Из дикого леса дикая тварь

— Можно?

— Господин штабс-капитан, там с гномом каким-то разбираются… Сейчас выведут.

Я втянул воздух носом — и почуял запах камня и ржавчины. Надфиль! Тройка решала вопрос с моим знакомым Гансом Надельфайелем! И не ошибся — дверь отворилась и показался мой давешний сокамерник. Он выглядел помятым, на руках и ногах гнома позвякивали кандалы, но на лице застыло довольное выражение.

— О! — сказал он, увидев меня. — Прынц! Прынц, просись на Аляску, вместе поедем! И Кузя — тоже!

— Марш-марш! — ткнул его в спину конвойный.

Не то чтобы я мечтал о такой компании на дороге приключений, но эти двое, по крайней мере, были мне уже знакомы. И, несмотря на то, что гоблин пытался меня сожрать, а гном храпел как паровоз, они показались мне в целом ребятами не очень вредными. По крайней мере — не вреднее меня. Так что еще две гирьки на чашу весов с названием “Аляска” упали.

— Темнорецкий! Входите! —

— С богом, — хлопнул меня по спине Выготский.

Нет, все-таки интересно — чего он за меня так переживал?

Я шагнул внутрь кабинета и увидел большой стол, по центру которого сидел толстый мужик в черной мантии и дебильной судейской шапочке. По правую руку от него расположился лысый некто в сером стильном костюме, по левую — усатый взрослый дядька в такой же форме, как и у штабс-капитана Выготского.

— Арнель Белых Ялин Стах Темнорецкий, я полагаю? Здрасьте, — сказал судья.

— Забор покрасьте, — ответил я.

Нет, я понимаю, что выдал фигню. Но чего он? Вроде — судья, приличный человек! А — “здрасьте!” Не очень охеренно, вообще-то!

— Что-о-о?! — глаза судьи округилились, лысый пиджачник дернул головой, а опричник — тот аж крякнул от удивления.

— Sáborë! Cára i sa! — тут же выкрутился я.

Мы выкрутились. Мы с Мордуином. Типа я не грубил, а выразился по-эльфийски.

— Стойкость? Разожги костер? — удивился опричник, который, похоже, неплохо владел ламбе. — Что это значит?

— Как говорил товарищ Будда: «Стань сам себе светильник!»— я сделал небрежный жест рукой. — Самый близкий аналог этого фразеологизма в человеческой культуре.

— Что вы голову-то нам морочите?! — стукнул по столу ладонью судья Бышик. — Какой еще Будда? Какой забор? Причем тут костер вообще? По существу предъявленных вам обвинений сказать что-то можете?

— Требую выполнения пункта семь указа Его Величества Государя Всероссийского Иоанна Иоанновича №929 “О замене уголовного преследования для дворян и лиц к ним приравненных на поселение и службу в отдельных регионах Государства Российского”, — заявил я.

— Вот как! — Пиджачный представитель Сыскного приказа посмотрел на меня внимательно. — Это что же — вы признаете свою вину? Так получается?

— Нет, получается, что я нахожусь в добровольном изгнании. И считаю правильным воспользоваться предоставленной мне Его Величеством возможностью удалиться от родных лесов на как можно большее расстояние, дабы исполнить взятый на себя обет, — сообщил я.

Тройка переглянулась. Опричник — Волк-Ланевский — покачал головой:

— Не нравится мне все это… И держитесь вы странно. Я много общался с вашими соплеменниками — вы не похожи на них…

— Наверняка вы имеете в виду городских эльфов, коллега, — заметил лысый целовальник Стоцкий. — Уж поверьте мне, настоящие, я не побоюсь этого слова, ортодоксальные, лесные галадрим, скорее, сродни своим сибирским кузенам. Это — крепкие орешки, уж поверьте. Мне доводилось воевать рядом с Бригадой Эльфийских Стрелков на Балканах, я видел, на что они способны. Вы ведь были добровольцем, да, ваша светлость?

У меня закружилась голова, и я как будто сквозь пелену увидел где-то на краю сознания странную фантасмагорическую картину: пугающие фигуры, шествующие по небесам, знамена с Белой Дланью на опушке леса, безумно красивая смуглая девушка с растрепанными черными волосами и острыми ушками, которая напропалую целуется с каким-то серокожим громилой. И винтовка в моих руках, ствол которой раскалился от частого огня.

— Полесская сотня, господин Стоцкий, — откликнулся я. — Балканская кампания под началом арнеля Брегалада Ронья.

И заткнулся, пытаясь осознать все сказанное и привидившееся.

— Что ж… Применение магии в земщине — налицо, и преступление это тяжкое. Но вы ведь спасли детей, верно? — проговорил сыскарь.

— И угробил двух аристократов, — буркнул судья.

— Экспертиза показала, что они и так бы отдали Богу душу, Иван Степаныч, — закатил глаза Стоцкий. — Там были раны, несовместимые с жизнью. Слушайте, он же эльф, в конце концов. Лесной галадрим! Если мы упечем его в тюрьму или в шахты — Темнорецкий там загнется. Какая от этого будет польза Государству Российскому?

