Высота Мужества. 1942-й год

Владимир Караконстантин

Высота Мужества. 1942-й год

Памяти лейтенанта Василия Леонтьевича Дегтярёва (1915 — 1942) — лётчика-штурмовика, командира звена, человека несгибаемой воли и стального характера, не сломленного ни зенитным огнём, ни численным превосходством врага.

9-го июля 1942 года он принял свой последний бой — раненый, один против батальона, в горящем самолёте. Без надежды выжить, но с честью, которая не умирает. Он дрался до конца и последний патрон оставил себе. И на земле остался непобежденным.

Посвящается эта повесть и всем лётчикам боевой авиации, кто в самое суровое лето войны уходил в небо, чтобы изо всех сил громить немецко-фашистских захватчиков. Кто горел в подбитых машинах, кто не вышел из атаки, кто падал вместе с крылом, проявляя невероятное мужество, но не предал долга. А также всем, кто положил жизнь на алтарь Отечества в той великой и страшной войне. Цена Победы была безмерна. Она оплачена кровью, болью и миллионами оборванных судеб.

Их подвиг — в каждом освобождённом метре родной земли, в каждом спасённом городе, в каждом шаге к Победе.

Вечная память героям, павшим в боях за Родину. Вечная слава народу-победителю!

ЭПИГРАФ

Мы знаем, что ныне лежит на весах

И что совершается ныне.

Час мужества пробил на наших часах,

И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мёртвыми лечь,

Не горько остаться без крова...

Из стихотворения Анны Ахматовой «Мужество»

1942-й год

СЛОВО ОТ АВТОРА

Дорогие читатели!

Лейтенант Василий Леонтьевич Дегтярёв — это не плод воображения. Он жил, учился, летал, сражался и погиб за Родину. И за девятнадцать дней успел сделать то, что редко удаётся даже за годы войны.

Его имя выбито в списках потерь, его подвиг записан в наградных листах, пусть и с опозданием на полвека. Он — такой же реальный, как и тысячи других лётчиков, что не вернулись с задания в то страшное лето 1942 года.

Эта повесть — не документальное расследование, а художественное произведение, основанное на подлинных фактах: датах, местах боёв, названиях частей, обстоятельствах последнего вылета. Всё, что можно проверить по архивам, — проверено. Но диалоги, внутренние переживания героя, его разговоры с товарищами, бытовые детали — всё это домыслено автором. Потому что документы сохранили только цифры и сухие строки, а за ними стоял живой человек. И я попробовал его увидеть — не парадный портрет, а живого, со всем, что он чувствовал и пережил в те страшные дни.

Его сослуживцы, курсанты, командиры — не списаны с конкретных личностей, хотя многие имели реальные прототипы. Это собирательные образы тех, кто учил и учился, кто вылетал на боевые вылеты и не вернулся. Кто горел в кабине, но тянул до последнего. Кто, будучи подбитым, сажал машину на фюзеляж и выживал. Но кто-то — нет. Их имена разошлись по архивам, многие так и остались неизвестными. Но подвиг их — не забыт.

Я не ставил себе целью переписать историю или приписать лейтенанту Дегтярёву то, чего не было. Моя задача — напомнить: герои не рождаются героями. Ими становятся в одну секунду, когда понимают, что отступать некуда, когда выбирают смерть вместо плена, когда последний патрон оставляют для себя.

Эта книга — не учебник мужества. Это — разговор по душам. О тех, кто в самом пекле лета 1942-го поднимался в воздух, чтобы бить врага, и не всегда возвращался. О тех, чей подвиг не вмещается в параграфы и не требует громких слов.

Памяти лейтенанта Дегтярёва и всех лётчиков-штурмовиков, павших за Родину, а также тех, кто разделил с ними небо и судьбу, посвящается.

ВЫСОТА МУЖЕСТВА

ПРОЛОГ

В тот самый год, когда старая Имперская Россия, надорвавшись в великой войне, покатилась к своей заключительной черте, в Киевской губернии случилось событие, тогда ничем не примечательное, разве что для одной семьи. В селе Белогородка у служащего Леонтия Дегтярёва родился сын. Назвали мальчика Василием. Случилось это по старому стилю первого января, а по новому — четырнадцатого, в тот самый день, когда по всей России ещё только-только отшумели праздничные святки, и жизнь, казалось, замерла в ожидании: чего? Кто бы мог тогда ответить.

