Высота Мужества. 1942-й год

— Товарищ курсант, — обратилась она ровным голосом, хотя внутри всё дрожало. — Вызовите, пожалуйста, лейтенанта Дегтярёва. Скажите — Каратаева пришла.

Курсант на секунду растерялся. Видимо, инструкций насчёт посетителей ему пока не давали — или давали, но совсем другие. Он обернулся, поискал глазами дежурного, потом снова посмотрел на Анну, на этот раз с сочувствием. Было видно, что он понимает: эта девушка пришла не просто так. Не в такой день.

— Я доложу, — коротко ответил он и скрылся за дверью проходной.

Анна отошла к старому тополю, что рос у обочины напротив входа, и прислонилась к его тёплому шершавому стволу. Она ждала. Просто ждала, глядя на железные ворота, за которыми находился её Василий. За этими воротами сейчас, она понимала, решалась их общая судьба. Но он был рядом, в нескольких минутах ходьбы, и от мысли, что они вот-вот увидятся, тревога чуть отступала. Она не могла ничего изменить в большом и грозном мире, расколовшемся сегодня на «до» и «после». Но она могла стоять здесь и ждать. Быть рядом. И верить, что скоро он выйдет.

Калитка проходной отворилась не сразу. Анна успела сосчитать про себя до сорока трёх — именно столько железных наконечников было на заборе от угла до того места, где она ждала, — прежде чем тяжёлая створка качнулась и из полумрака контрольно-пропускного пункта вышел лейтенант Дегтярёв. Он был, как обычно, в форме, но фуражка сидела чуть набок — видимо, сбилась на бегу, и теперь, выходя на свет, он машинально её поправил. Солнце ударило ему прямо в лицо, он на мгновение сощурился, а потом увидел Анну и сразу, ещё до слов, выдохнул — едва заметно, уголками губ — и она поняла: ждал. Не знал, что она придёт, но ждал.

— Анна!

Она сразу заметила его и шагнула навстречу, но остановилась в двух шагах. Не потому, что не хотела подойти ближе, а потому, что вдруг почувствовала странную неловкость — как будто между ними за время с прошлой встречи выросла невидимая стена, и имя этой стены было «война». На плацу за забором слышались отрывистые команды, где-то в глубине на территории училища хлопнула дверь казармы, и звук этот, резкий и сухой, был словно выстрел.

— Здравствуй, Анюта, — сказал Василий. Голос у него был глуховатый, усталый и взволнованный. Такой знакомый и уже по-настоящему родной голос.

— Здравствуй, Вася, — ответила она и вдруг почувствовала, как предательски дрогнули губы.

Она смотрела на него и не узнавала. Нет, лицо было прежним — те же светло-серые глаза, тот же упрямый рот, та же складка между бровей, которую она столько раз хотела разгладить пальцами. Но что-то изменилось. Он был здесь, перед ней, и одновременно уже где-то далеко, в том самом мире, который начался сегодня в двенадцать пятнадцать.

— Я пришла… — начала она и осеклась, потому что все слова, которые она мысленно готовила по дороге, вдруг показались броскими и ненужными.

— Да, вижу, — кивнул он. — Хорошо, что пришла.

Он взял её за руку. Ладонь у него была горячая, сухая, с жёсткими подушечками пальцев — пальцами пианиста и лётчика одновременно. Анна сжала его руку и вдруг почувствовала, как от этого простого прикосновения внутри что-то отпускает. Совсем чуть-чуть. На донышке.

Они отошли к старому тополю, и Василий прислонился спиной к его стволу — так, что ствол оказался между ними и проходной, между ними и всем остальным миром. Над головой гудели пчёлы, запутавшиеся в тополином пуху, где-то вдалеке, на Ленина, всё ещё звенел трамвай — нелепый, мирный звук, который не вязался с тем, что творилось внутри.

— У вас там… уже знают? — спросила Анна тихо.

— Ещё бы. Сразу после объявления, собрали весь личный состав. Командир полка зачитал приказ.

— И что теперь?

Василий помолчал. Потом посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом — тем самым, каким он обычно смотрел на курсантов после экзаменов. Оценивал, готов ли человек услышать правду.

— Пока ничего. Занятия продолжаются. Но это пока, Аня. Ты ведь сама понимаешь.

— Понимаю.

Она и правда понимала. Именно это понимание и сводило её с ума. Она хотела сказать ему что-то важное, что-то такое, что разорвало бы эту невидимую стену, но слова застревали в горле, как тополиный пух в решётке ливнёвки. Вместо этого она сказала совсем не то, что собиралась:

— Вася, ты знаешь, я очень боюсь.

