Межпредельный Меридиан. Часть первая

Милица и правда могла решить, что я отступаю из-за неё. Что мне не нужна её близость, что её чувства — лишь помеха, от которой я избавляюсь молчанием. Я хотел объяснить ей: дело не в том, что я не желаю её. Как раз наоборот. Я слишком часто ловил себя на том, что ищу её взгляд, слушаю её шаги, замечаю каждую перемену в её лице. Иногда одного её присутствия хватало, чтобы моя молитва сбилась, а мысли перестали слушаться.

И именно поэтому я отступал.

— Лучше пусть думает так, чем узнает, что я не вправе дать ей того, чего она заслуживает.

— А ты решил за неё, чего она заслуживает?

Я резко повернулся.

— Не надо.

— Не буду. — Олег поднял ладони. — Только скажу: ты умеешь держать слово, жрец. Но иногда так крепко держишь его, что душишь всё остальное.

Я ничего не ответил. За мутным стеклом темнело ночное небо. Я снова посмотрел на ладонь, но молитву читать не стал.

Сияние дрогнуло не от усталости. Я чувствовал это. Ярило всё ещё откликался — но словно издали, через преграду, которую я сам не понимал. Может, силы истощились. Может, дело было в дороге и тревоге за отряд. А может, боги уже предупреждали меня о чём-то, чего я не хотел замечать.

— Ладно, — сказал Олег, укладываясь и натягивая одеяло до плеч. — Не отвечай. Я всё равно не сомкну глаз, пока не выясню, чем накормить коня утром.

— Твоего коня уже накормили, уймись и спи.

— Уже молчу.

Он отвернулся к стене. Я остался у окна, слушая, как трактир мало-помалу погружается в сон: затихли шаги на лестнице, смолкли голоса за дверями, стихли даже скрипы старого дома.

А я всё думал о Милице — о том, как она смотрит на меня, когда я отступаю, и о том, что не умею сказать ей правду, не разрушив того, что обязан сохранить.

Я раскрыл ладонь ещё раз.

Тьма ответила молчанием.

***

Дорога к полудню сузилась настолько, что телеге уже не пройти: всадникам пришлось вытянуться гуськом. Олег придержал коня, пропуская Милицу вперёд.

— Прошу, княжна. Только не вздумай решить, будто я уступаю из уважения.

— А из чего же? — спросила она, не сбавляя шага.

— Из расчёта. Если поеду первым, кто-нибудь непременно скажет, что я заслоняю солнце.

— Ты заслоняешь не солнце, Олег. Ты заслоняешь дорогу.

Я усмехнулся. Хорошо сказала. Жаль, не мне.

Милица ехала впереди, прямая, спокойная, будто этот лес и его дурная тишина были всего лишь мелкой помехой на пути. Я смотрел на её спину чуть дольше, чем следовало, и тут же приказал себе смотреть на дорогу. Приказы себе я исполнял не всегда. Особенно когда речь шла о княжне.

Ели смыкались кронами над трактом. Там, где вчера лежали солнечные полосы, теперь сгущался зеленоватый сумрак. Казалось, дорога не просто уходила под деревья — она проваливалась под воду, а мы ехали прямо в её холодную глубину.

Я слушал лес так, как учил отец Буривой: не ушами, а кожей, загривком, всем телом — словно становился натянутой струной, готовой отозваться на малейшую дрожь мира. Тогда я над ним смеялся. Над ним, над его приметами, над собственной обязанностью запоминать каждое слово. Молодость вообще щедра на глупость: кажется, будто всё важное можно пережить потом.

Вчера в этот час здесь был обычный дневной гомон: дятел долбил где-то сухостой, пересвистывались синицы, один раз даже прокричала иволга, и Олег сказал, что похоже на бабий плач, и все посмеялись. Сегодня этого гомона не было. Лес не молчал совсем — под копытами хрустел валежник, поскрипывало седло, где-то далеко каркала ворона, — но пустота между звуками стала другой. Плотной. Будто в неё что-то вложили, как прячут острый осколок в мягкую ткань, чтобы он не колол сразу, а ждал своего часа.

— Тут слишком тихо, — заметила Милица.

