Маятник Судьбы

Я знал несколько «страшных» рассказов, суть которых сводилась к тому, что в конце страшилки необходимо перейти на шепот, и внезапным для слушателей криком, озвучить концовку. Обычно слушатели непроизвольно вздрагивают, иногда даже вскрикивают. Рассказывать подобные истории я любил и умел. Пока мы шли по мрачному месту к заборчику, я начал очередную байку. С нами увязался самый младший по возрасту и маленький по росту Витя Шенягин, который сам решил всех напугать. Не дожидаясь финала моего рассказа, он внезапно, что есть мочи заорал. На моей голове красовалась настоящая солдатская пилотка – тогда для ребят моего возраста это был самый модный головной убор. Как и где мы их доставали – отдельный разговор. Никогда бы не подумал, что волосы обладают своими «мышцами», и когда человек пугается, способны поднять головной убор сантиметра на два. Но оказалось именно так.

Все рванули в сторону поселка, забора даже не заметили, просто перелетели. Только Шенягин преодолеть препятствие смог с большим трудом, порвав при этом одежду. Три километра вдоль железнодорожных путей пробежали со скоростью локомотива, и оказались на окраине поселка в безопасности,… а Виктора-то нет! Пошли назад, ему навстречу. Примерно на половине пути увидели «явление народу». Оно еле двигалось по шпалам в порванных штанишках, испуганное и зареванное. «Прежде, чем пугать других, не напугаться бы самому», – подумал я…

…Сидя в карцере и вспоминая эту детскую историю, почему-то пришло на ум странное совпадение. Следователь Костина тоже пугала нас огромными сроками и предлагала «пойти на сделку со следствием», чтобы его уменьшить. Пугала, пугала, а в итоге напугалась сама, когда нас полностью оправдал областной суд. Ведь она рисковала потерять все, в том числе и свободу. Но кто – то нажал на нужные кнопки, и следачка отделалась «легким испугом». Если так можно назвать загубленную карьеру. Она сдала экзамен на должность федерального судьи и вот-вот должна получить направление в одно из учреждений Фемиды. Однако развалившееся в областном суде «наше дело» не позволило этим планам осуществиться…

Атеизм, который нам прививали в школе, зачастую порождает вседозволенность, особенно тогда, когда «никто не видит, и никто не узнает». Прямо напротив нашего дома № 36 по улице Октябрьской находился искусственный пруд. Его в целях пожарной безопасности вырыли экскаватором рядом с детским садиком. Иногда мы в нем купались, несмотря на мутную воду. А зимой для нас это и каток и хоккейная площадка одновременно. Как-то летом я увидел на берегу водоема стаю воробьев, весело чирикающих и играющих между собой в густой и достаточно высокой траве. Всего около тридцати летающих озорников, впрочем, никому не мешающих. На улице лето, прекрасная солнечная погода, которая очевидно радовала не только людей.

А во мне проснулся охотничий азарт. Тихонько пробравшись под обрывом берега, я поднял попавший под руку камень и кинул его в самую середину воробьиной стаи. При этом явно допускал, что могу покалечить или даже убить одного, а то и двух летающих непосед. Странно, но в душе даже желал этого… Птички с шумом улетели, однако не все – один оказался подбитым. Он беспомощно бился на земле и не мог взлететь. Я подошел, взял его на руки и… заревел, видя результат своего неразумного поступка. В свои одиннадцать-двенадцать лет я никак не мог понять, почему и зачем искалечил живое существо, которое плохого мне ничего не сделало. Ведь я любил всех животных, ну, кроме змей, к которым всегда питал неприязнь и даже испытывал ужас при их виде. Серого подранка со слезами на глазах принес домой, положил перед ним хлеб и воду, надеясь что он выживет и я, таким образом, искуплю свою вину. Но к вечеру птичка умерла…

…Тогда я не задумывался о том, что зло причиненное другим рано или поздно возвращается «по закону бумеранга». И все про это вроде бы знают… Как правило, оно вспоминается тогда, когда сам начинаешь страдать от него или, когда есть время для размышлений, как в моем случае. Ведь вспомнил про этот постыдный для меня поступок не где-нибудь, а в карцере тюрьмы. И думается мне – это опять же не случайно. Словно кто-то Всевидящий и Всезнающий нравоучительно произнес:

–Говоришь, сидишь без вины и несправедливо, а вот к этому как относиться?

