Межпредельный Меридиан. Часть первая

Я резко натянул поводья. Конь остановился, остальные подтянулись следом.

— Знаете что? — сказал он. — Это последний поход, в который я взял вас обоих.

— Ты так говоришь каждый раз, — заметила Милица.

— И каждый раз жалею что не оставил вас в Хорсоне.

— И всё же берёшь, — заметил Олег. — Без нас скучно?

— Без вас мне тихо.

— Тишина — плохой спутник в дороге. С нею даже собственные мысли слышно.

— Тогда тебе она особенно опасна, — бросила Милица.

Олег приложил ладонь к груди.

— Княжна, удар ниже пояса. А я и без того два дня в седле.

Я закатил глаза.

— Вот именно об этом я и говорю. Один балагурит, другая подхватывает. Ни шага без препирательства, ни решения без спора. В следующий раз возьму с собой Гостяту и Боеслава.

Олег вскинул брови.

— Гостяту? Того, что на спор три часа молчал?

— Именно.

— А Боеслав? Тот, что однажды заблудился на дороге, по которой сам же нас вёл?

— Зато он не спорит с каждым моим решением.

— Он просто не успевает понять, что ты решил, — сказала Милица.

Я посмотрел на неё долгим пронзительным взглядом, в котором усталость смешивалась с раздражением и странной, почти нежной досадой.

— Вот. Вот за это я и не возьму тебя в следующий поход.

— Ха, я тебя и спрашивать не стану.

Олег кивнул с уважением:

Упрямство у княжны отменное, — одобрил Олег. — Жаль, Даромир от своего не исцелится.

— Я не болен, чтобы меня исцелять.

— Нет, конечно. Просто всякий раз, когда она спорит с тобой, ты забываешь, куда собирался ехать.

Я взглянул на него. Олег наконец умолк. Иногда даже его можно было научить осторожности. Обычно ненадолго.

— На опушку, — сказал я. — Разведём малый огонь, выставим дозор и до рассвета отсюда не уйдём.

— Тогда буду молиться всем богам, чтобы полудница сама явилась к нам, — отрезала Милица.

— Надеюсь, боги сегодня глухи, — сказал я.

— Как хорошо, что жрец среди нас только один, — поддержал Олег.

Я развернул коня к лесной кромке.

— Ещё слово — и я сам начну молиться, чтобы вы оба наконец замолчали.

— Вот видишь, — сказал Олег, направляя коня следом. — Все твои мысли занимаем только мы с княжной.

— Не льсти себе. Мои мысли заняты тем, как бы вас потерять и не тратить время на поиски.

— А на рассвете ты не станешь снова пересчитывать свои узелки? — спросил он.

— От моих узелков зависит исход похода. Ты на них молиться должен.

— Я предпочитаю молиться богам.

Милица бросила на нас быстрый взгляд. Уголок её рта дрогнул, но улыбка не успела появиться. Она смотрела на деревню — не на крыши, а куда-то за них, туда, где поле ржи сходилось с околицей.

Я заметил, как её пальцы легли на рукоять меча. Не сжали, только коснулись — лёгким, почти незаметным движением. Милица умела держать страх под контролем. Но сейчас рука выдала её прежде, чем лицо.

— Что там?

Она не ответила сразу. Смотрела в поле, чуть подавшись вперёд, будто пыталась разглядеть что‑то сквозь последние полосы света, которые ещё цеплялись за верхушки колосьев, как за спасительную опору.

— Мне показалось, во ржи что‑то белое, — сказала она наконец, и голос у неё звучал непривычно тихо для человека, привыкшего командовать, а не слушать. — Вон там, у края.

Голос у неё стал тише. Это насторожило меня больше, чем сама рожь. Милица могла быть резкой, язвительной, невыносимой — я перечислял её достоинства с привычной щедростью. Но робкой она не была.

Олег перестал улыбаться.

— Человек?

— Не знаю.

Я проследил за ее взглядом. Рожь стояла неподвижно, тяжёлые метёлки клонились к земле, хотя ветра не было совсем, ни малейшего дыхания. И всё же в глубине поля ему на миг показалось, что мелькнуло что‑то более плотное, более белое, чем позволял вечерний свет. Оно не двигалось больше.

