Межпредельный Меридиан. Часть первая

Я села напротив неё, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Расскажи мне, — произнесла я мягче. — Не старосте. Мне. Обещаю пока не услышу всё, тебя никто отсюда не уведёт.

Пелагея долго молчала, глядя в пол, где вытоптанная земляная плаха темнела у порога. Наконец она заговорила, и голос её срывался почти на каждом слове.

— Муж мой, Зотей, три года как на север ушел с обозом, за солью да за железом, и не вернулся. Ни весточки, ни слуха. Люди говорили — сгинул, погиб где-то там, в тех землях, где холод такой, что кости ломает. А я не верила. Не могла поверить, вот и весь грех мой.

Она подняла на меня свой взгляд, и в нём было столько муки, что на мгновение мне стало не по себе от собственной роли судьи в этой избе.

— Пошла я к знахарке, к бабе Аграфене, что за Ветренью в лесу живёт, у Чёрного ручья. Просила её дать способ узнать, жив ли Зотей мой, али нет, чтоб хоть знать, а не гадать по ночам. Она дала мне этот оберег и слова научила сказать в поле, в самый полдень, когда солнце в зените стоит и тени короче всего. Сказала — если он жив, знак покажет. Если нет — покажет иначе.

— И ты провела обряд? — спросила я.

— Провела. — прошептала Пелагея, и слёзы наконец хлынули по её лицу, беззвучно, будто она давно перестала стыдиться собственного плача. — Восьмой день как сказала. На четвёртый корова пала. А на пятый Аким не вернулся с жатвы. Я поняла, поняла тогда же, что не то позвала, не то сделала, но было поздно уже, поздно было что-то исправить.

Я молчала, глядя на женщину перед собой, и в груди у меня всё стягивалось в тяжёлый, неподатливый узел — такой же тугой, каким был тот самый миг на поле, у выжженного круга, когда правда ударила не словом, а ледяным сквозняком, пробирающим до костей.

Тоска по мужу — простая, человеческая, на первый взгляд даже безобидная, как тихий плач в подушку, который никому не делает зла, — обернулась приманкой. Не нарочно, не по злой воле, а просто потому, что горе умеет звать так громко, что слышат те, кому слышать не положено. И теперь это горе ходит по ржи в самый полдень, когда солнце стоит в зените и тени становятся короткими, будто мир на миг теряет глубину. Теперь оно берёт себе людей — одного за другим — как плату за чужую надежду, за те слова, что были сказаны в пустоту, когда уже не оставалось сил верить в тишину.

Не злой умысел привёл полудницу в эти края. Её привела женщина, потерявшая надежду и искавшая хоть какого‑то ответа, хоть шёпота из‑за грани, хоть знака, что любимый ещё где‑то есть. А получила не ответ, а зло — холодное, равнодушное, жадное. Оно притянулось на этот зов, как муха на мёд, только вместо сладости было горе, горькое и липкое, и теперь оно пировало, не разбирая, кто перед ним: виноватый или просто несчастный.

— Ты не первая, кто ищет весть о пропавших таким путём, — сказала я наконец. — Но обряд твой был не безобидной игрой. Он приманил полудницу. Не по злобе твоей, по горю твоему, а всё равно приманил.

Пелагея закрыла лицо ладонями. Я дала ей время перевести дыхание.

— Расскажи мне про знахарку, — сказала я затем, тихо, но настойчиво. — Откуда она в ваших краях, давно ли живёт у Чёрного ручья, и где она теперь.

— Не знаю, откуда она родом, — ответила ей Пелагея, вытирая лицо рукавом, — она у нас уже с покоса прошлого жила, тихо жила, никому не мешала, люди к ней за травами ходили, за отворотами да приворотами по мелочи. А на другой день после того, как я обряд провела в поле, она из хаты своей ушла. Совсем ушла, будто знала наперёд, что случится. Мальчишки бегали к ручью, изба пустая стоит, дверь настежь, ни горшка, ни утвари не осталось.

Я посмотрела на оберег у себя в руках.

— Аграфена дала тебе только один?

Пелагея замерла.

Даромир выпрямился у печи.

