КОНТРАКТ НА ОПАСНЫЙ ВКУС

— Адрес, — выдохнула она, хватая Олега за рукав пиджака. — Дай мне адрес его пентхауса. Прямо сейчас.

Олег посмотрел на её бледное лицо, на горящие зеленые глаза и, достав дорогую ручку, быстро черкнул несколько цифр на бланке заказа.

— Ему нужно, чтобы кто-то включил свет в этой берлоге, Алена Игоревна. Он убивает себя виски каждую ночь после возвращения. Поезжайте. Охрана на въезде предупреждена.

Машина мчалась сквозь ночной, залитый неоном и дождем город. Алена прижалась лбом к холодному стеклу дверцы, глядя на размытые вспышки уличных фонарей. Внутри неё бушевал настоящий шторм. Ей хотелось кричать от боли, от осознания собственной слепоты. Она считала его предателем, а он… он сидел в чертовой одиночке, вычеркивая дни на стене, защищая её.

Элитная высотка из стекла и бетона встретила её глухим эхом подземного паркинга. Охранник на въезде, едва завидев её китель, молча приложил карту к датчику персонального лифта, отправляя её на последний, тридцатый этаж.

Дверь пентхауса оказалась незапертой — Марк никогда не запирал её, словно ему было абсолютно плевать, кто ворвется в его жизнь.

Алена осторожно переступила порог, заходя в огромную, двухэтажную гостиную. Квартира поражала своим масштабом и… пугающим холодом. Здесь не было ни одной уютной мелочи, ни одной фотографии, ни одного ковра. Только панорамные окна во всю стену, за которыми раскинулся ночной, мерцающий огнями мегаполис, полы из темного наливного бетона, минималистичная мебель из черного металла и стекла. Это была не квартира успешного миллиардера. Это была высокотехнологичная, дорогая одиночная камера. Отражение его внутренней пустоты.

В воздухе стоял плотный запах дорогого торфяного виски, кожи и едва уловимый аромат сырости.

Из приоткрытой двери большой ванной комнаты, облицованной темным матовым мрамором, лился слабый, тусклый свет бра. Алена бесшумно, едва касаясь пола подошвами туфель, прошла туда и замерла на пороге, прижав ладонь к губам, чтобы сдержать рвущийся наружу крик.

Марк сидел прямо на холодном мраморном полу, прислонившись спиной к стене. Его белоснежная сорочка была полностью расстегнута, обнажая торс. В тусклом свете бра его тело выглядело как страшная, уродливая карта боевых действий. Тот шрам на шее, который она заметила утром на кухне, был лишь малой частью. На груди, на плечах, в районе ребер белели десятки рваных, стянутых неровными узлами отметин от ножевых ранений, старых ожогов и побоев.

Он тяжело, хрипло дышал, закрыв глаза. Его правая рука, лежащая на колене, была крепко сжата в кулак, и из неё выглядывал надорванный край старого, пожелтевшего от времени автобусного билета — точной копии того, что лежал в её поваренном блокноте.

Марк медленно открыл затуманенные алкоголем и болью глаза. Увидев её, стоявшую на пороге в своем черном поварском кителе, он не удивился, не разозлился и не попытался прикрыться сорочкой. На его измученном лице появилась слабая, бесконечно горькая улыбка.

— Ты всё-таки пришла, — его голос был пугающе хриплым, надломленным. Он слегка приподнял голову, вглядываясь в её лицо. — Пришла сказать, что я чудовище, Полякова? Давай. Стреляй своими обвинениями. Мне не привыкать. Твоя ярость — это единственное, что доказывает мне, что я еще живой, а не сдох в том Будапеште…

Слова Марка повисли в звенящей тишине. Алена смотрела на его израненную грудь, на этот несчастный клочок бумаги в его пальцах, и вся её броня окончательно рассыпалась в прах. Не было больше холодного миллиардера Громова. Был её Марк. Изломанный, прошедший сквозь ад, но так и не сумевший её забыть.

Она сделала один быстрый шаг вперед. Каблуки глухо стукнули по мрамору, и этот звук заставил Марка вздрогнуть.

Алена медленно, плавно опустилась перед ним на колени на холодный пол. Глаза невыносимо обожгло слезами, которые теперь безудержно покатились по её щекам, смывая дневной макияж. Её теплая ладонь, пахнущая розмарином и цитрусом, робко поднялась и коснулась его щеки. Пальцы скользнули по жесткой щетине.