Я смотрел туда, пока глаза не начали слезиться. Может, мне тоже померещилось. Может, поле просто отразило последние лучи солнца. Удобные объяснения всегда приходят вовремя — как могильщик, который уверяет, что яма получилась вполне приличная.

— Может, пугало, — предположил Олег.

— Пугало не исчезает, когда на него смотришь, — ответила Милица.

— Ты видела, как оно исчезло?

— Я отвернулась на миг.

— Где? — спросил я, не сводя глаз с поля.

— У второй межи. Белое что-то стояло меж ржи. Я на миг отвернулось, и оно пропало.

Олег оглянулся на лес. Ветви нависали над дорогой, чёрные и спутанные. Между стволами сгущались сумерки — не просто темнота, а будто кто-то медленно затягивал лес плотным покрывалом.

— Слышали? — спросил он.

Никто не ответил. Сверху донеслось уханье. Низкое, хриплое, близкое. Оно прокатилось над дорогой и оборвалось внезапно, словно птица захлебнулась собственным криком. Лошади шарахнулись. Конь Олега вскинул голову, натянув поводья.

— Сова, — сказал он, но без прежней насмешки.

Я поднял взгляд к ветвям. Ни белого пятна, ни тёмного силуэта. Только переплетение голых сучьев и клочья вечернего неба.

— Где она? — спросила Милица.

— Не вижу.

Снова тишина. Ветер стих. Рожь перестала шелестеть, хотя мгновение назад ходила волнами.

Со стороны поля донёсся тихий шорох. Милица вытащила меч на ладонь из ножен.

— Ну что, — сказал Олег, стараясь говорить насмешливо, — Посмотрели? Теперь можно идти дальше и делать вид, что ничего не было?

— Можешь делать вид, — ответил я. — Только меч не убирай.

— Да я и не собирался.

Олег опустил клинок остриём вниз, но пальцев с рукояти не снял. Взгляд у него метался от поля к деревне и обратно. Улыбки как не бывало. Милица по-прежнему не сводила глаз с ржи.

— Вы же тоже это видели? — спросила она у нас обоих.

— Видели. – ответил я.

— И всё равно останемся здесь?

— Именно поэтому.

Она повернулась ко мне. Брови сошлись, губы побелели от еле сдерживаемого недовольства.

— Пока мы тут толкуем, оно уйдёт.

— А коли ринемся в рожь, оно выберет, кого забрать первым.

— У тебя на всякий случай найдётся страшное предостережение.

— А у тебя — отвага, которой хватило бы на троих. Жаль, что умом она тебя не наделяет.

Милица вскинула подбородок.

— Береги язык, жрец. Не то я помогу тебе замолчать.

— Угрожаешь?

— Предупреждаю.

Сова ухнула снова.

На этот раз звук не пришёл из чащи. Он будто сорвался прямо с чёрных ветвей над нашими головами. Лошади шарахнулись и попятились, белея глазами. Ярина тихо заржала — и тут же осеклась, словно чья-то ладонь зажала ей горло.

Из леса ответил протяжный треск. Сломалась толстая ветка.

Олег развернул коня к краю прогалины, не дожидаясь приказа. Его упрямство в такие минуты становилось особенно невыносимым. Он не верил распоряжениям, если сам не понимал их смысла. И не умел пройти мимо опасности, даже когда та вежливо просила не беспокоить её.

И всё же я был рад, что он рядом. Этого я ему, разумеется, не сказал. Не хватало ещё, чтобы он решил, будто я ценю его.

— Олег, стой.

— Я только посмотрю.

Олег остановился у самой кромки деревьев. Ветки там стояли слишком неподвижно.

Ни ветра. Ни шороха травы. Только чёрные стволы, тесно прижавшиеся друг к другу, будто лес замкнулся вокруг поляны. Мы спешились.

Кони беспокойно переступали, косясь в сторону чащи. Один из них вдруг дёрнул головой и уставился между деревьями.

— Что там? — тихо спросила Милица.

Никто не ответил.

Я всмотрелся в темноту. Между стволами лежали серые полосы тумана. Они ползли у корней, цеплялись за кусты и исчезали в подлеске. На миг мне показалось, что одна полоса движется против ветра.

Я моргнул. Туман лежал неподвижно.

— Показалось, — сказал я.

Собственный голос прозвучал чужим. Неприятно, когда даже голос начинает подозревать тебя в трусости.

