырвана с корнем, а по фарфоровому циферблату пробежала глубокая, уродливая трещина. С точки зрения антикварного рынка вещь не стоила почти ничего — обычный лом, ремонт которого обошелся бы дороже самой покупки.

— Мне сказали, что в этом городе только вы умеете возвращать к жизни то, от чего отказались остальные мастера, — сухо произнес мужчина, не отводя взгляда от её лица. — Это часы моего деда. Он прошел с ними всю войну, а потом всю жизнь проработал на северных рудниках. Мне не нужны новые детали. Мне нужно, чтобы вы восстановили именно этот корпус и этот циферблат. Срок и цена значения не имеют.

Аксинья осторожно, кончиками пальцев прикоснулась к холодному, помятому серебру. В её пронзительно-голубых глазах зажегся тот самый тихий, сосредоточенный огонь настоящего художника, который так поразил маленькую Настасью в детстве над разбитой пастушкой. Ася не увидела в этих часах старый хлам. Она увидела историю, боль и память чужой семьи.

— Металл очень устал, серебро старое, хрупкое, — тихо проговорила она, беря в руки ювелирную лупу и склоняясь над циферблатом. — Придется работать вручную, без термической пайки, иначе фарфор циферблата лопнет окончательно. Это займет не меньше трех недель. И стоить будет дорого — не из-за материалов, а из-за времени.

— Я же сказал: цена не имеет значения, — Морозов чуть прищурился, с нескрываемым любопытством наблюдая за тем, как преобразилось лицо девушки. Вся её робость исчезла, уступив место уверенности человека, который точно знает свое дело. — Назовите сумму. Я оплачу аванс прямо сейчас.

Аксинья подняла на него глаза и назвала цифру — честную, скромную, ровно столько, сколько стоили три недели её кропотливого труда и аренда подвала. Ни единого лишнего рубля.

Глеб Морозов на секунду замер. За последние десять лет, с тех пор как его металлургическая империя на Севере стала приносить миллиарды, он привык к тому, что любой человек в Москве, едва уловив запах его денег, мгновенно умножал ценник в десять раз. Врачи, адвокаты, дизайнеры, женщины — все видели в нем только бездонный кошелек.

А эта худенькая девушка с глазами цвета октябрьского неба даже не посмотрела на его часы Patek Philippe, не оценила стоимость его пальто и назвала цену, на которую в столичных ресторанах нельзя было даже поужинать.

Именно в ту секунду внутри сурового, привыкшего к вечной обороне промышленника что-то тихо, едва слышно щелкнуло.

Он достал бумажник, отсчитал ровно столько, сколько она попросила, ни купюрой больше, чтобы не обидеть её гордость, и оставил свой личный номер телефона на краю верстака.

С тех пор Глеб начал приезжать на Садовую-Кудринскую каждые три дня. Он находил десятки предлогов: то хотел проверить, как продвигается работа с дедовскими часами, то якобы проезжал мимо и решил завезти свежий кофе, то просто садился на потертый кожаный диванчик в углу мастерской, расстегивал воротник строгой рубашки и молча смотрел, как Аксинья работает под светом бестеневой лампы. В этом полуподвале, пропахшем канифолью и сухим деревом, Глеб Морозов впервые за много лет обретал покой. Здесь ему не нужно было воевать с конкурентами, держать лицо перед советом директоров или отбиваться от навязчивого внимания светских хищниц. Рядом с Асей его внутренний, вечно напряженный цейтнот отступал.

Когда через три недели Аксинья вернула ему дедовские часы — идеально ровные, с сияющим серебром и восстановленным до миллиметра фарфоровым циферблатом — Морозов не ушел. В тот вечер он впервые пригласил её на ужин.

Он не повез её в пафосный ресторан с хрустальными люстрами и живой музыкой, понимая, что Ася будет чувствовать себя там не в своей тарелке. Вместо этого Глеб отвез её на закрытую смотровую площадку на Воробьевых горах, куда по его звонку не пустили ни одной посторонней машины.

Ночная Москва расстилалась у их ног бесконечным, мерцающим океаном огней. Было прохладно, с Москвы-реки тянуло свежей речной влагой. Глеб накинул на плечи Аксиньи свое тяжелое кашемировое пальто — она утонула в нем, став похожей на маленького воробышка, и смущенно улыбнулась, запахнув полы.

— Знаешь, Ася, — тихо произнес Морозов, опираясь руками о холодный гранитный парапет и глядя на темную воду внизу. Его голос в ночной тишине звучал глухо и непривычно откровенно. — Когда моя мать умирала пять лет назад в клинике в Цюрихе, она взяла с меня одно обещание. Она сказала: «Глеб, у тебя хватит сил построить любую империю, но не вздумай привести в наш дом женщину, у которой вместо сердца калькулятор». Я думал, что таких женщин в моем кругу просто не существует. Пока не зашел в твой подвал.