Невольно задумаешься, а может быть то, что со мной сейчас происходит и есть та самая Высшая справедливость?…

Почему-то всплыла в памяти именно здесь и первая настоящая физическая боль, которую пришлось испытать. Исполнилось мне тогда лет двенадцать – тринадцать, а может и меньше. Прямо напротив нашего дома, за дорогой и рядом с прудом, машинно-тракторная станция (МТС) строила для своих рабочих целый микрорайон двухэтажных кирпичных домиков, каждый на два подъезда, для двенадцати семей. По воскресеньям строители отдыхали, и для нас, подростков, недостроенные дома являлись своеобразным полигоном для детских шалостей. И в прятки там играли, и в войну – одни защищали «крепость», другие атаковали ее. Причем применяли как «огнестрельное» оружие, палившее звуками, издаваемыми губами, так и холодное – деревянные мечи. Вырабатывались определенные правила – убит, ранен или мимо. Конечно же, они частенько оказывались спорными, и доказывать свою правоту приходилось криком, в очень редких случаях перерождавшимся в драку.

Про редкость конфликтов среди близко знакомых пацанов я, конечно же, рассказал правду. Однако причиной их возникновения мог послужить настолько малый повод, что стыдно и вспоминать… Однажды в летние каникулы примерно в этот же описываемый период у меня, пацана претендующего на роль лидера «детской банды», произошел спор с одним из ее членов и моим ровесником Вовкой Сизовым. Предметом послужил возраст нашего одноклассника Владимира Озерова по кличке «Арбуз». Сизов утверждал:

–«Арбуз» родился в 1954году. Он старше нас почти на год.

Поскольку тот учился со мной в одном классе, я возразил:

–Не может этого быть, он наш погодок.

Кстати сказать, сам Озеров, довольно крепкий и высокий подросток стоял чуть в стороне с другими пацанами и наш спор не слышал. «Сизый» как-то вредненько ухмыльнулся и предложил:

–Давай спросим у самого «Арбуза» и если ты не прав, то…вызови его драться один на один.

–Согласен, – заявил я и направился в сторону Озерова. Мой оппонент засеменил следом.

– «Арбуз», ты с какого года? – бесцеремонно прозвучал вопрос.

– С пятьдесят четвертого, а что?– ответил ничего не подозревающий одноклассник.

–Тогда пошли, выйдем один на один, – резко заявил я, раздражаясь на себя, что так глупо проиграл спор.

Что интересно, человек, будучи выше меня почти на голову и вполне уверенный в своих силах даже спрашивать не стал о поводе, а кратко ответил:

–Давай!

Вся наша кампания, человек восемь-десять молча двинулась по улице Нерльской, где мы проводили большую часть свободного времени, в сторону лесной посадки вдоль железнодорожного полотна. Когда перешли «железку» и никого из посторонних за версту оказалось не видно, образовался стихийный круг болельщиков. Ставок на того или иного бойца тогда никто не делал. Малы еще были… Я и «Арбуз» стояли друг напротив друга, не решаясь ударить первым. Членам поселковой «банды» сие пассивное стояние не нравилось, и они всячески призывали нас начать битву. И вдруг она началась… Беспричинная, неистовая, с криками и обидами, когда удар соперника оказывался сильнее ожидаемого. Кто ударил первым, я не помню, но били мы друг другу кулаками по лицу со всей силой. И никто не падал, оба стояли на ногах. Когда устали, по обоюдному согласию взяли небольшой перерыв. Затем равный бой продолжился с новой силой. Выложившись до полного изнеможения, мы согласились на ничью… Никаких обид друг на друга, конечно же, не осталось.

Для подъема кирпичей на второй этаж недостроенных домов строители использовали электрический подъемник типа «Пионер». Представлял он из себя небольшую лебедку с небольшой металлической стрелой, через которую пропущен трос с крюком на конце, закрепленную на платформе. Устройство позволяло стрелу поворачивать влево и вправо. Один умелец, мой друг и погодок Колька Петухов, умудрился изготовить приспособление из проволоки для включения электродвигателя подъемника. Можно ухватиться за крюк на тросе и подняться прямо на второй этаж, а при обратном включении – вернуться на землю. Почти полет с помощью электрической тяги. Главное чтобы не сорваться вниз в свободное падение. Присутствовал еще Вовка Сизов, который и управлял включением и реверсом лебедки. Но что-то пошло не так в то время, когда я довольно быстро начал подниматься к небесам…