Впереди открывалось поле, откуда просматривались деревня и дорога. В обычное время это место, казалось бы, удобным для стоянки. Сейчас оно выглядело ловушкой слишком открытое, слишком тихое, слишком близкое к лесу.

Я расседлал коня, стараясь не смотреть в чащу. Плечи затекли, пальцы плохо слушались. Я достал из сумки последний на сегодня оберег: красную нить, сухую ветку ясеня и обугленное зерно. Положил всё на ладонь. Ветка ясеня была холодной. Не просто остывшей — ледяной. Я медленно поднял глаза. Между деревьями, там, где недавно треснула ветка, что-то белело. Сначала я решил, что это кусок коры. Потом тень повернулось. И исчезла за стволом.

— Костёр, — сказала Милица. — Но не высокий. И дежурим по очереди.

— Я первый.

— Нет, — тут же сказал Олег. — Лучше отдохни.

— Я не устал.

— Тогда тем более. Иначе будешь дежурить, пока не начнёшь спорить с деревьями.

— Олег.

— Что? Я спасаю тебя от самого себя. Не благодари.

Я промолчал. Милица смотрела на него через плечо — и на этот раз в её взгляде не было вызова. Только настороженное внимание, от которого внутри всё сжалось туже.

Я не хотел, чтобы она смотрела на меня так. И ещё меньше хотел, чтобы перестала.

Костёр мы развели низкий, прикрыв его камнями и сырыми ветками. Огонь разгорался нехотя. Хорошо: пусть деревня не видит нас. Пусть и то, что бродит в поле, не решит, будто мы зовём его на ужин.

Мы сели вокруг костра лицами друг к другу. Олег устроился ближе к дороге, ладонь положил на рукоять ножа. Я сел напротив Милицы.

Пламя высветило усталые глаза, напряжённые рты и пальцы, не выпускавшие оружия. Никто не говорил громко. Казалось, стоит отвернуться от огня — и в наш круг войдёт кто-то четвёртый.

Ночь опустилась быстро. Сначала погасло золото на верхушках ржи, потом пропали плетни и крыши. Окна в деревне оставались тёмными. Не загорелся ни один огонёк.

Ветрень молчала.

Не лаяли собаки, не скрипели ворота, не перекликались люди. Не шелестела трава. Даже костёр потрескивал тише, чем следовало.

Я подставил ладони к огню. Тепло не доходило до пальцев.

— Ненавижу такую тишину, — пробормотал Олег. Меч лежал у него поперёк колен; он время от времени водил большим пальцем по гарде. — В лесу хотя бы понятно, кто тебя хочет съесть.

— Никто тебя не хочет съесть.

— Откуда знаешь?

— Если бы хотели, уже попробовали бы.

— Обнадёжил. Теперь я точно усну.

Милица сидела напротив. Огонь освещал одну сторону её лица, вторую оставлял в тени. Она смотрела на мои руки — на пальцы, которые медленно перебирали край плаща.

Я поймал её взгляд.

— Что?

— Ты нервничаешь.

— А ты наблюдательная. Это твой главный талант после умения раздражать меня.

— Я думала, твой главный талант — притворяться, что тебя ничего не беспокоит.

— Не льсти себе, княжна. Ты не настолько важна.

Слова вышли резче, чем я хотел. Но иначе я не умел. Стоило ей подойти к чему-то настоящему — и я захлопывал дверь у неё перед носом. Потом делал вид, что так и было задумано.

Она не ответила. Только отвела взгляд к огню.

Мне захотелось забрать свои слова обратно. Ещё сильнее — коснуться её руки. Я не сделал ни того, ни другого. Гордость — отвратительная вещь: держит спину прямо, пока человек внутри ползает на коленях.

Из поля донёсся тихий шорох.

Я поднялся первым. Моя рука легла Милице на предплечье — крепко, слишком крепко. Она отстранилась и потёрла покрасневшую кожу. Я заметил следы на её руке и тут же отвёл взгляд. Олег поднял меч и встал, между нами.

— Посмотрите на поле.

Мы все разом повернулись. У самой кромки ржи стояла белая фигура. Неподвижная. Высокая. Без лица. Костёр треснул за нашими спинами. Огонь качнулся, и тень фигуры протянулась по земле к нам, длинная и худощавая. Я шагнул вперёд, закрывая Милицу собой. Она тут же схватила меня за рукав и дёрнула назад.