Марк замер, перестав дышать. Его серые глаза расширились от шока, в них плеснула дикая, детская уязвимость.

— Заткнись, Громов, — прошептала она, и её голос сорвался на рыдание. — Просто заткнись, пожалуйста.

Напряжение, копившееся долгих семь лет, лопнуло со звуком рвущейся струны. Марк издал глухой, похожий на утробный стон рык, и в следующее мгновение его мощные руки обрушились на её талию. Он рванул её к себе с такой силой, словно пытался впечатать её хрупкое тело в собственную грудь, спасаясь от нахлынувшего безумия одиночества.

Их губы встретились в сокрушительном, отчаянном поцелуе.

В нем не было нежности — это была чистая, первобытная стихия. Поцелуй, в котором смешались обжигающий привкус виски, соленые слезы Алены, её многолетняя глухая обида и его застарелая, сводящая с ума боль. Марк целовал её так, словно умирающий от жажды в пустыне наконец добрался до источника с водой — жадно, до боли, сминая её губы. Его ладони блуждали по её спине, сминая плотный хлопок черного кителя, а Алена впивалась пальцами в его широкие плечи, чувствуя подушечками пальцев рельеф каждого тюремного шрама, отдавая ему всю свою теплоту, всю свою любовь, которую она так упрямо пыталась задушить.

Они сгорали в этом огне, не в силах остановиться, пока воздух в легких окончательно не кончился.

Марк отстранился первым, тяжело и прерывисто дыша. Он прижался своим лбом к её лбу, его глаза были закрыты, а пальцы продолжали мертвой хваткой держать её за талию, словно он боялся, что она исчезнет, превратится в призрака, стоит ему ослабить контроль.

— Аля… — хрипло выдохнул он, и его голос задрожал. — Прости меня. Господи, если бы ты знала, как я хотел вернуться…

Алена с трудом перевела дыхание, утирая слезы ладонью. Страсть улеглась, оставив после себя звенящую, обнаженную и пугающую честность. Она мягко высвободилась из его рук, поднялась и, включив теплую воду в раковине, смочила небольшое мягкое махровое полотенце.

— Вставай, — тихо, но непреклонно сказала она, протягивая ему руку.

Марк посмотрел на её маленькую ладонь, горько усмехнулся, но послушно поднялся с пола. Алкоголь еще туманил его движения, но он упрямо держал спину ровно, сохраняя выправку лидера. Алена довела его до спальни, усадила на край огромной кровати и села рядом. Она аккуратно коснулась теплым полотенцем его плеча, стирая капли пота и известковую пыль. Её взгляд снова упал на рваный след под ключицей.

— Теперь ты расскажешь мне всё, Марк, — Алена заглянула ему прямо в душу, в самую глубь его застывших серых зрачков. — Без твоих дурацких контрактов про десять миллионов, без масок циничного инвестора и без лжи. Что с тобой сделали в той Венгрии?

Марк долго молчал, глядя на свои ладони. Старый автобусный билет так и остался зажат в его пальцах, слегка помятый от его хватки. Наконец, он сделал глубокий вдох, и его голос зазвучал глухо, ровно, словно он зачитывал чужой судебный приговор:

— Тюрьма Сегед на юге Венгрии. Закрытый блок для особо опасных, — тихо произнес он, и его челюсти сжались. — Меня заперли в бетонной коробке два на три метра. Без окон. Только тусклая лампа под потолком, которая горела круглые сутки, чтобы я потерял счет времени. Первые полгода люди Коваля платили надзирателям, чтобы те «забывали» приносить мне еду или устраивали ночные допросы с пристрастием. Они хотели, чтобы я сломался и сдал счета своего отца, о которых я сам ничего не знал. Эти шрамы на ребрах — память о зимнем бунте, когда охрана зачищала блок штыками. А тот, на шее… — он горько усмехнулся, — сокамерник заточил ложку, чтобы забрать мою порцию хлеба. Пришлось доказать ему, что русские студенты так просто не сдаются.

Алена слушала его, и её сердце разрывалось на части от физической боли. Она прижала ладонь к груди, чувствуя, как внутри всё немеет от ужаса. Пока она училась на кулинарных курсах, выбирала соусы и злилась на него за то, что он «сбежал с деньгами», он выживал в бетонном гробу среди убийц и насильников.