Он не стал её успокаивать пустыми словами. Не сказал «всё будет хорошо» или «не бойся». Он просто кивнул и ответил:

— Я тоже.

И от этого неожиданного для военного лётчика признания Анне стало почему-то легче. Не радостнее, нет. Но легче. Потому что он был с ней честен.

— Нас учили не бояться, — продолжал он, глядя куда-то поверх её плеча, на плац, где уже строились курсанты. — Говорили: лётчик не имеет права на страх. Но это неправда, Аня. Страх — это естественно. Мы боимся того, что сгустилось над нами тёмными грозными тучами. Никто из нас не ждал военного часа. Но он наступил. И теперь нам нужно научится с этим жить. Продолжать делать своё дело. Мне — служить своей Родине. Тебе — помогать больным людям. Мы ведь знаем, милая, что нужно делать.

— Знаем... Но, видимо, лично я не умею, — вырвалось у неё. — Час назад в поликлинике… все плакали, кричали, а я ходила и говорила: «Успокойтесь, товарищи, всё будет хорошо». А сама… Сама-то...

Она замолчала. Василий вдруг улыбнулся — растерянной и тёплой улыбкой, как тогда, при первой встрече, над рассыпанными нотами.

— Именно так и надо! Раз ходила и говорила — значит, умеешь.

— Вася, — она подняла на него глаза. — Послушай меня. Ты ведь военный человек. Давал присягу. Если тебя заберут… на фронт... если вдруг… я отправлюсь за тобой. Куда угодно. Даже если меня не отпустят! Я фельдшер, я нужна буду везде. В любом госпитале, в любой санчасти. Я не останусь здесь. Ты слышишь?

Он нахмурился:

— Милая, да глупости это. А здесь кто будет лечить людей? В городе, в поликлинике. Думаешь, мир остановится, если я буду на фронте?

— Нет, — перебила она. — Ты не понимаешь. Я не просто так говорю. Я уже всё для себя решила. Ты знаешь меня и мой характер.

Василий ничего не ответил. Он смотрел на неё долго, и в его глазах боролись два человека: лейтенант, который привык отдавать приказы и требовать дисциплины, и просто молодой человек, который любил эту девушку и не хотел её терять. Наконец он тихо, почти шёпотом, сказал:

— Я не знаю, что будет дальше. И не могу обещать, что всё обязательно будет хорошо. Но я могу обещать другое. Я вернусь к тебе. Слышишь? Что бы ни случилось. Даже если будут воевать, я всё равно вернусь к тебе.

Вместо ответа, она сжала его руку ещё крепче и почувствовала, как горячие слёзы наконец-то прорываются наружу — не горькие, не отчаянные, а какие-то очищающие, словно летний дождь, который вдруг хлынул на пыльную землю. Она не вытирала их, позволяя течь по щекам.

С плаца донеслись резкие команды: «Училище! Становись!». Василий вздрогнул, обернулся на звук, потом снова посмотрел на Анну.

— Милая, мне пора. Я приду к тебе в общежитие, как только смогу!

Она кивнула. Он отпустил её руку — не сразу, а как-то неловко, словно разжимал пальцы через силу — и быстро зашагал к проходной. Анна смотрела ему вслед. Спина была прямая, шаг чёткий, но плечи чуть опущены, под тяжестью прошедшего разговора. Она понимала — он не хотел уходить.

У самых ворот Василий вдруг остановился. Постоял секунду, словно раздумывая, а потом резко повернулся и почти бегом вернулся к ней. Подошёл вплотную — так близко, что она почувствовала запах кожи его ремня и ещё какой-то, едва уловимый, запах керосина, въевшийся в гимнастёрку. Обхватил её лицо ладонями — грубовато, по-мужски — и поцеловал.

Анна замерла на секунду, а потом ответила ему — всем своим существом, каждой клеточкой, как будто этот поцелуй был единственным, что останется у них впереди.

— Я вернусь. Совсем скоро. Приду к тебе. Обещаю, — повторил он ей прямо в губы, даже не целуя, а выдыхая эти слова.

И ушёл. На этот раз — не оборачиваясь.

Анна ещё долго стояла у тополя. Ворота закрылись. Через некоторое время команды на плацу стихли. Она провела пальцами по губам и вдруг улыбнулась — не радостно, но светло. Он пообещал вернуться. Значит, вернётся. Она ему доверяла. А она... она обязательно его дождётся.