— Не подходи, — тихо сказала она.

— Я и не собирался.

Ложь. Я уже сделал шаг. И сделал бы ещё, если бы она не удержала меня. Я ненавидел, когда мной распоряжались. Но её пальцы на моём рукаве почему-то не хотелось сбрасывать.

Олег выставил меч перед собой. Фигура не двинулась. Ни ветра, ни шороха. Только белизна между чёрными стеблями. Я почувствовал, как оберег у края прогалины который я оставил там прежде, чем мы разожгли костер едва заметно дрогнул. Тёплая сила внутри него стала слабее.

— Назад к огню, — сказал я, отступив на шаг.

На этот раз Милица не спорила и не пыталась вырваться вперёд. Мы отступили вместе. Её пальцы всё ещё держали мой рукав.

Я заметил. Конечно, заметил.

— Оберег слабеет, — сказал я. — Нужно понять, что удерживает её у межи. До рассвета туда не пойдём.

— Согласна, — ответила Милица. — Но с первым светом осмотрим поле и деревню. Ждать дольше нельзя.

— Сначала проверим следы. Потом решим, как действовать.

Олег кивнул.

— Разумно. Мне даже тревожно: вы впервые договорились, не успев друг друга искусать до смерти.

— Не привыкай, — сказала Милица.

— И не думал. Было бы жаль потерять единственное развлечение в пути.

Белая фигура не шевельнулась. Но у самого края поля рожь разом пригнулась, словно кто-то прошёл сквозь неё к дороге.

Глава 4. Тень над деревней.

Ветрень встретила нас покосившимся плетнём. Он валялся набок, будто кто-то навалился на него всей тяжестью и даже не потрудился поднять. Милица ехала первой. Лелека ступала медленно, насторожённо прижав уши. Княжна не гнала её — разумное решение. Лошадь пока лучше понимала происходящее, чем большинство людей.

Улица пустовала. Средь бела дня, в разгар страды, когда даже старухи должны быть в поле с серпом или у печи с квашнёй, ставни на избах были заколочены, словно к зиме готовились второпях, впопыхах, не думая о том, что холод ещё не пришёл, а беда уже встала у порога. На одном крыльце брошен недоплетённый лапоть, рядом валялось веретено без нитки — будто хозяйка отошла от работы не на долго, чтобы глянуть за дверь, да так и не вернулась доделать начатое.

— Не по‑людски это, — проговорил Олег тихо, и голос его в этой тишине прозвучал слишком громко, будто он крикнул через всю деревню.

У колодца стояли три бабы, сбившиеся в кучу, как овцы перед волком, а между ними, раздутая на солнце, лежала корова. Брюхо у неё вздулось бочкой, ноги торчали кверху, неестественно прямые, будто их вытянули силой, а мухи вились над тушей таким плотным облаком, что издали казалось, будто над ней стоит сизый дым, густой и зловонный. Одна из женщин вяло отгоняла их веткой, без надежды на успех, другая шептала что‑то, зажав рот платком, третья просто смотрела в землю, будто боялась, что, подняв глаза, увидит нечто похуже мёртвой коровы.

Милица остановила Лелеку в нескольких шагах, не желая подъезжать ближе к этой картине, в которой смерть казалась слишком обыденной.

— Здравы будьте, — сказала она. Голос у неё был спокойный. Слишком спокойный. Так она натягивала на тревогу тонкую маску уверенности. — Что с коровой случилось?

Бабы вздрогнули все трое разом, будто она застигла их за грехом, и та, что шептала, тут же отступила за спины остальных, пряча лицо.

— Пала она, — наконец отозвалась женщина с веткой, не поднимая глаз. — Утром ещё жевала, к обедне — уже вон.

— От чего пала?

— А кто ж скажет, само так.

«Само так» — удобное выражение. Им можно прикрыть всё: страх, стыд, чужую вину. Иногда даже мёртвую корову.

— Само так, — повторил я. — Хорошо устроилась беда: приходит без причины, уходит без объяснений.

Милица бросила на меня короткий взгляд. Не одобрение, но и не упрёк. Для неё это почти любезность.

— Уже третий раз слышу, — сказала она женщинам. — От хозяина постоялого двора, от путницы на дороге и теперь от вас. «Само так» — не ответ.