Подъемная машина вовремя не выключилась, тонкий трос оборвался и я стремительно, без парашюта, приземлился на кучу новых белых кирпичей. При этом непонятным образом левая рука оказалась под задним местом и приняла на себя всю силу удара. Неимоверная боль пронзила тело, а когда я посмотрел на свою конечность, увидел самый настоящий перелом. Рука выглядела неестественно кривой. Произошло сие событие около шестнадцати часов дня в воскресенье. Прибежал домой, мама сразу потащила меня в поселковую больницу, где трудился единственный хирург по фамилии Коломин. Странное совпадение, но именно в его дочку в школьные годы я оказался по-детски влюблен. Свой законный выходной врач проводил на рыбалке, значит, придется терпеть невероятную для ребенка боль до понедельника…

А родителям утром в пять часов необходимо идти на работу, на ткацкую фабрику в селе Кибердино, расположенном в двух-трех километрах от нашего дома. Весь вечер и ночь я просидел на кухне за обеденным столом при включенном свете и при этом тихо постанывал. Отец пытался спать, а мать каждый час вставала и проверяла мое самочувствие. А оно практически отсутствовало… Физическая боль реально сильная, казалось, что от руки она расползалась по всему телу, заполняла все его органы, включая голову, ни на минуту не давая возможности забыться. Шину наложить никто не догадался, хотя она могла бы облегчить страдания, и я терпел, как мог, что называется из последних сил. Впервые в жизни появилась спасительная мысль, что рано или поздно это все закончится…

Она, кстати, помогала мне и позже, к тому же неоднократно, когда становилось нестерпимо тяжело или больно. Практически не поспав, Юрий Логинович на работу все-таки ушел – в те времена нарушители трудовой дисциплины наказывались очень строго, а мать решилась на прогул. В восемь часов утра мы уже сидели в больнице, ждали, когда проспится мой несостоявшийся тесть. Он оказался высоким и широкоплечим мужчиной с доброй улыбкой, а белый халат добавлял ему доверия с моей стороны. Привязав за плечо полотенцем пострадавшую конечность к ручке двери медицинского кабинета, хирург неожиданно для меня с силой дернул за кисть. Что-то хрустнуло, боль пронзила насквозь все тело, но зато рука приобрела более естественный внешний вид. До сих пор помню, что при падении случился перелом лучевой кости руки. А ответ на вопрос – правой или левой память не сохранила. Доктор наложил временную шину и повел в рентгеновский кабинет – проверить результат своего труда. Однако он ему, видимо не понравился. Ничего не объясняя, доктор снял шину, и попросил опереться больной рукой о стол. Да даже не опереться, а просто положить ее под углом на стол и… конечность вновь стала совсем кривой со всеми сопутствующими ощущениями. Вторая попытка поставить кость на место оказалась более удачной. Наложили гипс, и целый месяц я гулял, как раненый боец, с подвешенной на бинтах рукой.

…Когда закончил описывать этот случай, задумался…. Мысль развивалась вслед за дальнейшими размышлениями о справедливости. Не той – субъективной, человеческой, а Высшей, порой для нас непонятной. Сделал когда – то больно другому, не возмущайся, когда и самому станет больно…Интересно воробушек, которому я умышленно сломал крыло, так же страдал или гораздо сильнее? Мелькнула догадка: может это наказание небес за загубленную птаху? Или за иконы, брошенные под гусеницы трактора? Или за какой-то другой неблаговидный поступок, который и в голову-то пока не приходит? Но ведь все люди, за редким исключением, совершают иногда явные нарушения десяти библейских заповедей. Получается, что человечество постоянно терпит наказание от Бога? И в чем тогда смысл, что он создал нас такими? Дал нам свободу выбора в поступках, а теперь наказывает? Уснул я на жестких деревянных нарах с мыслью, по-видимому, методом «кнута и пряника» Он делает нас лучше, спасает от самих себя…