Шёл тысяча девятьсот пятнадцатый год. В мире бушевала Первая Мировая войны.

Мальчик, появившийся на свет в ту зиму, не мог знать, что его Родина — империя, простиравшаяся от Балтики до Тихого океана — доживает последние месяцы. Что уже через каких-то полгода начнётся Великое отступление, а потом и вовсе всё рухнет — армия, государство, привычный уклад, — и на обломках придётся строить новую жизнь, такое же новое государство и, главное, нового человека. Всё это случится позже. А пока родился обыкновенный крестьянский мальчик, каких по всей России рождались тогда десятки тысяч, — и ничем, казалось бы, не выделялся.

Но пройдёт время, и это имя — лейтенант Василий Дегтярёв — займёт своё место в череде тех, кого не забывают. Потому что есть судьбы, которые, едва успев разгореться, оставляют после себя свет на десятилетия вперёд. И есть люди, чей путь — пусть короткий, пусть вымощенный испытаниями — становится примером для тех, кто пойдёт следом. И если спросить, зачем вообще помнить тех, кто жил давно и, может быть, не совершил ничего необычного, ответ будет один: их жизнь — это фундамент, на котором стоит всё остальное.

Детство его прошло не в Киевской губернии — оттуда семья уехала, когда он был ещё совсем мал. Следующим городом стал Пятигорск, что у подножия Машука, где ветер гуляет по широким аллеям, где воздух прозрачен и чист, и где даже в самый пасмурный день над головой остаётся простор, в который хочется смотреть, запрокинув голову, забыв обо всём на свете.

Сейчас трудно сказать, когда именно он впервые загляделся в небо. Может быть, в отрочестве, когда мальчишкой бегал по окрестным холмам, собирая камни и пропадая в полях с утра до вечера. А может быть, чуть позже — в школе, куда ходил прилежно, не выделяясь, но и не отставая, из тех учеников, о которых учителя говорят «способный, но молчаливый».

В те годы он ещё не знал, что небо станет его судьбой. Он просто жил, как жили миллионы его сверстников: учился, помогал по дому, крепчал телом и духом в той суровой школе, какую дают предвоенное время и небогатая, работящая семья.

В пятнадцать лет он вступил в комсомол.

Это был 1930 год. Тогда это был не просто формальный шаг — за каждой комсомольской путёвкой, за каждой порученной работой стояла своя, особая романтика: строить, поднимать, побеждать. Советская страна, едва оправившись от разорений и потрясений Революции и Гражданской войны, набирала высоту, и воздух, которым она дышала, был воздухом великих строек, первых пятилеток, новых заводов и новых людей. Василий Дегтярёв, как и тысячи его ровесников, вдохнул этот воздух полной грудью. Комсомол стал для него не просто организацией, а настоящей школой ответственности и братства.

Позади остались годы учёбы. Впереди — работа. В середине тридцатых, когда страна уже вовсю индустриализировалась, а на горизонтах запада замаячили тревожные тени, Василий пошёл на рабфак. Рабочий факультет в Пятигорске — обычная для того времени ступень, дававшая возможность получить высшее образование тем, кто не закончил полную среднюю школу. Он учился, не покладая рук, постигал науки, которые должны были открыть ему путь в большую жизнь. Каким он видел свой путь тогда, в те годы? Скорее всего, обычным, земным. Взрослый человек, вставший на ноги, окончив рабфак в 1936-м, пошёл работать — слесарем на автобазу. Руки у него были умелые, зрение острое, характер твёрдый. И каждый день, проведённый у станка, каждый выточенный болт, каждая закрученная гайка приближали его к чему-то неведомому, о чём он, может быть, ещё не смел и мечтать.

Говорят, что быть слесарем — это чувствовать машину. Понимать, где скрытая поломка, где таится неисправность, которую не увидишь глазом, но можно угадать кончиками пальцев, приложив ухо к металлу, вслушиваясь в ровный или прерывистый гул работающего мотора. Слесарная хватка, умноженная на терпение, на привычку не бросать начатое на полпути, — эти навыки, наработанные на автобазе, позже, когда он поднимется в воздух, сыграют свою, вполне конкретную, роль. Потому что настоящий лётчик — это тоже слесарь, только его «станок» летает.

В тот же 1936-й год его призвали в Красную Армию.