— На поле мы нашли второй, — сказал он. — Костяной клык, с тремя насечками и синей нитью. Он лежал у края круга.

— Второй? — переспросила Пелагея. Она старалась удержать лицо неподвижным, но взгляд метнулся к поясу Даромира.

— Не притворяйся, — сказала я. — Ты знала о нём.

Пелагея ссутулилась.

— Аграфена дала два. Один велела спрятать при себе, другой оставить на поле. Сказала, что без обоих обряд не замкнётся.

— А что должно было замкнуться? — спросил Даромир.

Его голос прозвучал негромко, но властно. Он умел так говорить: не повышать тон, а заставлять остальных прислушиваться. Меня это раздражало. И всё же я ловила себя на том, что доверяю его спокойствию больше, чем собственному.

— Она не объяснила. Только сказала, что нужен зов и нужна плата.

— Какая плата?

Пелагея молчала. В избе стало слышно, как в печи оседает зола.

Даромир чуть наклонил голову.

— Пелагея. Кто погиб первым?

Женщина стиснула пальцы.

— Михей.

Олег выпрямился у двери.

— Пасечник?

Пелагея кивнула. Вдохнула, но вместо слов из груди вырвался сдавленный всхлип.

— Аграфена сказала, что без крови зов не услышат. Сказала, нужен человек, связанный с полем и пчёлами. Я не хотела… Я думала, она только пугает.

— Но всё равно привела его, — произнесла я вслух.

— Да.

— Как?

Пелагея уставилась на свои руки.

— Сказала Михею, что нашла следы Зотея. Что он мог быть у межевой ямы. Михей поверил мне. Пошёл со мной. Аграфена ждала там.

Я почувствовала, как пальцы сами сжались в кулаки.

— Ты убила его? — спросил Даромир.

Пелагея судорожно кивнула.

— Она дала мне нож. Велела держать его, пока он не замолчит. А потом собрала кровь в чашу и сказала вымочить в ней нити. Чтобы они выдержали зов. Я всё сделала, как она велела.

Я отвела взгляд. Не из жалости к ней — от злости на то, как легко чужая надежда может стать орудием. Аграфена знала, на какие слова нажать. Пелагея знала, что заманивает человека на верную смерть. Одна использовала другую, но Михей всё равно погиб от их рук.

— А дом Михея? Забава и дети? — спросила я.

Пелагея резко подняла голову.

— Я не поджигала дом. Клянусь. Когда вернулась, он уже горел. Я увидела зарево с дороги.

— Ты видела, кто это сделал? — спросил Олег.

— Нет. Но в ту ночь Аграфена приходила ко мне. Сказала: «Обряд услышан». Потом ушла к пасеке. Утром её уже не было.

Даромир посмотрел на неё пристально.

— Ты видела второй клык после обряда?

— Нет. Я думала, Аграфена забрала его. Теперь понимаю, что ошиблась.

Я медленно сложила холстину вокруг найденного оберега.

— Значит, один клык был у тебя, другой — на поле. Два конца одного обряда. А нити, вымоченные в крови Михея, связали зов с жертвой.

— Я не знала, что он придёт за другими, — прошептала Пелагея. — Не знала, что погибнет Забава. Дети…

— Ты не знала, — сказала я. — Но ты знала, что убиваешь человека.

Пелагея закрыла лицо. На этот раз я не стала её утешать.

Даромир посмотрел на меня. Я встретила его взгляд и кивнула: решение было принято.

— Пелагея, ты пойдёшь с нами к старосте, — сказала я.

Вдова поднялась, побледнев ещё сильнее.

— Ты обещала…

— Я обещала выслушать тебя. И не позволю людям расправиться с тобой без суда. Но ты призналась в убийстве Михея. Я не могу оставить тебя здесь и сделать вид, что ничего не произошло.

— Я не хотела его смерти.

— Но ты привела его к Аграфене. И помогла вымочить нити в его крови, — ровно сказал Даромир. — Теперь староста должен знать правду.

Пелагея качнулась, будто ноги перестали её держать. Я протянула руку, но женщина отшатнулась.

— Не трогай меня.

Я убрала ладонь.

— Хорошо. Пойдёшь сама?

Пелагея долго молчала, потом кивнула.