…Однако наша детская банда не только хулиганила, а и занималась иногда общественно полезным трудом. В возрасте двенадцати-тринадцати лет в поселковой библиотеке, а посещал я ее регулярно, взял почитать книгу «Тимур и его команда» Аркадия Гайдара. Прочитал сам, дал почитать друзьям,…и решили мы продолжить инициативу главного героя. В команду вошли все самые близкие друзья – Мишка Снагин, Колька Петухов и мой брат Виктор. Само собой я во главе. Акции наметили с учетом времени года и наших детских возможностей. На дворе конец апреля, вот-вот наступит сезон массовой посадки картофеля. Ночью, чтобы тайное общество не оказалось раскрытым, вскопали своими лопатами землю на огородах пожилых людей. Правда, участки отобрали только те, что находились перед домом, а не за забором. Одна неблагодарная старенькая женщина, не поняв благородства нашего поступка, написала заявление поселковому участковому. Мол, «незнакомые граждане пытаются отнять у меня участок земли и уже вспахали его»… Тогда я впервые понял, что добро почти всегда наказуемо. Тимуровская команда прекратила существование…

И я, и все мои друзья любили животных, а лошадей так просто обожали. Прокатиться на спине одной из них являлось мечтой любого подростка. У меня появилась идея, естественно, ее озвучил всем бывшим «тимуровцам»:

– Пацаны, давайте на летние каникулы устроимся работать в колхоз на конюшню. И денег заработаем и на лошадях покатаемся досыта.

Замысел понравился, никому и в голову не пришло, что в таком возрасте на работу никто не возьмет. Однако выбрали колхоз поближе к поселку и явились к председателю. Его кабинет нам показался большим, а сам он очень важным. Дрожащим голосом я заявил:

–Дяденька председатель, возьмите нас на работу, на конюшню не пожалеете…

– Ну, взять вас официально я не могу, малы больно. Да и конюх у меня есть. Но я могу его попросить, чтобы разрешил вам помогать ему. Будет от вас польза, немного и денег дам. Приходите завтра часикам в восьми утра прямо на конюшню.

Большего-то нам и не надо. Еле дождались следующего утра. Прибежали минут за двадцать до назначенного времени, страсть как поработать хотели. Конюх дядя Вася, мужчина, лет шестидесяти с доброй улыбкой на лице выдал каждому из нас вилы и деревянные носилки, показал стойло, из которого мы должны вычистить конский навоз, скопившийся за зиму. Взялись за дело бойко, но часа через три силы кончились. Сидели на улице, грустили, глядя на лошадей, которые паслись поблизости на лугу…

Конюх понял наше состояние и предложил:

– Мальчишки, хотите для отдыха, вам разрешу на лошади верхом покататься?

Я с гордостью поглядел на друзей, мол, я вам говорил и солидно ответил за всех:

– Только вы уздечку сами оденьте как надо, чтобы управлять конем.

Дядя Вася привел пару самых тихих старых лошадей с прогнутыми от возраста спинами. Снарядил их, как мы просили, только без седел и подвел к телеге, стоящей на улице, чтобы мы могли взобраться на высоченное животное. Я и Колька Петухов уселись первыми, ногами обхватили теплые лошадиные бока. Закричали дружно:

–Но!

Команду сивки бурки выполнили и не спеша пошли, переваливаясь с боку на бок. Уздечек слушались, нужные повороты выполняли, но бежать галопом не хотели ни за какие коврижки. Да и не было у нас никаких заманчивых для добродушных животных «коврижек»… Накатавшись и попив водички с колодца, вновь принялись за тяжелую работу. Вилы втыкались в навоз уже неглубоко, а положить его на носилки становилось все сложнее.

Однако мы так легко не сдались, пришли и на другой день и на следующий. Среди небольшого табуна выделялась молодая, судя по бодрому шагу и внешнему виду лошадь черной масти. В очередной перерыв я спросил у конюха:

– Дядя Вася, а можно мне вон на той лошади прокатиться?

Конюх засмеялся и ответил:

– Вообще-то это конь, а не лошадь. И он не любит, чтобы на нем сидели. Сильно строптивый, может и скинуть с себя ездока, покалечить.

Мы продолжили трудиться. При этом внимательно осмотрели весь табун. Разницу между конем и лошадью поняли, как и то, что жеребец-то всего один. Конюх куда-то ушел, а мы сами одели на коня уздечку и подвели к телеге. Он-то, наверное, думал, что его запрягать хотят и не сопротивлялся, а когда я вскочил на спину, взбрыкнул. Сначала подпрыгивал задними ногами, пытаясь меня скинуть с себя. Затем метнулся вправо-влево, но я цепко держался ногами, опыта-то я уже набрался. Кстати сказать, седла на конюшне мы даже не видели. Поняв, что имеет дело с упрямым ездоком, конь рванул в галоп. Как я быстро летел по травяному полю, земля мелькала перед глазами, адреналин просто зашкаливал. Конь промчал не менее двух километров почти до леса и перешел на шаг.