Это была армия, которая ещё не знала всей тяжести будущих боёв, которая училась воевать по уставам, написанным в мирное время, но уже предчувствовавшая грозу. Технике — танка, самолётам, артиллерии — которые поступали в части непрерывным потоком, требовались грамотные, обученные кадры, способные освоить всё это железо, превратить в грозное оружие.

Дегтярёв попал в авиацию по распределению — в ту самую стихию, которая, вероятно, ещё с детства манила его к себе.

В ту пору Первое Чкаловское военное авиационное училище — расположенное в городе Чкалове, как с 1938 года именовался Оренбург в память о великом лётчике, трагически погибшем при испытании нового истребителя, — было одной из лучших кузниц лётных кадров страны. Сюда приезжали со всех концов Союза — вчерашние школьники, рабочие, колхозники, — и здесь их переплавляли в лётчиков.

Попасть в училище было непросто. Требовались не только отменное здоровье и отличная физическая подготовка, но и выдержка, хладнокровие, способность принимать решения в считанные секунды. Дегтярёв прошёл отбор — и теперь предстояло три года напряжённой учёбы, бесконечных экзаменов, теоретических курсов и практических полётов, в которых нарабатывалось то самое, невыразимое словами умение — чувствовать машину не как чужеродный предмет, а как естественное продолжение своей воли.

Занятия шли от темна до темна. Аэродинамика, устройство материальной части, метеорология, радиотехника, штурманская подготовка — мозг впитывал знания, а тело, молодое, крепкое, привыкало к перегрузкам, к высоте, к той особой, ни с чем не сравнимой свободе, которую даёт только полёт. Первые вылеты — на учебных машинах, с инструктором, потом — самостоятельные. Кружение над аэродромом, отработка пилотажа, взлёты, посадки — десятки, сотни раз, пока не доведёшь каждое движение до автоматизма.

Товарищи по курсу запомнили Дегтярёва как человека спокойного, даже немногословного, но не замкнутого. Он не стремился быть на виду, не лез в первые ряды, но, когда дело доходило до полётов, преображался. На земле — неторопливый, вдумчивый, он в воздухе становился собранным, точным, быстрым. Лётчики говорят: хороший пилот видит небо изнутри. Дегтярёв видел. И небо отвечало ему взаимностью.

Училище в ту пору было не просто учебным заведением — это был особый мир, со своим укладом, со своей философией. Здесь царил культ лётного мастерства, здесь воспитывали не просто налёт часов, а то самое, неуловимое качество, которое позже назовут «характером победителя». Каждый курсант знал: завтрашний бой выигрывается сегодня. В классе, на тренажёре, на лётном поле.

За три года учёбы Дегтярёв не просто освоил пилотирование — он впитал в себя саму атмосферу лётного братства. Здесь не было деления на «своих» и «чужих» — вся страна была своей, и каждый, кто поднимался в небо, защищал одно общее дело. Эту веру — не показную, не громкую, а глубоко личную, выстраданную на учебных полётах, на бессонных ночах перед экзаменами, на бесконечных построениях, — он пронёс через всю свою недолгую, но яркую жизнь.

В 1939-м году он окончил училище.

Позади остались три года, вместившие в себя целую жизнь. Позади — первые самостоятельные полёты, первые сданные зачёты, первые налётанные часы. В кармане — лётное удостоверение, на петлицах — кубики лейтенанта Красной Армии. Он был готов к службе, готов летать и защищать свою Родину.

Но на тот момент ему ещё не суждено было воевать.

Обычно лётчику, окончившему училище, предстояло одно из двух: либо распределение в строевую часть, где он мог бы совершенствовать своё мастерство в реальных условиях, либо назначение на должность лётчика-инструктора — остаться в училище, передавать накопленные знания новичкам, тем, кто только-только переступил порог авиации.

Дегтярёва оставили инструктором.

Это было не понижение, не ссылка, не наказание. Это было решение командования, продиктованное простой логикой: хороших лётчиков нужно беречь, их опыт — бесценен, и передать его молодёжи важнее, чем сразу бросить в бой. Мировая война, разгоравшиеся в Европе и дышащая в спину, требовала массовой подготовки кадров: стране нужны были тысячи и тысячи лётчиков, способных поднять в небо боевую машину и нанести удар по врагу. Инструктор — это не просто учитель. Это скульптор, который вытачивает из мальчишки крылатого воина.