— Пять лет одиночки, Аля, — Марк повернулся к ней, и в его глазах впервые за семь лет блеснули настоящие, горькие мужские слезы. — Пять лет, где единственным, что удерживало меня от того, чтобы не расшибить себе голову о бетонную стену, был твой образ.

Я закрывал глаза и вспоминал вкус твоего яблочного пирога, который ты вечно пересахаривала на нашей общажной плитке. Вспоминал, как пахнут твои волосы после смены в столовой. Этот билет… я выгрыз его у начальника тюрьмы, когда меня обыскивали. Он лежал в моем кармане все пять лет.

Он поймал её руку, крепко сжимая её пальцы в своей широкой ладони.

— Когда я вышел по УДО два года назад, у меня не было ничего, кроме ярости и желания отомстить. Я зубами выгрыз этот холдинг, заработал каждый чертов миллион, чтобы вернуться в Россию и уничтожить империю Коваля. И когда Олег доложил мне, что Коваль вернулся и ищет тебя, чтобы ударить по мне… я выкупил твой ресторан за любые деньги. Я запер тебя в этом контракте на десять миллионов, потому что знал: твоя гордость не позволит тебе принять мою помощь. Это был единственный способ приставить к тебе своих бойцов, контролировать каждый твой шаг и держать тебя в безопасности. Мне было плевать, что ты меня ненавидишь. Главное — чтобы ты жила, Аля. Чтобы ты просто дышала.

Алена слушала его хриплый, срывающийся голос, и слезы с новой силой потекли по её щекам. Она медленно потянулась к нему, обвила руками его мощную, израненную шею и прижалась щекой к его груди, прямо над бьющимся, испуганным сердцем.

— Дурак ты, Марк Громов, — прошептала она, давясь слезами. — Какой же ты дурак… Почему ты просто не пришел и не рассказал всё? Мы бы справились вместе.

— Потому что война еще не закончена, Аля, — Марк перевернул ладонь и крепко, до хруста сжал её тонкие пальцы, прижимая к себе. — Коваль пришел сегодня в ресторан не просто так. Он знает, что ты — моя единственная слабость. И теперь, когда он увидел, что я сломал ему руку ради тебя, ставки выросли до предела. Нам обоим грозит смертельная опасность. И свадьба Франчески в Неаполе, про которую он говорил… это капкан, в который нас заманивают.

Тяжелые капли дождя продолжали хлестать по панорамным стеклам тридцатого этажа, превращая огни ночного города в размытые акварельные полосы. В спальне пентхауса царил густой полумрак, рассекаемый лишь тусклым отсветом бра из ванной комнаты.

Марк Громов сидел на краю кровати, его широкие плечи были опущены, а на израненной груди судорожно вздымались ребра. Алена, стоявшая на коленях напротив него, медленно опустила влажное полотенце на покрывало. Её пальцы коснулись его ладони, зажимающей старый автобусный билет, и мягко разжали его пальцы. Этот жест, такой простой и земной, окончательно разрушил остатки ледяного барьера между ними.

— Семь лет, Аля… — хрипло выдохнул Марк, глядя на неё. — Семь лет темноты.

Она ничего не ответила. Ей не нужны были слова. Алена приподнялась, её ладони скользнули вверх по его жилистым предплечьям, обнимая за шею и увлекая за собой на прохладные шелковые простыни огромной кровати. В этот момент время остановилось. Семь лет глухой обиды, одиночества, недосказанности и боли растворились в первом же судорожном вздохе.

Эта ночь не была похожа на их нежные студенческие свидания. В ней было слишком много выстраданного, слишком много отчаяния людей, которые заглянули в бездну и чудом вернулись назад. Марк прикасался к ней так, словно до сих пор не верил, что она настоящая, а не очередной фантом из его одиночной камеры. Его большие, горячие ладони изучали изгибы её тела с жадной, пугающей осторожностью. Каждое прикосновение отзывалось в Алене электрическим током. Она впивалась пальцами в его плечи, очерчивала подушечками пальцев рельеф уродливых шрамов на его ребрах, словно пытаясь своим теплом исцелить каждую его прошлую рану.

В полумраке спальни смешались ароматы торфяного виски, дорогой кожи, её цитрусового кителя и соленых слез, которые они больше не пытались скрывать друг от друга. Это было возвращение домой после долгой, изнурительной войны.

Тела прижамались друг к другу так тесно, что казалось — кожа больше не разделяет, а соединяет. Марк целовал её по-настоящему — глубоко, жадно, будто все семь лет ожидания вырвались разом. Алена отвечала с такой же силой, обхватив его за шею, вплетая пальцы в короткие волосы. Их дыхание сбилось.