По моей команде развернулся, я дернул уздечку на себя, требуя увеличения скорости, и мы поскакали обратно. У конюшни перед стоящей телегой виднелась не очень глубокая канава. Рядом стоял вернувшийся дядя Вася. На его глазах конь в прыжке перемахнул через яму и как вкопанный встал у телеги. Я по инерции чуть не перелетел через голову строптивца, но удержался и слез с него по своей инициативе. Впоследствии конюх еще несколько раз позволил мне прокатиться на сильном красавце. Удивительно, но тот меня слушался и выполнял все команды. Дядя Вася сказал:

– А ты молодец! Ты его объездил. Только председателю не говори, а то мне попадет.

В итоге покатались-то на славу, а очистить от навоза за целую неделю смогли лишь два стойла. На большее сил у нас не хватило, и мы…явились вновь к председателю за расчетом. Похвалил нас начальник за труд, а меня и за то, что смирил коня, дядя Вася все-таки проболтался, дал на прощание денег, но…их хватило только на конфеты…

Отец длительное время работал помощником мастера на кибердинской ткацкой фабрике в соседнем селе, мать Александра Яковлевна, там же – ткачихой. Чуть больше ста рублей в месяц получали они от государства, самого богатого, сильного и гуманного в мире. Что на эти деньжонки можно купить трем мальчишкам, которым хотелось и велосипед, каждому свой, и лыжи, и коньки… Одежду братья донашивали после меня, так как мне повезло родиться первым. Средний брат Виктор появился через три года, а Андрей – через целых восемь. Помню в магазин поселка Нерль, где мы проживали, привезли коньки на ботинках, моего размера. Мне стукнуло примерно тринадцать лет, столько же стоили и они – целых тринадцать советских рублей, и позволить мне такого подарка родители не могли. Но после того как я увидел подобное достижение цивилизации, кататься на валенках с коньками – снегурками на веревках, уже не мог. Мать, видя страдания старшего сына, сделала, как бы сегодня сказали коммерческое предложение. В летние каникулы по утрам я должен собирать пустые бутылки из-под водки и отдавать ей. Выручка целиком поступала в мой карман. Такой заключен устный договор…

И все лето, пока друзья еще все спали, в восемь часов утра я на велосипеде объезжал места, где обычно любили выпивать мужики из рабочего поселка. Мог встать и раньше, боясь, что другие охотники за пустыми бутылками лишат меня мечты, которая с каждым днем приобретала все более реальные контуры. Приезжал сначала в центр в поселковый парк: там под каждым кустиком, прямо на газоне иногда организовывалось застолье. Как радовала детский глаз лежащая в густой траве, еще покрытой утренней росой, эта зеленая или прозрачная тара! Затем – железнодорожный вокзал; там тоже что-то вроде парка, да и лавочки для людей, ожидающих поезда, зачастую использовались не только по прямому назначению. А домой возвращался по установившемуся маршруту, вдоль железнодорожных путей, по обе стороны которых находились лесные посадки, места, щедро пополнявшие мою добычу. Мамка договор соблюдала, и в моей импровизированной копилке появились настоящие советские деньги. Точно помню, не было в душе стремления накопить их больше стоимости заветных коньков на ботинках красного, любимого мною цвета. В общем, к осени мечта сбылась…

Возле леса, километрах в двух от поселка, еще летом я приметил овраг с водой. В самом селении пруды находились в нескольких местах. Однако мы почему – то любили кидать камни в первый лед, стараясь пробить его, и сильно повреждали ледяную гладь. Рано поутру, как только установился первый ледок, я один с новыми коньками рванул на овраг – испытать радость катания по нетронутому перволедью. С одной стороны оврага стоял густой смешанный лес, с другой – колхозное поле, за которым виден наш поселок. Я выписывал замысловатые круги все увереннее и увереннее, оставляя после себя резаный след, а душа ликовала. Лед слегка потрескивал и прогибался под весом тела, но страха провалиться в воду не ощущал. Сейчас мне совершенно очевидно, что именно так выглядит простое, настоящее счастье, а не куча денег в закромах! Второй вывод, сделанный мною много позже, конечно, весьма спорный – богатый человек счастливым быть не может априори, хотя бедному порой, кажется наоборот…