Она произнесла это ровно, не оборачиваясь, глядя прямо перед собой, и от того, как буднично прозвучали эти три слова, у меня по спине пробежал табун мурашек. Она добралась первой. Я крутил эту мысль уже с полчаса, подбирал ей оправдания — час не тот, ветер переменился, птицы ушли на прокорм, — и вслух не говорил, ждал: доберётся ли кто-то другой. Ждал и одновременно боялся, что доберётся. Пока никто не сказал вслух — ещё можно верить, что это только мое предчувствие. Теперь верить стало труднее.

— Перед грозой такое бывает, — отозвался Олег и размял плечи. — Птица прячется, скотина ложится. У нас в Хорсоне это каждый знает.

Он говорил легко, почти насмешливо, но я видел, куда он смотрит: на небо сквозь кроны. Там светило чистое белое солнце, ни облачка. Олег задержал взгляд, нахмурился — и в этот миг перестал притворяться, по крайней мере для меня, — дёрнул поводья, когда конь замедлил шаг.

— А если гроза всё-таки собирается, — добавил он, — надеюсь, она хотя бы дождём смоет с тебя эту важность, Даромир.

— Тогда тебе придётся идти под дождём первым. У тебя важности хватит на весь отряд.

— Вот видишь, Милица? — Олег обернулся к ней. — Человек молчит полчаса, а потом открывает рот — и сразу понятно, почему лес замолчал.

Милица едва заметно улыбнулась. Я поймал себя на мысли, что хочу чтобы эта улыбка принадлежала мне. Детское, глупое, желание. Недостойное человека моего сана, который привык считать себя выше подобных слабостей. Я ревновал её к Олегу — к его шуткам, к её ответам, даже к тому лёгкому вниманию, которое она ему дарила. Нелепо. Я знал это. И всё равно внутри что-то неприятно сжималось.

Моё самолюбие называло это раздражением. Сердце — куда более неприятным словом.

Конь подо мной вдруг всхрапнул и мотнул головой. Я провёл рукой по шее животного и почувствовал, как Ярина мелко дрожит — не от усталости, она шла от силы третий час. Я оглянулся: кобыла Милицы пряла ушами, поворачивая их то к одной стороне дороги, то к другой, будто ловила звук, которого не слышали мы. Конь Олега вовсе замедлил шаг, упирался, и богатырю пришлось тронуть его пятками, чтобы не отстать.

— Остерегаются, — сказал я вполголоса, больше себе, чем спутникам. — Кони чуют то, чего мы не чуем. Всегда первыми.

И почти всегда правы, добавил я про себя. В этом и беда.

— Прекрасно, — буркнул Олег. — Значит, у нас теперь три испуганных лошади и один жрец, который не торопится ничего объяснять. Осталось выяснить, кому из нас достанется честь испугаться последним.

— Хочешь — тебе уступлю.

— Не откажусь. Я люблю, когда опасность сначала представляется.

Я не спешил с ответом. Смотрел на подлесок по обе стороны дороги — там, где вчера мелькали заячьи следы и виднелась свежая пороша земли, взрытая кабаном, сегодня не было ничего. Ни следа. Ни шевеления. Сплошной подрост орешника, застывший, как декорация, будто кто-то нарочно выстроил эту зелёную стену, чтобы скрыть, что за ней творится.

— Три года назад мы ходили под Липовку, — сказал я наконец. — Там тоже завелась нечисть. Лес встретил нас так же: ни птицы, ни зверя. Наставник говорил, чем сильнее тварь, тем раньше уходит живность. Земля вокруг будто прокисает. Всё, у чего чутьё острее нашего, старается убраться подальше.

Я не собирался рассказывать про Липовку. Хотел промолчать, как делал всегда. Иногда лучше не знать. Иногда — не произносить вслух то, что всё ещё шевелится у тебя под кожей. Но слова вырвались, и я понял: мне нужно было разделить этот груз хотя бы на несколько вдохов.

— А вы убрались? — спросил Олег.

— Нет.

— Разумеется. Иначе ты бы не рассказывал.

Я посмотрел на него так, что менее крепкий человек уже извинился бы.

— Не всякая история заканчивается весёлой байкой у костра.

— Да я и не смеюсь, — огрызнулся Олег. — Просто хотел знать, что нас ждёт.

— Ничего хорошего.

— Вот теперь разговор мне нравится. – ответил Олег.