Бабы переглянулись. Никто не заговорил.

Милица поехала дальше, считая дворы про себя. Я знал эту привычку: отец учил её оценивать войско по кострам в темноте. Теперь она считала дым из труб. Раз, два, три — пусто. Ещё двор — ни струйки. Семь домов подряд без дыма, хотя полдень давно миновал. Люди не прячутся средь бела дня без причины. Обычно причина уже однажды приходила — и обещала вернуться.

— Столько изб заколочено, — сказала Милица, не оборачиваясь. — И ни в одной не топят. Как и вчера.

— Я тоже заметил, — ответил я.

В голосе, полагаю, прозвучала та же сухая настороженность, что не покидала меня с постоялого двора. Над дверью там не оказалось оберега. Мелочь, если не знать, что мелочи иногда первыми сообщают о беде.

Олег подъехал ближе, натягивая поводья так, что конь под ним недовольно фыркнул, будто упрекал всадника за излишнюю резкость.

— А псов слышала? — спросил он, не глядя на неё, а глазами обшаривая дворы, цепляясь за каждую щель, за каждый тёмный угол. — Мы третий двор минуем, а хоть бы одна шавка на чужих голос подала.

Я заметил как Милица прислушалась — и только теперь поняла, что за всё время, пока мы ехали по улице, ни разу не залаяла собака. В любой деревне, куда бы мы ни приезжали прежде, псы всегда первыми встречали чужаков, срываясь с цепи или выбегая из подворотни с хриплым рыком. Здесь же стояла тишина, такая же плотная, как та, что нависала над рожью накануне ночью, будто кто‑то одним движением руки согнал со двора весь голос, всю жизнь, оставив только пустые стены и запертые ставни, словно деревня сама вытолкнула из себя всё живое.

— Как у леса, — сказала она, и это не был вопрос.

— Как у леса, — согласился Олег.

Милица посмотрела на меня. Я не ответил. Не потому, что нечего было сказать. Просто я уже свёл тишину леса и тишину деревни в одну картину. Ничего хорошего в ней не находилось.

Я смотрел поверх крыш — туда, где за избами начиналось поле. Рожь стояла стеной, тяжёлая, немятая, и над ней тонкой дрожащей полосой плыло полуденное марево. Я смотрел долго, до неприличия долго для человека, который просто оглядывает окрестности. И то что я видел мне не нравилось.

Из ближайшей избы, той, что выглядела покрепче других и украшена была резным петухом на князьке крыши, отворилась дверь. На крыльцо, сгибаясь под низкой притолокой, вышел старик. Он сутулился сильнее, чем позволял его возраст, будто на плечи ему навалили невидимый мешок с зерном, и вытирал руки о полотняную рубаху долго, тщательнее, чем того требовала чистота ладоней, — так тянут время люди, которым нужно унять внутреннюю дрожь прежде, чем открыть рот и произнести то, что может выдать их страх.

— Гости, значит.

Ни радушия, ни удивления. Только усталость человека, который перестал верить, что помощь приходит вовремя.

Милица спрыгнула с коня, разминая затёкшие от долгой дороги ноги, и пошла к крыльцу первой, оставив Олега придерживать поводья наших лошадей.

— Мы из Хорсона, — сказала она. — Гонец ваш до князя добрался. Я — Милица, дочь его. Со мной жрец Ярилы и богатырь. Нам сказали, у вас беда.

Старик посмотрел на неё снизу вверх, потом перевёл взгляд на меня за её плечом — и задержал его там дольше, чем на ней, будто во мне видел больше надежды, чем в княжеской дочери с мечом на перевес. Руки его, наконец переставшие теребить рубаху, безвольно опустились вдоль тела, словно он вдруг понял, что прятать дрожь больше нет смысла.

— Беда, — повторил он тихо, будто пробуя слово на вкус.

Старик не сводил с меня своего пристального взгляда, и Милица сделала шаг навстречу, чтобы вернуть его внимание себе.

— Дедушка, — произнесла она. Голос вышел твёрдым, почти холодным. — Я послана сюда волей моего отца, князя Хорсонского. Не для того я ехала три дня, чтобы слушать охи да вздохи. Говори толком: что у вас происходит, с чего началось и когда. Без охов. Без утайки.