Даромир не стал её связывать. Просто встал у двери, оставив свободный проход. В этом он был удивительно точен: не давил, не унижал, но и не позволял забыть, что выхода, кроме как идти с нами, нет.

Я вышла рядом с Пелагеей, не выпуская из виду ни её, ни оберег за поясом. Олег замыкал шествие. Даромир шёл с другой стороны — достаточно близко, чтобы вмешаться, если толпа решит расправится с ней раньше суда.

У дома старосты уже собрались люди. Староста вышел на крыльцо, едва увидел их.

— Что случилось?

Я остановилась перед ним.

— Пелагея призналась, что помогла Аграфене провести обряд и привела к ней Михея. Аграфена убила его, принесла в жертву для обряда. Пелагея помогла ей.

По толпе прошёл гул. Кто-то выкрикнул имя Михея, кто-то шагнул вперёд. Даромир встал между людьми и Пелагеей.

— Она останется под твоей охраной, староста, — сказал он. — До решения княжеского суда. Никто не тронет её и не станет вершить самосуд.

Он говорил спокойно, но в голосе появилась сталь. Люди услышали. Я тоже.

Староста смотрел на Пелагею, будто не узнавал её.

— Ты погубила Михея?

Она опустила голову.

— Да.

— И Забаву?

— Нет. Клянусь, её и детей я не трогала.

Староста побледнел, но жестом остановил людей, уже начавших теснить Пелагею.

— Заприте её в пустой кладовой. Поставьте двух стражников. До схода не подпускать к ней никого.

— И никого не выпускать из деревни без нашего дозволения, — добавил Даромир. — Аграфена ещё может быть поблизости.

— Вы узнали, где она может быть? — спросил староста.

— Нет, — ответила я.

Староста кивнул людям. Пелагею увели без верёвок, но под стражей. Она не сопротивлялась. Только у самой двери обернулась ко мне.

— Я хотела узнать, жив ли мой муж.

— Знаю, — сказала я. — Но горе не снимает с тебя вины.

Пелагея опустила глаза и скрылась внутри.

Даромир коснулся спрятанного у пояса оберега.

— Один оберег был у неё. Второй — на поле. Обряд на крови, это черная магия. Не нравится мне все это.

— И Аграфена ушла, едва полудница появилась, — сказала я. — Значит, она не просто помогала Пелагее. Она использовала её.

— Возможно. Но это не отменяет того, что Пелагея сделала.

Я взглянула на тёмную дорогу за домами.

— Теперь найдём Аграфену.

— Сначала займемся полудницей, — сказал Даромир. — Если обряд ещё действует, нельзя дать ей забрать новую жертву.

Вдали, за деревней, что-то ухнуло. Звук прокатился над крышами и оборвался у самого поля.

Никто не произнёс ни слова.

Глава 5.

POV

Даромир.

Роса лежала на стерне тяжёлым сизым покровом, будто сама ночь напоследок выжала из себя всю влагу и оставила её осесть на землю, чтобы утро началось с этой густой, почти непроглядной пелены. Каждый шаг оставлял за собой тёмный след — словно кто‑то прошёл по полю с ведром воды и нарочно полил дорожку, отмечая путь для того, кто пойдёт следом.

Солнце ещё не поднялось выше нижних веток ольхи на краю деревни — его свет был косым, жёлто‑медовым, безобидным на вид, будто оно само ещё не проснулось до конца и не знало, что через два часа встанет прямо над головой, превратившись в тот самый беспощадный огонь, в котором любит купаться нечисть, терпеливо ждущая свою жертву в самый зной.

— Иди тише, — сказал я Ярошу, хотя парень и без того ступал так, будто боялся разбудить саму землю, потревожить её сон, который и без того был нарушен чужой бедой.

— Роса шумит громче, чем кажется.

Ярош кивнул, не глядя на меня, и всё смотрел вперёд, туда, где среди пшеницы темнел выжженный круг, будто само поле выплюнуло из себя это чёрное пятно, не сумев его переварить. Отец не пустил бы его, если бы знал, но Аким пропал, а мать с бабкой еще спали, когда сын выскользнул за ворота и пристроился к нам молча. С вилами в руках, как будто вилы могли что-то решить в деле, где решает не железо.