Что нас ждёт, Олег? Я до сих пор считаю того человека под Липовкой живым, хотя наставник отслужил по нему панихиду. Нас ждёт дверь, которую я запер в памяти и больше не открою добровольно. Нас ждёт тварь, которая может оказаться вполовину слабее той — и всё равно мы не вернёмся домой прежними.

Но вслух я сказал лишь: «Ничего хорошего». Некоторые мысли полезнее держать при себе. Особенно те, за которые потом приходится отвечать.

Милица молчала, но я видел, как её рука лежит на рукояти меча — не сжимает, просто лежит, наготове, будто это единственное, что могло удержать мир от распада. Я понимал, что её насторожила не столько история, которую я сейчас рассказал, сколько то, что за нею таится: полудница — не последняя гостья в этом лесу, если земля прокисла настолько, что птицы ушли за день пути до самой деревни.

— И что было под Липовкой? — спросила она.

— Управились, — ответил сухо.

— Управились? — не отступила Милица — Ты как всегда красноречив, а цена?

Мы встретились взглядами. На миг мне показалось, что она спросит ещё — и я отвечу. Не потому, что хочу. Потому что ей не сумею отказать.

Это пугало меня сильнее всего, что могло шевелиться в лесу. Стоило ей посмотреть мне в глаза и попросить — и я отдал бы всё. Свою гордость, свой покой, свою жизнь. А если бы понадобилось, ещё и назвал бы это разумным решением.

— Дорого обошлось, — сказал я.

— Это не ответ.

— Другого не будет.

В её глазах вспыхнуло раздражение — острое, живое. Мне хотелось удержать этот взгляд, даже если он был полон злости. Чёртова привычка ценить от неё всё, что она готова мне дать.

— Тогда оставь свои тайны при себе, — произнесла она. — Только не жди, что я стану слепо выполнять приказы, когда ты снова решишь умолчать о важном.

— Я не раздаю приказы.

— Пока нет.

Олег тихо присвистнул.

— Хорошо, что лес молчит. Иначе бы услышал вас и решил, что тут уже началась настоящая беда.

— Не вмешивайся, — бросили мы одновременно.

Наши голоса совпали до интонации. Обычно это могло бы меня позабавить. Сейчас я почувствовал только тошнотворную ясность: мы даже ссоримся в унисон. А если беда станет настоящей, этого унисона хватит, чтобы мы оба погибли одинаково.

Олег вскинул брови, переводя взгляд с одного на другую.

— Ну вот. Хоть в чём-то ваши мнения сходятся.

Он больше не шутил. Отвёл глаза к дороге и подстегнул коня. Милица тронулась первой. Я последовал за ней, стараясь смотреть не на то, как ровно она держится в седле, а на дорогу. Стараясь — не значит преуспевая.

Мы ехали, слушая одинокий стук копыт по колее. Тишина становилась гуще. Между мной и Милицей натянулась невидимая нить: тронь — и хлестнёт по пальцам. Я слишком хорошо знал, чем рискую, если позволю себе потянуть за неё. И всё равно не отводил взгляда.

Через версту дорога вывела нас на прогалину.

У самой опушки стояла пасека — полтора десятка колод, вкопанных рядами и огороженных плетнём из ивовых прутьев. Я натянул поводья так резко, что конь вскинул голову. Олег и Милица остановились следом.

Никто не спросил, почему.

Половина колод валялась на боку, будто по ним прошлись широкой лапой. Восковые соты рассыпались по вытоптанной траве и потемнели. Мёртвые пчёлы лежали так густо, что земля казалась присыпанной серым инеем.

Ни одна не летала.

Солнце стояло высоко. День был тёплый, самый пчелиный, — и всё же над пасекой не звучало ни единого жужжания.

У края плетня, где, должно быть, стояла хозяйская изба, чернел обгоревший остов сруба. Несколько брёвен вросли в бурьян. Рядом, наполовину скрытый крапивой, лежал глиняный горшок для мёда.

Олег спешился первым. Положил ладонь на меч и огляделся. Его широкие плечи сейчас казались не добродушными, а тяжёлыми, готовыми заслонить остальных. Я невольно подумал, что Милица наверняка замечает это в нём. И тут же разозлился на себя: какая, к Нави, разница, что она замечает в Олеге?

— Ну что, — спросил он, глядя на почерневшие брёвна, — кто-нибудь ещё надеется, что это просто гроза прошла?