***

Воскресный день 22 июня 1941 года подходил к концу, но Чкаловское военное авиационное училище, как и тысячи других частей по всей стране, замерло в тревожном ожидании. В этот день вмиг исчезла воскресная ленца. Училище ожило — резко, сурово, и уже по-военному. Из репродукторов на столбах по всему городу всё ещё звучал голос Молотова, повторы заявления правительства передавали каждый час, и от этих повторений воздух становился плотнее. По коридорам училища бегали посыльные, в воздухе пахло нагретой пылью и порохом — хотя стрельбы не было, сам этот запах, казалось, разлился по плацу из-за непрерывного движения людей, машин, мотоциклов, снующих через открытые ворота.

Василий, вышедший с КПП сразу после того, как калитка лязгнула за его спиной, торопился к штабному корпусу. Команда «Училище, становись!» уже прозвучала, и его рота вот-вот должна была выстроиться на плацу, но перед этим следовало забежать в штаб — получить письменные распоряжения на вечернюю поверку и уточнить порядок действий подразделения в связи с введённым военным положением. Без этих бумаг он не имел права принимать строевой рапорт. Он почти бежал, хотя до крыльца было рукой подать. Вокруг сновали люди — офицеры в парадных мундирах, которых явно вызвали из увольнений, адъютанты без ремней, водители с непривычно бледными лицами. Штабной корпус гудел, как потревоженный улей.

У самого входа в здание, где на ступенях и у перил толпились командиры, Василий услышал резкий окрик:

— Дегтярёв!

Он обернулся. Из полумрака вестибюля вышел капитан Козырев, заместитель начальника училища по строевой части. Коренастый, с вечно красным лицом человека, чьё давление подскакивало от любого пустяка, а сегодня, должно быть, зашкаливало. Но Козырев был не из тех, кто паникует, — старый службист, прошедший финскую кампанию, он умел держать удар. Но сейчас в его глазах, обычно спокойных, застыла такая же тревога, как у всех.

Василий вытянулся, приложил руку к фуражке:

— Товарищ капитан, лейтенант Дегтярёв. Следую в штаб за письменными распоряжениями на вечернюю поверку и за уточнением порядка для моей роты согласно введённому положению.

Козырев на секунду замер, потом досадливо махнул рукой:

— Да какие, к чёрту, распоряжения?! Письменные? Ты посмотри вокруг, лейтенант! — Он обвёл рукой плац, где уже выстраивались подразделения. — Война началась. Не до бумажек сейчас. Ты строй своих курсантов. Сейчас. Живо. Всё остальное: бумаги, бюрократия вся — после вечерней поверки. Понял?

— Так точно, — ответил Василий, чувствуя, как внутри что-то ёкнуло — и от осознания серьёзности момента, и от резкости, с которой Козырев отмёл его попытку действовать по уставу.

— Тогда бегом, — уже спокойнее, почти устало добавил капитан. — Время — как пуля, Дегтярёв! Пуля.

— Есть! — козырнул Василий и, развернувшись, почти побежал к месту, где уже сбивались в неровные шеренги подразделения.

На плацу царил тот особый, напряжённый порядок, какой бывает при внезапном, внеплановом построении в канун первомайского парада: подтянутые фигуры, застывшие лица, — но команды звучали резче, а в воздухе вместо запаха цветов висела тревога. На плацу царил тот особый, напряжённый порядок, какой бывает внезапным построением в канун больших праздников — Первомая или годовщины Октября. Курсанты, выстроенные поротно, замерли в ожидании. Кто-то был при полной форме, кто-то — в гимнастёрках поверх нательного белья, но все стояли ровно, не шелохнувшись, хотя было заметно, как дрожат руки у самых молодых. Над головами, на флагштоке, колыхалось алое полотнище — знамя училища. Солнце, клонившееся к закату, подсвечивало его снизу, и казалось, что оно горит.

Василий, приняв рапорты от командиров взводов, занял своё место в строю. Рядом, застыв с каменными лицами, стояли курсанты Юхновский, Драбинко, Михей, Трубин и прочие. Никто не переглядывался, никто не перешёптывался. Михей побледнел так, что веснушки на его лице стали тёмными, как порох. Юхновский, напротив, словно окаменел — ни тени волнения, только желваки играли на скулах.

— Училище, смирно! — скомандовал дежурный офицер. Строй замер. По асфальту зацокали сапоги — на середину плаца вышел капитан Козырев. В руках у него была папка с бумагами, но он не раскрывал её, а просто стоял, глядя на сотни застывших перед ним курсантских лиц. В наступившей тишине было слышно, как где-то на вышке поскрипывает флюгер.

— Товарищи курсанты и командиры! — голос Козырева, обычно резкий и рубленый, сейчас звучал глухо и твёрдо. — Вам уже известно, что сегодня, двадцать второго июня, в четыре часа утра, без объявления войны, германские войска напали на нашу Родину. Приказом Народного комиссара обороны училище переводится на усиленный режим.