Я на ходу проверял обереги — те, что на поясе, те, что вплетены в перевязь меча, тот, что висит на шнурке под рубахой, тёплый от жара тела. Пальцы находили каждый узел привычно, без взгляда, на ощупь. Я шептал молитву Яриле — ту, что творил каждое утро с тех пор, как принял постриг слова о свете, разгоняющем тьму, о силе солнца, текущей в руках жреца. Обычно на этом месте молитвы в груди разливалось тепло, лёгкое, как первый глоток мёда натощак. Сегодня, как и вчера отклик приходил позже, чем должно, и слабее, будто солнце светило через плотную ткань, и лучи едва пробивались сквозь неё.

Я остановился на полушаге, нахмурился, повторил про себя последнюю строку — и Ярило наконец отозвался, но с запозданием, которое мне не нравилось. Отклик силы в последнее время был не ясным, не уверенным.

«Устал, — подумал я про себя. — Ночь короткая, сон дурной. Оттого и отклик ленивый».

Я не верил себе до конца, но иного объяснения не находил, и потому убрал мысль в сторону, туда же, куда убрал до этого знак на горшке в виде совы, и чёрную прогалину в северном небе. Складывал бережно, как в укладку, которую открою позже, когда придёт время, и тогда разберу каждую деталь, каждую странность, каждую тень, что легла не туда.

Олег шёл слева — тяжело, но неслышно, редкое умение для человека такого роста, будто земля сама подстилала ему мягкую тропу, чтобы не выдать его шага. В правой руке он держал оберег Пелагеи — тот самый, с вывернутым знаком, обмотанный красной нитью. Я видел, как богатырь ночью долго вертел его у костра, разглядывая царапины на дереве, будто хотел прочесть в них что‑то, чего не разглядел обычным взглядом, будто эти линии были письмом, написанным не для людей.

— Думаю, сии обереги пригодятся нам, дабы одолеть полудницу, — сказал я, не оборачиваясь.

— Хочешь пустить их в свой обряд, жрец?

— Не в мой. В её. Мы заставим обереги позвать полудницу — и встретим её прежде, чем солнце вознесётся в зенит.

— Позвать её мы можем, — сказал он. — А вот удержать?

— Потому и используем оба. Один приманит, другой укажет, где замкнуть круг. Аграфена связала их кровью и нитью. Если разомкнём связь, полуднице не за что будет держаться в нашем мире.

— Полудница набирает силу под полуденным солнцем. Выманим её до зенита — и не дадим окрепнуть. – сказала Милица.

— Хороший замысел. Сегодня ты прямо огнём полыхаешь, жрец.

— Не хвали раньше времени. Ещё не знаем, получится ли.

Милица шла справа. Шаг у неё был широкий и уверенный меч в такт движению постукивал о бедро. Она молчала, но я чувствовал её взгляд затылком — тот самый, внимательный и требовательный, которым она смотрела на меня у костра. Я знал долго это молчание не продлится.

— Вот скажи, Милица, чего ты вчера у костра сидела, как боярыня на приёме? Спина прямая, руки на коленях, взгляд в огонь. Я уж решил, ты обет молчания приняла.

— Думала я, — ответила она, не сбавляя шага.

— Вот это ты даёшь, княжна. Думала! И что же надумала, красавица?

— Как можно убить человека, который жил с тобой бок о бок. Своего односельчанина. Пелагея знала, что у Михея жена и дети. Знала, что без него им не прокормиться. И всё же заманила его к межевой яме.

Олег не стал шутить. Я шёл рядом, молча глядя на дорогу.

— Она думала не о Михее, — сказал он наконец. — Только о Зотее. Горе помутнило ее рассудок. Ее интересовало лишь одно жив ли муж. А Агрофена ей воспользовалась.

— И Пелагея решила, что чужая жизнь — подходящая плата? — Милица сжала пальцы. — Как же так можно, смотреть человеку в глаза, вести его на смерть и думать лишь о том, что узнаешь взамен?