— Гроза не оставляет после себя мёртвых пчёл, — ответила Милица.

Она не спешилась, но приподнялась в стременах, всматриваясь в чёрные брёвна. Под плащом её плечи расправились ещё больше. Страх — если он и был — спрятался за упрямой неподвижностью.

Я ничего не ответил. Лишь посмотрел на мёртвых пчёл. Не просто разорённая пасека, не просто пожар. Будто жизнь здесь выдернули разом, одним резким движением.

Олег сделал шаг к плетню.

— Не подходи, — сказал я.

Олег остановился и повернул голову.

— Теперь уже приказываешь?

— Предупреждаю.

— А разница велика?

— Для живых — да.

— Что здесь произошло?

— Самому интересно.

Она перевела взгляд с Олега на меня.

— Олег, не трогай ничего. Даромир, объясни, что увидел.

— Такое ощущение что здесь вырвалась скверна.

— Скверна? Это какая - то очередная тварь?

— Я не о твари. Здесь могла открыться щель в Навь. Через неё и пришла полудница. К срубу лучше не приближаться. Я осмотрю прогалину с края. Ничего не трогать.

— А если там кто-то остался? — спросила Милица. — Если там кому ни будь нужна помощь?

Я не сразу ответил. Посмотрел на почерневшие брёвна, осевшую крышу, на неподвижных пчёл среди развороченных ульев.

— Посмотри на сруб, княжна. Это случилось не нынче и не вчера. Если здесь кто-то был ранен, помощь ему уже оказали… или он её не дождался.

— Ты не можешь знать наверняка.

— Не могу. Потому и осмотрю всё с края. Но входить туда вслепую нельзя. Это может быть опасно.

Я хотел сказать: «Я не позволю тебе рисковать». Слова уже стояли на языке, слишком личные и слишком откровенные. Я проглотил их и добавил вместо этого:

— Не отходи от дороги.

— Это приказ?

— Совет. Бесплатный. Наслаждайся, пока я щедр.

Её губы дрогнули, но улыбки не вышло. Хорошо. Я не заслужил её улыбки — и всё равно хотел её так сильно, что это раздражало.

Олег поправил меч на поясе.

— Если кто-то выжил, он мог укрыться в погребе или сарае. Давайте сначала окликнем. Без крика — просто назовёмся и подождём.

— С дороги, — сказал я. — Не приближаясь к постройкам.

Я спешился и пошёл вдоль края прогалины. Олег повёл коня следом, держа руку у меча. Милица осталась в седле и медленно поворачивала кобылу, не упуская из виду ни сруб, ни дорогу.

— Если там кто-нибудь есть, пусть отзовётся! — крикнул Олег. Голос его прокатился над прогалиной и ударился о почерневшие стены. — Мы из Хорсона. Пришли помочь. Выходите на дорогу, не подходя к срубу!

Ответа не было.

Я оглядел пасеку. Пчёлы лежали на земле и на крышках ульев — неподвижные, почерневшие. Беда была не свежая: дождь уже смыл золу с брёвен, трава пробилась сквозь вытоптанную землю. Но запах пожара всё ещё цеплялся за воздух.

Милица подняла голос:

— Люди добрые, если вы меня слышите, отзовитесь! Мы не войдём без вашего слова. Дайте знак — чтобы мы могли вам помочь!

Тишина.

Олег прислушался. Ни шагов, ни кашля, ни скрипа досок. Только ветер прошёлся по сухой траве — и тут же стих.

— Ещё раз? — спросил он.

Я не ответил. В одном из проёмов, где прежде было окно, качнулась тень.

— Там кто-то есть, — прошептала Милица.

— Или что-то, — сказал я.

Я двинулся вдоль края прогалины и заметил у развороченного улья горшок для мёда. На боку глины темнела тонкая царапина — слишком ровная и глубокая для случайного удара. Ниже был нацарапан знак: круглая голова, два острых уха, широкие крылья, раскинутые в стороны. Птица — то ли падала, то ли взлетала.

Я замер.

— Что нашёл? — спросила Милица.

— Не подходите.

— Знак? — Олег прищурился, но остался на месте.

Я не коснулся горшка. Ветер стих окончательно. Из сруба донёсся тихий, короткий стук — будто кто-то изнутри ударил костяшками по дереву.