И Дегтярёв остался. В том самом училище, которое только что закончил, он теперь сам стоял у доски, вёл курсантов в первый полёт, поправлял ошибки, показывал, как надо.

Можно себе представить, каких усилий это ему стоило. Наверное, внутри, где-то глубоко, жило желание летать самому, рисковать собой, а не учить рисковать других. Но он справлялся. Потому что понимал: его работа здесь — не менее важна, чем работа тех, кто уже сражается на фронтах испанской или финской войны. Он готовил резерв. Резерв, без которого победа невозможна.

День за днём, месяц за месяцем он водил курсантов в учебные полёты, отрабатывал с ними технику пилотирования, учил ориентироваться на местности, прицельно бомбить, вести воздушный бой — пусть пока и учебный. Многие из его учеников потом станут отличными лётчиками, некоторые — Героями Советского Союза. Некоторые не вернутся из боя. Но каждый из них, поднимаясь в небо, будет помнить уроки своего наставника — спокойного, требовательного, немногословного лейтенанта Дегтярёва, который, казалось, знал о самолётах всё.

Так прошёл не один месяц — почти год, с конца тридцать девятого до весны сорок первого. Дегтярёв учил. Самолёты, которые он осваивал ещё курсантом, сменялись новыми, более совершенными. В училище поступали боевые машины, и он — вместе со своими подопечными — переучивался на них, постигая все тонкости их устройства, все преимущества и недостатки, все боевые возможности.

Он часто смотрел на запад, туда, где по вечерам небо темнело быстрее, чем на востоке. Говорили — там неспокойно, там немцы. Но Дегтярёв смотрел не на политическую карту, он смотрел на небо. Оно было такое же, как над Чкаловым, над Пятигорском, над Белогородкой — бескрайнее, равнодушное к людским тревогам, но почему-то именно в ту весну оно казалось ему другим. Более плотным, что ли. Словно само затаилось перед тем, чему предстояло случиться.

Война ещё не пришла на нашу землю, но она уже дышала где-то за горизонтом, набирая силу, перекраивая границы, примеряясь к чужой территории. Дегтярёв не строил догадок. Он не был пророком. Но каждый день, садясь за штурвал, он чувствовал: время, отпущенное на учёбу, истекает. И когда час пробьёт — он должен быть готов. Не потому, что его кто-то заставит. А потому что по-другому он просто не умел.

Так лейтенант Дегтярёв жил в предвоенную весну. В его послужном списке ещё не было ни одного боевого вылета, ни одной сбитой цели, ни одной звезды на борту штурмовика. Были только курсанты, классы, аэродром, вечерние разборы полётов, проверенные до скрипа приборные доски и запах бензина, который уже не ощущался как запах — он стал частью его самого.

И пока впереди была только весна. Самая последняя мирная весна.

Часть первая

В учебном классе было душно, хоть форточки распахнули настежь. Жара стояла такая, что мел на доске высыхал быстрее, чем лейтенант Дегтярёв успевал закончить чертёж.

— ...подъёмная сила возникает из-за разности давлений над крылом и под крылом, — он обвёл дугу мелом, обернулся к аудитории. — Запомните: крыло работает не потому, что его обдувает ветром, а потому, что вы движетесь сквозь воздушную среду. Самолёт сам себе создаёт ветер. Понятно?

Класс, где лейтенант Дегтярёв вёл очередное занятие, находился на втором этаже старого учебного корпуса. Окна выходили на плац, за которым начиналось лётное поле; сейчас там, поднимая лёгкую позёмку, рулил на старт учебный УТ-2, его мотор то набирал обороты, то сбавлял, и ровный гул влетал в открытые створки вместе с нагретым, пропахшим бензином и пылью воздухом. Солнце било в окна, и от нагретых подоконников тянуло горячей краской. Курсанты сидели в одних гимнастёрках, рукава закатаны по локоть, пот блестел на висках. Кто-то лениво поводил карандашом, кто-то просто слушал, откинувшись на спинку стула. До конца сессии оставалась неделя, и мысли курсантов были уже не здесь — где-то на вокзалах, в тамбурах переполненных поездов, в деревнях с сенокосами и тихими вечерами без подъёмов и отбоев. Но даже сегодняшний воскресный день 22-го июня не был выходным: командование назначило дополнительные занятия, чтобы перед экзаменами успеть закрыть оставшиеся темы по аэродинамике и устройству матчасти.