Старик перевел взгляд на неё, будто впервые заметил, что перед ним не просто девка с мечом, а та, кого называть надобно по титулу. Он поклонился коротко, неловко; спина так и не разогнулась до конца — годы и страх согнули её раз и навсегда.

— Прости, боярыня... княжна. Не с того начал.

Он потёр ладони. Раз, другой. Кожа давно высохла, но пальцы всё равно продолжали тереться друг о друга, словно старик пытался согреть их у невидимого огня.

— Скотина мрёт, — сказал он наконец. — Восьмой день уж. Без раны, без крови, без хвори видимой. Наутро выйдешь в хлев — а корова лежит, глаза открыты, язык вывалившись, будто во сне душили. Овцы так же. У Прохора всю животину извели — три овцы за одну ночь.

— Мор какой-нибудь? — спросила Милица. — Или потрава — не ели чего плохого?

— Кабы мор — по ряду пошёл бы. Кашель был бы, пена. А тут вечером ещё жвачку жует, а наутро — колодой лежит. Знахарь наш нутро проверял: целое, говорит. Только сердце будто остановили. Рукой.

Он произнес последнее слово тихо, почти шёпотом, и покосился на поле за крышами, как если бы боялся, что оно услышит.

— Что ещё, — говорит Милица, не давая ему опустить взгляд обратно на свои руки. — Скотина — не всё, я вижу по твоему лицу.

Старик снова перевел взгляд на меня. Теперь в его глазах была мольба будто я мог выслушать за него, ответить за него, избавить от необходимости произнести вслух то, чего он боялся.

— На княжну смотри, — бросил я. — Она тебя спрашивает.

Старик вздрогнул и опустил голову.

— Детвора наша, — говорит он нехотя, — после полудня на межу бегала, за васильками. Прибежали обратно белые, что мел, и говорят — видели баба на полосе стоит, вся в белом, будто в саван обёрнута, и на них смотрит. Стоит и смотрит, не шевелится. Только манит, зовет к себе чужим голосом. А как побежали к ней ближе, из любопытства, — так и нету её, пропала, будто и не было.

— Когда это было?

— Позавчера. И вчера тоже. Я наказал им дома сидеть, да разве дитё удержишь?

Он умолк, и по тому, как сжались его пальцы, Милица поняла — это ещё не всё, и худшее он оставил напоследок.

— Говори до конца, — велела она.

Старик поднял лицо, и в глазах у него блестит влага, которую он не позволяет себе пролить.

— Сперва пропал Михей – пасечник. Вышел чуть свет проверить ульи — и сгинул. Искали всем миром, нашли только шапку его, да ту перевёрнутую, будто кто-то наступил и пошёл дальше.

Я перестал теребить ремень на запястье.

— А потом?

— Затем Аким у нас пропал. Третьего дня, с самой жатвы не вернулся. Пошёл серпом жать в дальний загон, к обеду не пришёл, мы думали — притомился, у соседей заночевал. А вечером — нет его. Искали всей деревней до темна, с собаками, с лучинами. Ни его, ни серпа. Ничего не нашли, боярыня. Ни следа кровавого, ни клока одежи. Будто взяли его с земли — и с концами.

Тишина между нами стала тяжёлой и вязкой. Милица побледнела.

— А на поле, — спросила она, подступая ближе, — прежде чем Аким пропал, не было ли чего? Ты не хмурься, дед, вспоминай. Может, знак какой, может, чужой кто проходил, может, скотина по-иному себя вела.

Староста отвёл глаза, и это движение сказало больше, чем любые слова, — так отводят взгляд не от неведения, а от того, что знают, да боятся сказать.

— Не приметил я, — пробормотал он. — Хозяйство большое, за всем не углядишь...

Он снова отвёл взгляд. Я шагнул вперёд. Старик невольно отступил к косяку.

— Пасека у околицы. Что там произошло?

Староста побледнел. Он попытался ответить, но лишь судорожно втянул воздух и вцепился пальцами в дверной косяк.

— Давнее то дело, — наконец выговорил он. — Не ко времени оно, боярыня… жрец. Не тревожьте.

— А когда будет ко времени? — спросила Милица.

Я чуть повернул к ней голову.

— Не дави на него. Так он вовсе замолчит.

Она резко повернулась ко мне.