Мы обернулись.

— Мы слышали, — сказал Олег, уже не пытаясь шутить.

Я поднял руку, призывая к тишине.

— Если это человек, пусть стукнет ещё раз.

Мы подождали.

Изнутри ответили тремя медленными ударами. Пауза. Потом ещё один — совсем слабый, почти ласковый.

Милица потянулась к поводьям.

— Там кто-то живой.

— Мы не знаем, кто там, — сказал Даромир. — И не знаем, что означает этот знак.

— Но знаем, что кто-то ответил.

— Да, — произнёс он, глядя на тёмный проём. — Потому мы и не станем входить поодиночке.

У двери мы остановились. Я поднял ладонь, велев молчать. Никто больше не стучал. Ветер шевельнул обугленный косяк, и тот протяжно скрипнул — будто кто-то медленно провёл ногтем по дереву.

— Кто там? — позвал Олег. — Мы пришли из Хорсона. Если ты живой — ответь словом.

За дверью что-то тихо шоркнуло.

Милица спешилась и направилась в нашу сторону, оставив кобылу у дороги.

— Может, там раненый, — прошептала она.

— Может, — отозвался я. — Но раненые обычно зовут на помощь, а не стучат в ответ.

— А если горло перехватило от страха?

— Тогда не станем его пугать. Олег, держи дверь. Милица, будь у меня за плечом. Не входите, пока не скажу.

Она встала рядом. Слишком близко. Я почувствовал тепло её плеча и запах дорожной пыли, кожи и трав. Не время, сказал я себе. Совсем не время. Если я сейчас начну думать о том, как сильно хочу отвести её подальше от этой двери, как сильно хочу закрыть собой от любого зла, — я пропущу то, что может выйти из темноты.

Я шагнул к порогу и заглянул в щель.

Внутри пахло гарью, мокрой землёй и чем-то сладковатым, приторным. На полу лежала перевёрнутая скамья. У дальней стены белела груда тряпья.

Из темноты вдруг донесся голос.

— Даромир…

Я застыл.

Голос был знакомый. Слишком знакомый.

Милица побледнела.

— Кто это?

Я отступил от порога.

— Не отвечай.

— Оно назвало тебя по имени, — прошептала она.

— Знаю.

Изнутри снова позвали:

— Даромир… помоги…

Голос принадлежал старому наставнику, умершему много лет назад. Жрец почувствовал, как холод поднимается от пяток к сердцу. Олег перехватил меч обеими руками.

— Не слушайте, — сказал я — Что бы ни заговорило с вами не отзывайтесь!.

Белая груда у стены шевельнулась.

Из-под тряпья показались длинные пальцы, серые и тонкие, как корни. Затем существо поднялось на четвереньки. Тело у него было человеческое, но слишком вытянутое; голова моталась на худой шее, а вместо лица темнела гладкая кожа с одной узкой щелью рта.

— Навья, — выдохнул я. — Отступайте.

Тварь метнулась к двери.

Олег ударил клинком по косяку, загородив проход. Навья отшатнулась, и Милица бросила под ноги ей горсть соли из дорожного мешочка. Существо взвыло — звук был похож на скрежет железа по стеклу — и забилось в углу.

Я вынул из‑за пояса обережный знак — простой, потемневший от времени, будто впитавший в себя сотни тревожных ночей. Сжал его в ладони, и пальцы будто сами вспомнили древний порядок жестов и слов. Короткая молитва сорвалась с губ — не громкая, не торжественная, а тихая, как шёпот перед лицом бури, в котором было больше веры, чем в любом крике.

И едва последние звуки растворились в воздухе, на металле вспыхнул золотой огонёк — не от пламени костра, а изнутри, словно само серебро отозвалось на слово, пробудившись от долгой дремы. Он разросся, наполнив руку сгустком яркого света — живого, пульсирующего, будто в нём билось собственное сердце. Этот свет не обжигал, но звенел в костях, стекал по венам, собираясь в точке, где ладонь сжимала оберег.

Я ударил этим светом по навье шаровой — не кулаком, не клинком, а самой сутью того, что пробудил в металле. Удар вышел не грубым, а точным, как росчерк молнии, рассекающей тьму по заранее начертанной линии. И навья рассыпалась серым пеплом, будто её и не было вовсе — будто её выдуло из мира одним долгим, спокойным дыханием, и только лёгкий вихрь кружил эти невесомые крупицы, прежде чем они растворились в темноте, не оставив ни следа, ни тени.