Аксинья стояла рядом, ощущая тепло его большого, сильного тела и запах дорогого табака, впитавшийся в ткань его пальто. Её сердце билось часто и тревожно. Она никогда раньше не встречала мужчин такого масштаба — пугающих своей мощью для всего остального мира, но способных на такую глубокую, почти детскую уязвимость рядом с ней.

— Мне не нужны ваши заводы, Глеб, — тихо, но с твердой, спокойной уверенностью ответила Ася, поднимая на него свои пронзительно-голубые глаза. — У меня есть мои руки, мои инструменты и моя мастерская. Мне этого достаточно, чтобы быть счастливой. Но мне страшно, когда я смотрю на вас. Вы слишком далеко наверху. Мы из разных миров.

Морозов медленно повернулся к ней. В свете ночных фонарей его темные глаза казались бездонными. Он протянул руку, осторожно убрал выбившуюся прядь каштановых волос за её ухо, задерживая горячую ладонь на её прохладной щеке.

— Я сам построю мост между нашими мирами, Ася, — прошептал он, наклоняясь к ней. — Просто не закрывай передо мной дверь своего подвала.

Тогда он поцеловал её впервые — осторожно, сдерживая свою привычную властную силу, словно боялся разбить хрупкую фарфоровую статуэтку. А через несколько месяцев, когда их отношения стали по-настоящему близкими и доверительными, Глеб принес ей главную святыню своей семьи — старинное платиновое ожерелье матери с кашмирским сапфиром, попросив подготовить его к их будущей свадьбе. Он не знал, что именно этот камень станет роковым маяком для кареглазой хищницы, которая уже выходила на охоту из теней московских улиц.

Глава 4. Право на тишину и цена блеска

За две недели до вылета в Стокгольм. Москва. Ночной клуб в районе Патриарших прудов

В закрытой VIP-ложе закрытого столичного клуба пахло дорогим шампанским, приторным дымом фруктового кальяна и чужими большими деньгами. Настасья сидела на мягком бархатном диване, стараясь держать спину идеально прямой, хотя внутри у неё всё дрожало от липкого, унизительного холода. На ней было облегающее черное платье от известного французского дома, взятое напрокат на один вечер под залог последних украшений, а в тонких пальцах она зажимала бокал с выдохшимся Dom Pérignon.

Напротив неё, развалившись в кресле, сидел Олег Соколов — сорокапятилетний владелец сети столичных автосалонов, с которым Настасья встречалась последние восемь месяцев. Рядом с ним, бесцеремонно закинув длинные загорелые ноги ему на колени, громко смеялась двадцатилетняя блондинка с пухлыми силиконовыми губами и совершенно пустыми глазами.

Соколов даже не пытался скрывать свое пренебрежение. Он небрежно махнул рукой в сторону Настасьи, словно отгонял назойливую муху, и достал из внутреннего кармана пиджака пухлый конверт.

— Всё, Насть, спектакль окончен, — лениво, с сытой, самодовольной усмешкой произнес он, бросая конверт на стеклянный столик перед ней. — Там на два месяца аренды твоей конуры и на закрытие мелких хвостов. Больше не звони. Ты стала слишком душной. Вечно ноешь про свои кредиты, вечно с кислой миной. Мне рядом нужна легкая девчонка, а не уставшая актриса погорелого театра. Свободна.

Блондинка звонко, ядовито хихикнула, глядя на Настасью сверху вниз.

У Настасьи в висках застучала горячая, тяжелая кровь. Лицо вспыхнуло от жгучего стыда, но она заставила себя не моргнуть. Она медленно поднялась, с ледяным достоинством забрала конверт со стола — гордость не позволяла оставить эти жалкие копейки, когда завтра ей нечем будет платить за квартиру — и, не сказав ни слова, вышла из ложи.

Но едва за ней закрылись тяжелые звуконепроницаемые двери клуба и она оказалась на промозглой, ветреной улице, вся её напускная броня рассыпалась в прах. Настасья прислонилась спиной к холодной кирпичной стене переулка, судорожно хватая ртом ледяной ноябрьский воздух. Из карих глаз брызнули злые, горькие слезы, размазывая дорогую тушь по щекам. Денег в конверте не хватило бы даже на то, чтобы погасить проценты по её долгам. Машину забрали за просрочку еще месяц назад. Подруги из глянцевой тусовки мгновенно отвернулись, едва почуяв запах её банкротства.