— Достаточно, чтобы поверить, что любимого можно вернуть, если принести в жертву жизнь другого человека, — тихо сказал я. — Она помогла убить Михея. Она не лучше того чудовища, за которым мы сейчас идем.

— Ты прав. И всё равно не могу понять, как она переступила эту черту.

— Может, не одним шагом, — заметил Олег. — Сначала пошла к знахарке. Потом согласилась на обряд. Потом узнала, что для обряда нужна жертва. А дальше каждый шаг казался меньше предыдущего.

Милица резко повернула к нему голову.

— Ты её оправдываешь?

— Нет. Пытаюсь понять, что должно двигать человеком, чтобы переступить черту.

Я кивнул. Олег был прав. Иногда люди не падают в бездну разом. Сначала просто ставят ногу на край. Потом убеждают себя, что ещё стоят на твёрдой земле.

— Вот Аграфену я понять хочу, — сказала Милица. — Зачем ей было звать в деревню полудницу? Что она с этого получила?

— Власть, — ответил я. — Или знание. Обряд мог быть не только призывом, но и испытанием. Она могла проверить, что явится на ее зов, как оно действует, чего хочет

— А если ей нужна была сама полудница? — спросил Олег. — Слуга, оружие, сторож у порога?

— Тварь, которая не никого не слушается, — сказала Милица. — Плохое оружие.

— Но хорошее бедствие, — заметил я. — Если хочешь отвлечь людей от чего-то более глобального.

Милица замедлила шаг.

— То есть ты думаешь, Аграфена вызвала её не ради силы, а чтобы отвести наш взор от чего – то еще?

— Думаю, мы пока не знаем наверняка, чего она добивалась.

Ярош за нашими спинами вдруг подал голос — тонкий, ломкий будто слова цеплялись друг за друга, боясь рассыпаться:

— Здесь тятька последний раз проходил, — сказал он, кивая на едва заметную тропку в пшенице, притоптанную и уже наполовину заросшую. — Тут его видели в последний раз. Старейшина не велел мне ходить сюда, говорит, беду за собой приведу. А я хочу знать, куда тятька пропал средь бела дня. Разве плохо — хотеть знать?

— Не плохо, — ответил я. — Только иногда знания обходится нам очень дорого, что потом жалеешь, о том, что получил ответ.

Ярош нахмурился, не понимая сказанного до конца, но кивнул, потому что жрецу перечить не принято, а вилы в его руках он держал крепче обычного.

Мы вышли к меже, и первое, что я увидел, то каким выжженный круг стал за ночь. Вчера полынь на границе круга была тёмно‑зелёной, с сединой на кончиках стеблей — обычное растение, вырванное с корнем и уложенное человеческой рукой. Сегодня она была чёрной, будто её опалило изнутри, стебли скрючились, свернулись, как палец мертвеца, застывший в последнем, безмолвном жесте. Красная нить, которой полынь была перевита, потемнела до цвета запёкшейся крови.

— Что произошло здесь за ночь? — тихо спросила Милица.

Она остановилась у границы круга, не решаясь сделать следующий шаг.

— То, ради чего мы сюда вернулись, — ответил я.

Олег коротко присвистнул — без веселья. Достал оберег и сжал в ладони.

— Жжёт, — сказал он. — Чувствуешь?

Я достал кусочек ветоши из кармана. Второй оберег, тоже был горячим.

— Обереги отзываются на это место.

— Или на то, что здесь поселилось, — сказала Милица.

Я опустился на колено у самого края круга и положил ладонь на землю.

Грунт был горячим.

Под ладонью что-то едва заметно пульсировало. Раз. Другой. Третий.

А затем земля отозвалась глухим толчком.

От почерневшей полыни потянуло сухим жаром.

Милица побледнела.

— Что это? — спросила Милица. — Ты же ещё не начинал обряда.

— Знаю.

— Тогда что происходит?

— Ждать больше нельзя.

Я поднялся и вынул обережный клинок. Большим пальцем проверил лезвие сталь отозвалась тусклым звоном.

— Олег, держи свой оберег крепко. Не разжимай ладони и не переступай межу, что бы ни произошло.

Я развернул ветошь. На ладони белел клык — гладкий, с тремя косыми насечками. Синяя нить у основания почти почернела.