В комнате снова стало тихо. Олег опустил меч.

— Как я и предполагал, здесь открывалась дверь в навь. Теперь это место проклято

Милица посмотрела на пепел у стены.

— А стучала она?

— Вероятно.

— Тогда знак на горшке оставила тоже она?

Я перевёл взгляд на дверь и заметил на внутренней стороне косяка такую же царапину — сову с раскинутыми крыльями.

— Нет, — сказал он. — Навья сущность низшего ранга, она только пряталась здесь.

Милица достала меч.

— Тогда в деревню. На этот раз не станем ждать, пока кто-нибудь позовёт из темноты.

***

Лес перед ними наконец расступился, отступая двумя рваными краями — будто великан развёл тяжёлые руки, наспех раздвигая плотную зелёную грудь чащи. За прогалиной, на невысоком взгорке, стояла Ветрень, словно притаившаяся в складках земли.

Сначала я увидел крыши соломенные, потемневшие от времени и дождей, скатанные в тугие валики по коньку — так делали везде на востоке Хорсона. Дюжины полторы дворов, обнесённых плетнём, амбар на столбах, колодезный ворот — обычная деревня, каких я проехал за годы службы без счёта. Но небо над ней было чистым, обманчиво мирным, будто ничего не случилось.

Ни одной печной струйки. Ни серой, ни белой — никакой. В этот час, на закате, когда солнце садилось в дальний лес и золотило облака над крышами, в каждой избе на юге уже топили под ужин, и дым должен был стоять над деревней плотным сизым куполом. Здесь его не было вовсе, как будто печи стыли не первый день, остывали медленно, с какой‑то упрямой, холодной неторопливостью.

Не лаяли собаки.

Я остановил коня и вслушивался нарочно, отсекая стук копыт, скрип седла, дыхание — ловил одну только пустоту. В любой деревне на закате брешет хоть одна дворовая шавка, отзываясь на чужой шаг за версту. В Ветрени было тихо так, что в ушах звенело от этой тишины, будто воздух стал гуще и сам заглушал любые звуки.

— Даромир, — тихо сказала Милица за моим плечом. — Ты заметил? Дыма нет, печи никто не топит.

Я заметил это раньше, чем она. Но иногда полезно дать человеку самому произнести дурную мысль. Тогда он хотя бы не сможет обвинить тебя в том, что ты её выдумал.

— Вижу.

Солнце цеплялось за верхушки сосен, будто и ему не хотелось смотреть, что творится внизу. Я проверил обереги: сила в них ещё держалась, слабая, тёплая, как уголь под золой. Войти в деревню мы могли. Успели бы добраться до первого плетня до темноты.

Именно поэтому я не тронул поводья.

— Заночуем на опушке. В деревню войдём с рассветом.

— До темноты ещё час, — возразил Олег. Он развернулся в седле к Даромиру, нахмурился и скрестил руки на груди. — Дойдём, посмотрим, где что. Два дня в седле, у меня уже зад к седлу прирос.

— В темноте нечисть сильнее, — ответил я ровно.

— А днём она, значит, любезно уступает дорогу?

— Олег.

— Что? Я только выясняю, сколько у нас осталось времени до того, как полудница выйдет на поле и пожелает доброго вечера.

— Полудница и без нас знает, сколько у неё времени.

— Вот и славно. А мы тем временем доберёмся до деревни.

Милица придержала кобылу рядом с ними.

— Если деревня близко, можно хотя бы взглянуть на дорогу. Не обязательно сразу въезжать.

Я повернул к ней голову. В её глазах было не одно упрямство. Там пряталась тревога, тщательно затянутая узлом деловитости. Милица не любила, когда её страх замечали. Особенно я.

— Ты тоже решила помочь Олегу доказать, что здравый смысл — необязательная роскошь?

— Нет. Я решила проверить, не собираешься ли ты объявить опушку единственным безопасным местом на свете.

— Если вы оба продолжите болтать так, что вас услышат от Ветрени до Хорсона, объявлю.

Олег оглянулся на дорогу.

— Поздно. Если нечисть ещё не услышала, значит, у неё серьёзные проблемы со слухом.