Он выдержал паузу, словно давая словам осесть в душах.

— Отменяются все увольнительные. Запрещается всякое передвижение без письменного разрешения командира части. Личному составу быть в полной боевой готовности. Технику, вооружение и имущество подготовить к эвакуации.

Никто не проронил ни слова. Курсанты стояли молча, и в этой тишине было больше напряжения, чем в любом крике. Кто-то из первокурсников, стоявших в задних рядах, судорожно сглотнул, и этот звук показался в тишине громче команды. Другие, наоборот, замерли, боясь шелохнуться, будто от этого зависела их жизнь. Козырев, закончив, резко повернулся и зашагал прочь, не дожидаясь ответа. Дежурный по училищу скомандовал:

— Вольно! Командирам подразделений — организовать ужин личного состава. Через два часа — вечерняя поверка.

Строй зашевелился. Курсанты заговорили — тихо, сбивчиво, но уже не тем испуганным шёпотом, что днём, а глухим гулом. Василий повёл свою роту в столовую.

Ужин в тот день был не таким, как всегда. Вместо обычной суеты, звона ложек и смеха — снова приглушённые голоса, редкие вздохи. Кормили пока по-довоенному — на складах ещё оставались запасы, и повара не успели ничего изменить. На ужин подали рассыпчатую гречневую кашу с тушёным мясом, от которой поднимался сытный, тяжёлый дух. К ней — по куску жареной рыбы с подрумяненной хрустящей корочкой, нарезанный толстыми ломтями белый хлеб, сливочное масло и компот из сухофруктов, в котором плавали разваренные яблоки и чернослив. Пахло свежим хлебом, мясом и едва уловимо рыбой — но без того кислого привкуса, что появится в столовой через несколько месяцев, когда война доберётся и до тылового довольствия.

Курсанты ели молча, сосредоточенно, но многие почти не чувствовали вкуса — мысли были не здесь. Кто-то так и не притронулся к рыбе, оставив её на тарелке, хотя до войны такого не позволял себе никто.

Ели быстро, без разговоров. Ложки звенели о края алюминиевых мисок, и этот звон, обычно весёлый и суетливый, сегодня казался погребальным. Трубин, сидевший напротив Василия, ковырял кашу и не поднимал глаз. Михей, с тёмными кругами под глазами, жевал механически, не чувствуя вкуса. Один Юхновский поглощал ужин с волчьим аппетитом — методично, как заведённый, словно набирался сил на месяц вперёд. Драбинко, отодвинув миску, разглядывал газету «Правда» за вчерашний день, которую кто-то оставил на подоконнике, но читать, кажется, не мог — взгляд его тёмных глаз бегал по строчкам, не задерживаясь.

Он смотрел на курсантов — на этих мальчишек, которых ещё утром гонял на занятиях по аэродинамике, — и думал о том, что теперь всё изменится. Для каждого из них. И что за этими стенами, за этим ещё мирным ужином, их ждёт совсем другая жизнь, к которой они, возможно, совсем не готовы.

Он заставил себя проглотить несколько ложек каши, запил чаем, сладким и обжигающе горячим, и, поднявшись, приказал:

— Дежурному по роте — собрать посуду. Через двадцать минут — построение в расположении. Вечерняя поверка. Вольно.

Курсанты зашевелились, загремели мисками, зашуршали гимнастёрками. Кто-то, проходя мимо, бросил на лейтенанта короткий взгляд — не вопрос, не мольбу, а что-то другое, чему Василий не сразу нашёл название. Потом понял: надежду. Они смотрели на него и верили, что он знает, что будет дальше. Хотя на самом деле он не знал ничего.

***

Очередная ночь прошла в тревожном полусне. Василий несколько раз просыпался от того, что кто-то ворочался на соседней койке, от приглушённых голосов в коридоре, от далёкого гула моторов на аэродроме — там, видимо, готовили машины к перелёту. Он лежал с открытыми глазами, глядя в побелённый потолок, и думал. О том, что услышал на плацу в тот первый день. О том, что сам чувствует. О том, как Анна смотрела на него у ворот — не прощаясь, а словно вбирая его в себя на будущее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

ШВАК: Шпитальный—Владимиров Авиационная Крупнокалиберная. Первая советская авиационная 20-мм пушка, принятая на вооружение в 1936 году. Её конструкция была создана на основе пулемёта того же названия

2

ШКАС: Шпитального—Комарицкого Авиационный Скорострельный. Первый в мире авиационный пулемёт специальной разработки, а не переделка станкового. Принят на вооружение в 1932 году, давал рекордную скорострельность 1800 выст./мин