Она стояла одна в темноте переулка, продрогшая, нищая и никому не нужная, и в её груди клокотала черная, удушливая ненависть ко всему этому сытому городу. Именно в ту ночь, заглянув на следующий день к Аксинье и увидев на её верстаке кашмирский сапфир Глеба Морозова, Настасья поняла: больше она не будет просить крошки со стола у таких, как Соколов. Она заберет всё целиком.

Спустя три дня. Садовая-Кудринская. 19:40

В то время как Настасья плела свою паутину, в нескольких километрах от Патриарших прудов, напротив полуподвала Аксиньи, у обочины стоял серебристый Land Cruiser. В салоне было темно и тихо, лишь тихо шуршала печка, разгоняя сырой осенний холод.

Артем Воронцов сидел за рулем, положив тяжелые, сильные руки на обод руля, и молча смотрел на желтый прямоугольник света, падающий из окна мастерской на мокрый асфальт. Он приехал сюда без всякого повода — просто после тяжелой смены в агентстве безопасности ноги сами принесли его к Садовой-Кудринской. Посмотреть издалека. Убедиться, что с ней всё в порядке.

Дверь полуподвала открылась, и на ступеньки вышла Аксинья. В руках она тащила тяжелую картонную коробку с антикварными каталогами и банками с реактивами — видимо, собиралась отвезти часть материалов домой для ночной работы. Коробка была громоздкой, закрывала обзор, и Ася, поскользнувшись на влажной плитке, едва не выронила её.

Артем вышел из машины быстрее, чем успел подумать. В три широких шага он оказался рядом и легко перехватил тяжелый груз из её замерзших рук.

— Осторожнее, Ась. Спину сорвешь с такими тяжестями, — тихо, с привычной, чуть хрипловатой теплотой произнес он.

Аксинья вздрогнула, подняла голову, и при виде Артема её пронзительно-голубые глаза мгновенно засветились искренней, живой радостью.

— Артем?! Какими судьбами? Ты какими ветрами в наших краях? — она улыбнулась так светло и открыто, что у Воронцова внутри привычно, болезненно сжалось сердце. Никакой фальши, никакой московской маски — перед ним стояла всё та же тихая, чистая девочка из Выборга, которую он любил половину своей жизни.

— Да вот, по работе мимо проезжал, смотрю — свет в твоем подвале горит допоздна, — соврал Артем, стараясь улыбаться легко и непринужденно, хотя каждая клетка его тела тянулась к ней. — Давай помогу в багажник загрузить. Ты пешком или такси ждешь?

— Я… меня должны забрать сейчас, — Аксинья слегка смутилась, опуская глаза, а на её бледных щеках проступил легкий, нежный румянец.

Артем сразу всё понял. Ему даже не нужно было оборачиваться, когда в конце улицы бесшумно возникли хищные, холодные фары бронированного Maybach с машиной сопровождения. Артем знал, кому принадлежит этот кортеж. Месяц назад его аналитики полностью проверили Глеба Морозова — и Воронцов, будучи человеком чести, заставил себя отступить. Морозов был жестким, опасным хищником в бизнесе, но на Асю он смотрел так, как смотрят на главную святыню жизни. Артем не имел права лезть между ними, имея за душой лишь старую карельскую глушь и скромную зарплату безопасника.

Воронцов аккуратно поставил коробку на скамейку у входа, сунул руки в карманы куртки и посмотрел на Аксинью долгим, запоминающим взглядом.

— Будь счастлива, Аська, — тихо, но так серьезно произнес он, что девушка на секунду замерла, вглядываясь в его спокойные серые глаза. — Но если вдруг что-то пойдет не так… если понадобится помощь, любая, в любое время дня и ночи — мой номер у тебя есть. Просто позвони. Я найду тебя где угодно.

— Спасибо, Артем. Ты всегда был моим главным ангелом-хранителем, — мягко ответила Ася, коснувшись его рукава.

Воронцов коротко кивнул, развернулся и быстрым шагом ушел к своему внедорожнику, даже не взглянув на притормозивший у тротуара лимузин Морозова. Он отпустил её. Но в глубине души старого разведчика уже тогда заворочалось глухое, необъяснимое беспокойство.

ГЛАВА 5. Сладкая ложь

Чтобы собрать информацию о таинственном владельце кашмирского сапфира, Настасье не пришлось нанимать частных детективов — на это у неё просто не было денег. Вместо этого она включила весь свой арсенал профессиональной содержанки. Заперевшись в своей съемной однушке на трое суток, она лихорадочно, до рези в глазах изучала светскую хронику, закрытые бизнес-форумы и архивы деловых изданий.