Он перевернул её на спину одним плавным движением, и теперь уже его вес накрыл её — тяжёлый, горячий, родной. Алена выгнулась навстречу, проведя ладонями по его спине, по жёстким рубцам, которые больше не пугали. Каждый шрам под её пальцами будто отзывался, принимая тепло.

Марк целовал её лицо, шею, плечи — неспешно и в то же время с какой-то отчаянной жадностью. Его руки скользили по её телу, запоминая заново каждую линию, каждый изгиб. Алена отвечала тем же: гладила, прижимала, притягивала ближе, будто боялась, что он снова исчезнет, если ослабит объятия хоть на мгновение.

Когда он наконец вошёл в неё, время будто остановилось. Они оба замерли, глядя друг другу в глаза в полумраке. В этом взгляде было всё — боль, прощение, голод, нежность и то оглушительное облегчение, которое приходит только после долгих лет разлуки. Алена тихо выдохнула его имя. Марк уткнулся лбом ей в лоб и начал двигаться.

Сначала медленно. Глубоко. Словно каждое движение было признанием. Потом сильнее. Страстнее. Их тела находили общий ритм так легко, будто никогда и не расставались. Шёлковые простыни сбивались под ними. Дождь за окном вторил их дыханию — то сильнее, то тише.

Алена цеплялась за его плечи, оставляя следы ногтями. Марк целовал её в висок, в уголок губ, шептал что-то хриплое и нежное прямо в кожу. Они двигались вместе, как два человека, которые слишком долго были порознь и теперь боялись упустить даже секунду этой близости. Страсть нарастала волнами — горячая, почти болезненная в своей остроте, но при этом невероятно светлая.

Когда всё внутри наконец сорвалось, Алена прижалась к нему всем телом, пряча лицо у него на шее. Марк последовал за ней почти сразу — с глухим, сдавленным звуком, крепко обхватив её руками, будто хотел впечатать в себя навсегда.

Долгое время они лежали не двигаясь. Только дыхание постепенно выравнивалось, а сердца продолжали биться слишком быстро и слишком близко. Марк не отпускал её. Просто гладил волосы, спину, плечи — медленно, бережно, с какой-то почтительной нежностью после всей той силы, что была между ними минуту назад.

Алена приподнялась чуть выше и поцеловала его в губы — мягко, уже без прежней жадности. Он ответил тем же. Потом уткнулся лицом ей в волосы и тихо выдохнул:

— Я думал, что больше никогда… не почувствую себя живым.

Она провела пальцами по его щеке, по шраму, по линии челюсти.

— Теперь ты здесь. Мы оба здесь.

За окном дождь постепенно утихал. Городские огни всё ещё расплывались по стеклу, но теперь они казались тёплыми. Марк накрыл их обоих простынёй, притянул Алену ещё ближе. Её нога легла поверх его бедра. Его ладонь спокойно лежала у неё на талии, ощущая, как под кожей бьётся жизнь.

Они долго не спали. Иногда просто лежали, слушая дыхание друг друга. Иногда снова находили губы, руки, тепло. И каждый раз это было не просто желанием — это было возвращением. Домой. После семи лет темноты. Марк тихо прошептал ей в волосы:

— Оставайся. Навсегда.

Алена улыбнулась ему в грудь и ответила едва слышно:

— Я с тобой.

06:45 следующего дня.

Спальня пентхауса

Первые бледные лучи ноябрьского солнца пробились сквозь тучи, окрасив холодный бетонный потолок спальни в серые тона. Алена прищурила глаза, ощущая непривычную, тяжелую истому во всем теле. Голова лежала на крепком плече Марка, а его рука по-прежнему железной, но бережной хваткой удерживала её за талию, прижимая к себе.

Марк спал беспокойно — его брови были слегка сдвинуты, а челюсти сжаты даже во сне. Тюрьма не отпускала его до конца. Алена осторожно, стараясь не разбудить его, провела пальцем по его переносице, разглаживая упрямую складку кожи.

Марк мгновенно открыл глаза. В первую секунду в его серых зрачках вспыхнул тот самый смертоносный, сканирующий лед хищника, но, стоило ему сфокусироваться на лице Алены, взгляд потеплел, наполнившись глубокой, осознанной нежностью.

— Не сбежала, — хрипло выдохнул он, утыкаясь носом в её растрепанные темно-каштановые волосы, пахнущие ванилью.