…С каким удовольствием испытал бы я подобное чувство сейчас, когда оказался, ограничен во всем, …даже в праве на передвижение! Когда каждый день начинается с тревоги, а заканчивается полной безнадегой. Но там свобода, а здесь – неволя. Ведь именно в отсутствии всех благ понимаешь, как мало порой надо человеку для ощущения счастья на душе… Порой из окна камеры увидишь дерево, даже не целиком, а какую-то его часть и испытываешь необъяснимую радость. Траву по дороге в баню хочется потрогать и погладить, посмотреть на цветы, ну, естественно, в летнее время года. А яркое солнце над головой не через решетку, а на фоне голубого неба? Кстати, в бане обливаясь горячей водой и смывая с себя накопившуюся грязь, тоже испытываешь «праздник на сердце»… Парилки, которую любят большинство мужиков, там, к сожалению нет. Однако «голь на выдумки хитра» – включаешь горячую воду во всех четырех форсунках на максимум и ждешь, пока моечное отделение наполнится паром. Ощущения непередаваемые…

А лыжи отец сыновьям всегда покупал сам, каждому свои, и никогда не ругался, когда мы их ломали, катаясь с крутых гор. А если и ругался, то не сильно. Да если честно и за какие-то более серьезные провинности очень редко наказывал. Лишь иногда, несмотря на его демократичность, я умудрялся добиться ремня. И каждый раз – за дело! Экзекуцию он проводил по следующей схеме: зажимал мою голову своими ногами и по голому месту, на котором сидят, прогуливался несколько раз кожаным ремнем. Порой оставались синяки, и сидеть после этого не совсем уютно. Но не помню случая, чтобы я обиделся на него – наверное, потому что все – таки осознавал справедливость и крайнюю необходимость такого метода воспитания. В книге Виктора Астафьева «Прокляты и убиты», имеется цитата: «Не за то отец сына бил, что он воровал, а за то, что попадался». Ирония судьбы заключается в том, что я и не воровал, а все равно «попался»…

…И как не хватает подобного ощущения там, в холодном каменном склепе! В смысле – чувства справедливости наших ограничений, навязываемых практически во всем. Ведь я и мои друзья точно знали, что мы невиновны в преступлениях, в которых нас обвиняли. При этом и мы же сами должны свою невиновность еще и доказывать, хотя по закону-то эта обязанность лежит на следствии… Впрочем существует русская пословица «Закон – что дышло: куда повернёшь, туда и вышло». Однажды пришедший в тюрьму батюшка из местного храма, на прием к которому я писал специальное заявление, убеждал меня:

– Ну и что, что вы невиновны в этих деяниях, значит, виновны в других. За них-то вас Бог и наказывает.

А ведь он может и прав, если глубоко задуматься…

Учеба в школе для меня особых сложностей не представляла, хотя определенное трудолюбие приходилось проявлять, особенно в старших классах. Я ежедневно, без давления со стороны родителей, учил уроки, если что-то не понимал с первого раза, перечитывал снова и снова, пока в голове все не вставало на свои места. А вот дружил не с теми, кто хорошо учился, а с ребятами бойкими или, как их еще называли, уличными хулиганами. Бывало, на каникулах возникнет вопрос, кто и как закончил год или четверть. Друзья начнут хвастать своими двойками и тройками, считая это какой- то лихостью, а я молчал. Мне «хвалиться» оказывалось нечем: в дневнике красовались одни четверки и пятерки… Правда, по поведению за четверть случался неуд, да и то не каждый раз.

Зато в школьных конфликтах между мальчишками я участвовал всегда или почти всегда, во всех драках и разборках, иногда даже в роли их зачинщика. Вообще физически, где то до четвертого класса средней школы рабочего поселка, где проживала наша семья, я считался одним из самых сильных. А вот после летних каникул, придя в школу в пятый класс, увидел, что все мальчишки вытянулись вверх и окрепли, а я как-то остался почти таким же. Однажды даже проиграл в небольшой потасовке парню, которого всегда до этого легко «ставил на место». Тут и взыграло мое самолюбие: каждое утро стал отжиматься от пола, заниматься гантелями, которые где-то нашел по случаю, подтягиваться на крепких сучках деревьев. В итоге статус-кво довольно быстро оказался восстановлен, а заодно, и по физкультуре в дневнике основной оценкой стали пятерки.