Когда на экране ноутбука наконец всплыло имя Глеба Морозова, Настасья долго всматривалась в его жесткое, суровое лицо на архивных фотографиях. Полярный король. Хозяин северных рудников. Мужчина, который за секунду ломал миллиардные контракты и никогда не улыбался на камерах. И этот человек ухаживал за её сестрой.

Именно тогда в сознании Настасьи родилась её главная, фатальная теория. Циничная и абсолютно логичная для мира, в котором она привыкла выживать.

«Он слеп…» — Настасья медленно вела пальцем по экрану, очерчивая контур лица Морозова. — «Он такой же, как и все они. Мужчины его уровня не смотрят в душу, им некогда. Они смотрят на фасад. Ему просто надоел столичный глянец, надоели хищницы из Дубая, и он решил поиграть в спасителя ”бедной, но гордой золушки”. Ему нравится её образ. Эта её показная скромность, затрепанный свитер, тихий голос и взгляд невинной овечки. Он думает, что нашел святую. Но это всего лишь роль, которую Аська играет просто потому, что не умеет брать от жизни больше. Если я надену этот свитер, если я уберу волосы в такой же небрежный пучок и заговорю её интонациями — он не почувствует разницы. Природа дала нам идентичные тела. И я сыграю эту роль лучше, чем сама Ася. Я дам ему ту самую иллюзию бескорыстной любви, которую он ищет, а взамен заберу всю его империю».

Настасья была абсолютно уверена в своей правоте. Её извращенный ум не мог вместить тот факт, что Глеб полюбил Аксинью именно за то, чего у самой Настасьи никогда не было — за искреннее, глубокое отсутствие жадности. Настасья считала это глупостью сестры, удобной маской, которую легко скопировать. И эта самоуверенность стала её главным оружием при подготовке заговора.

В пятницу утром Настасья решила нанести первый визит вежливости в мастерскую на Садовой-Кудринской. На этот раз она тщательно подготовила свой собственный «фасад». На ней не было кричащих брендов или броского макияжа. Она надела простое, элегантное пальто пастельного тона, убрала волосы в скромный хвост и купила в дорогой кондитерской коробку французских пирожных-макарон — образ идеальной, заботливой сестры, которая просто зашла проведать родственницу после тяжелой рабочей недели.

Дубовая дверь полуподвала мягко звякнула колокольчиком.

— Ася, привет! Я ненадолго, знаю, что ты занята, — Настасья вошла на кухню мастерской плавно, без своего привычного шуршания и громких каблуков. Её голос прозвучал мягко, с той самой тихой, бархатистой интонацией, которую она с детства умела перехватывать у сестры.

Аксинья сидела за верстаком, убирая в сейф инструменты. При виде сестры её пронзительно-голубые глаза потеплели, хотя легкая настороженность всё еще оставалась внутри.

— Привет, Настя. Проходи. Рада, что ты заглянула, — Ася поднялась, вытирая руки полотенцем.

— Я видела, как ты устала в прошлый раз, — Настасья бережно поставила коробку с пирожными на чистый край стола и мягко улыбнулась своими карими глазами. — Решила принести тебе к чаю что-нибудь легкое. Давай я помогу тебе прибраться? У тебя на полках с реактивами вечно пыль, а твои ювелирные руки нужно беречь.

— Спасибо, Насть, не стоит, я сама… — Ася неловко улыбнулась, тронутая такой неожиданной заботой. За последние годы Настасья впервые проявила к ней теплоту, и сердце Аксиньи, не привыкшее к интригам, дрогнуло.

— Ну уж нет, садись пить чай, а я хотя бы протру столы в приемной, — Настасья настойчиво, но мягко подтолкнула сестру к чайнику, а сама взяла салфетку.

Это был безупречно разыгранный спектакль. Пока Аксинья наливала кипяток и выкладывала пирожные на фарфоровые блюдца, Настасья скользнула в смежный кабинет сестры, где у окна стоял её личный рабочий стол. Её карие глаза мгновенно, словно радары, прошлись по бумагам.

Пальцы в мягких перчатках действовали быстро и бесшумно. На краю стола лежал раскрытый кожаный планинг Аси. Настасья выхватила телефон, бесшумно отключила вспышку и в два клика сделала высокоточные снимки разворота календаря на следующий месяц.

Её взгляд зацепился за аккуратную запись Асиной рукой на четырнадцатое ноября: «Стокгольм. Встреча с господином Торвальдом. Экспертиза винтажного колье. Вылет в 07:15, терминал бизнес-авиации. Г.М.»