— Шеф-повара не сбегают с поля боя, Громов, — тихо улыбнулась Алена, прижимаясь к его груди. Но её взгляд быстро стал серьезным. — Марк, нам нужно поговорить о том, что будет дальше. В ресторане. Перед командой.

Марк сел на кровати, и одеяло сползло, обнажая его израненный торс. Лицо его мгновенно приобрело собранное, жесткое выражение лидера корпорации.

— Никто на кухне и в зале не должен знать о том, что произошло этой ночью, Аля, — ровно произнес он. — Коваль следит за каждым моим шагом. Тот закупщик Костя, которого ты заметила, явно сливает ему информацию. Если Коваль поймет, что мы снова вместе, он ударит по тебе с удвоенной силой. Для всего мира я остаюсь безжалостным инвестором-рейдером, который выкупил «Версаль» ради аудита и держит тебя на поводке жесткого контракта на десять миллионов. На публике мы продолжаем враждовать. Ты споришь из-за цен на говядину, я холодно отдаю приказы. Это единственный способ выиграть время, пока Олег копает под портовые структуры Коваля.

Алена поднялась с кровати, накинув на плечи его огромную мужскую рубашку. На её лице не было страха — только холодная решимость Шефа.

— Хорошо. Играем по твоим правилам, инвестор. На людях мы враги. Но сегодня… сегодня у нас суббота, ужин забронирован под закрытое мероприятие холдинга только через три дня. Увези меня отсюда, Марк. Хотя бы на одни сутки. Мне нужно выветрить из головы запах пороха.

Марк плавно поднялся, подошел к ней сзади и обнял за плечи, целуя в макушку.

— Мой загородный дом в сосновом бору. Туда тридцать километров по закрытой трассе. Там автономная система безопасности и моя проверенная гвардия. Едем. Олег привезет тебе чистую одежду прямо к дом.

14:30. Загородный особняк в сосновом бору

Это место действительно казалось изолированным раем. Современное двухэтажное здание из темного кедра, термодерева и гигантских панорамных стекол было буквально встроено в вековой сосновый бор. Здесь пахло хвоей, мокрой корой и абсолютной, звенящей тишиной, которой Алене так не хватало в мегаполисе. По периметру высокого кованого забора незаметно дежурили трое парней из личной охраны Громова.

Марк сам вызвался приготовить обед. Алена с искренним ужасом и смехом наблюдала, как миллиардер из списка Форбс пытается неуклюже, слишком широко шинковать свежий зеленый базилик огромным японским ножом, который Олег заботливо привез вместе с вещами.

— Громов, отдай нож, ради всего святого! — смеясь, Алена отобрала у него рукоять, встав у кухонного острова из светлого мрамора. — Ты держишь его как топор! У тебя пальцы веером летят. Смотри: кисть расслаблена, нож ходит по дуге, кончик не отрывается от доски. Вот так.

Марк замер позади неё, положив руки ей на талию и глядя, как её тонкие пальцы с феноменальной скоростью превращают пучок зелени в идеальную ароматную стружку.

— На моей кухне главный только один человек, ты забыла? — шепнул он ей в шею, обжигая кожу дыханием.

— На домашней кухне главный тот, у кого нож, — парировала Алена, разворачиваясь в его руках и поднося к его губам ложку с соусом из спелых томатов и оливкового масла. — Пробуй. Соли хватает?

Утро в загородном особняке пришло тихо, будто само боялось нарушить хрупкое счастье, которое наконец поселилось между ними.

За высокими окнами тянулся серый, мягкий день — небо было низким, но дождь уже не шёл. Только редкие капли ещё падали с тёмных елей в саду. В гостиной потрескивал камин. Огонь лениво лизал поленья, отбрасывая тёплые блики на паркет и на низкий кожаный диван, где они сидели.

Марк держал в руках маленькую чашку с крепким эспрессо. Пар поднимался тонкой струйкой. Алена сидела рядом, подобрав ноги, и тоже грела ладони о свою чашку. Они почти не говорили. Просто сидели плечом к плечу и смотрели в огонь.

Иногда Марк наклонялся и касался губами её виска. Легко. Как будто проверял, что она всё ещё настоящая. Алена закрывала глаза и улыбалась — тихо, едва заметно. Потом сама поворачивалась и ловила его губы. Поцелуи были медленными, глубокими, но без вчерашней отчаянной жадности. Теперь в них было что-то другое — спокойная, почти благоговейная нежность людей, которые наконец могут себе позволить не торопиться.

— Ты помнишь, — тихо сказал Марк, глядя в огонь, — как мы когда-то мечтали о таком доме? Ещё в универе. Чтобы было тихо. Чтобы можно было просто сидеть и ничего не решать.

Алена кивнула. Её пальцы скользнули по его запястью, провели по шраму, который начинался чуть выше.

— Я помню. И потом долго пыталась себя убедить, что это была глупая мечта.

Он поставил чашку на низкий столик и повернулся к ней всем корпусом. Большая ладонь легла ей на щёку. Большой палец медленно провёл по скуле.

— А теперь она настоящая, — прошептал он. — И ты настоящая. И я… впервые за семь лет чувствую, что могу просто дышать.

Алена наклонилась вперёд и прижалась лбом к его лбу. Они сидели так долго — глаза закрыты, дыхание смешивается. Камин потрескивал. Где-то далеко в доме тихо тикали старинные часы. Больше ничего не существовало.

Потом она отставила свою чашку и перебралась к нему на колени. Медленно, будто спрашивая разрешения. Марк сразу обхватил её за талию, притянул ближе. Алена устроилась удобнее, обняла его за шею и просто лежала у него на груди, слушая сердце. Его руки гладили её спину — вверх-вниз, медленно, почти заворожённо. Иногда пальцы зарывались в волосы, слегка оттягивали пряди, чтобы поцеловать шею сзади.

Чувственность этой близости была совсем другой, чем ночью. Здесь не было бури. Была тихая, глубокая волна, которая накатывала снова и снова. Когда Марк целовал её под ухом, Алена тихо выдыхала и сильнее прижималась. Когда она проводила губами по его щетине, он закрывал глаза и держал её ещё крепче.

Они снова целовали друг друга — долго, неспешно, с какой-то почти благодарной жадностью. Руки исследовали знакомое и в то же время новое: мягкость кожи, тепло, биение пульса. Иногда Марк отстранялся совсем немного, смотрел ей в глаза и улыбался той редкой, настоящей улыбкой, которую Алена не видела целую вечность.

— Я всё ещё ловлю себя на мысли, что это сон, — признался он тихо. — Что сейчас открою глаза — и снова камера. Или отчёты. Или люди, которые хотят нас уничтожить.

Алена взяла его лицо в ладони.

— Тогда не открывай. Просто будь здесь. Со мной.

Она поцеловала его снова — мягко, но настойчиво. Губы едва касались сначала, будто спрашивали разрешения, а потом легли увереннее, глубже. Марк ответил с такой же нежностью, и мир действительно сузился. Осталось только тепло камина, горьковатый запах остывающего эспрессо, запах её кожи и его кожи, тихий шорох ткани, когда она чуть сильнее прижалась, и сбившееся, тяжёлое дыхание, которое теперь было общим.

Его ладонь медленно поднялась по её спине, зарылась в волосы у затылка, слегка оттянула пряди, чтобы углубить поцелуй. Алена тихо выдохнула ему в рот. Пальцы другой его руки легли ей на талию, большим пальцем рисуя почти незаметные круги сквозь тонкую ткань. Она чувствовала, как под этой ладонью становится горячо.

Они целовались долго. Без спешки. Словно у них впереди была целая жизнь, а не украденные часы. Иногда губы лишь скользили друг по другу, почти невесомо. Иногда Марк прихватывал её нижнюю губу, мягко прикусывал, и Алена отвечала тем же — осторожно, с какой-то щемящей жадностью. Их дыхание смешивалось. Сердца бились слишком близко.

Алена слегка отстранилась, только чтобы посмотреть ему в глаза. В полумраке, в отблесках огня они казались почти чёрными. Она провела пальцами по его щеке, по жёсткой щетине, по шраму у виска. Марк поймал её руку и прижал ладонь к своим губам. Поцеловал центр ладони, потом каждый палец — медленно, будто запоминая заново.

Потом он снова притянул её ближе. На этот раз поцелуй был глубже. Его рука скользнула под край её свитера, легла на голую кожу поясницы. Тёплая, чуть шершавая от старых мозолей. Алена вздрогнула — не от холода. От того, насколько родным показалось это прикосновение. Она обхватила его сильнее за шею, прижалась всей собой, и Марк тихо, почти беззвучно выдохнул ей в губы что-то похожее на её имя.