— В Поронайск его, — сказал Волк-Ланевский. — Тюленям хвосты крутить.

— Хотите в Поронайск? На Сахалин? — поинтересовался сыскарь. — Там в последние годы относительно нормально.

Он как будто играл тут первую скрипку. И как будто был на моей стороне.

— Хочу в лес, — сказал я. — Сахалин — остров, море — не моя стихия. Я — лесной житель…

— …из дикого леса дикая тварь, — буркнул судья Бышик. — У нас партия на Аляску формируется, вот и рассуждать нечего. Простой выбор: или уголовка за применение магии в земщине, или — Аляска, поселение на пять лет, с обязательным общественно-полезным трудоустройством! И статус ссыльного, это само собой.

— С возможностью досрочного прекращения поражения в правах... — подсказал Стоцкий.

— Он же нелюдь, — фыркнул Волк-Ланевский. — Много чести!

— Он — ветеран Балканской войны. И арнель. Принц! — парировал сыскарь.

— Принц вшивого хутора! — расхохотался опричник.

Судья меж тем подписал бумаги, поставил большую печать и дал на подпись членам тройки. Как только Волк-Ланевский поставил свою закорючку и я уверился, что дороги назад нет, моя натура не выдержала.

— Господин офицер, — сказал я глядя прямо в глаза опричнику. — У вас на носу кусочек дерьма!

Он ухватил себя за нос, покраснел, потом побледнел, вскочил и…

— Дорога на Аляску будет для тебя адом, нелюдь, — проговорил он сквозь зубы. — Это я тебе устрою.

4. АД НА КОЛЕСАХ

Понятия про ад у нас с Волк-Ланевским были, похоже, разные. По крайней мере, вагон-теплушка с зарешеченными окошечками, нарами вдоль стен, все той же парашей в углу и парой десятков товарищей по несчастью на преисподнюю никак не тянул.

Ну да, учитывая тот факт, что я имел все шансы ехать в чем-то вроде купешки (ибо — аристократ, хоть и ссыльный), такие условия могли бы меня огорчить.

Но — во-первых, меня покормили — навалили целую миску картошки с овощами и дали чуть ли не полкирпича черного хлеба — и только после этого отвели в вагон. Во-вторых, мне приходилось ночевать под дождем на лавочке в парке в Белостоке, в палатке с шестью пьяными албанцами в Черногории, на крыше у старой каминной трубы — в Питере… Ну и в «обезьяннике», да. По сравнению со всем этим теплушка, да еще и летом, да еще и с кормежкой — это слабо напоминало ад.

И ссыльных в вагоне разместили даже меньше, чем имелось нар. Так что — жить можно! Другой вопрос, что соседи у меня попались не самые гостеприимные.

— Ты будешь моей сучкой-на, — сказал зеленый сутулый урод с кривой рожей. — Будешь-ска подтирать мне задницу и приносить тапочки-врот. Эльфиечка!

И поманил меня пальцем:

— Цып-цып-цып!

Это был орк, самый натуральный. Он сидел на нарах слева о входа в вагон, и вокруг него столпились зеленокожие прихлебатели — снага. В сортах орков я вроде как разобрался: как оказалось, в здешних реалиях под орками подразумевали несколько совсем разных народов, которые напоминали друг друга только отдельными внешними признаками.

Например, Кузя из КПЗ — гоблин. Тот серокожий громила, который мне привиделся после вопроса о Бригаде Эльфийских Добровольцев, — черный урук. А эта зеленая шваль — снага. Ростом не уступают среднему человеку, крепкие, мосластые, агрессивные быдланы. Наверное, и среди них встречаются приличные люди, но конкретно эти выглядели не очень охеренно.

Может быть, имелись еще какие-то другие, неизвестные мне орки — всяко могло быть.

Справа от входа расположилась команда гномов, и, кстати, Надфиль там чувствовал себя как рыба в воде. Пятеро татуированных коренастых бородачей уже резались в нарды и говорили на резком, каркающем наречии, которое очень напоминало то ли немецкий, то ли датский язык с Земли. А может, и вовсе — идиш, Мелькор разберет: я ни того, ни другого, ни третьего языка не знаю. «Гитлер капут!» могу сказать.

— Да кам зо айн эльбишер вальдблондкётер! — сказал один из гномов и потом гавкнул в мою сторону: — Ваф-ваф!

— Йа-йа! Аха-ха-ха-ха! — подхватили остальные гномы.

Самоназвание гномов — кхазады. Это я вычислил, почитывая прессу в зале суда. Там оно как синоним употреблялось: гномы, кхазады. Очевидно, им я тоже не нравился.

Еще тут имелись люди-человеки. Четверо взрослых мужиков самого лихого вида, похожие то ли на контрабандистов, то ли на браконьеров. Не прям какие-то уркаганы, так — бывалые и накосячившие.

Свободными тут оказались нары только сразу напротив двери — это место, похоже, элитным не считалось, но мне было наплевать. Именно туда я должен был определить свою миску, кружку, ложку и другое немудрящее имущество, которое помещалось в самый обычный вещмешок-сидор.

— Suilad, ovredh! — я взмахнул рукой. — Приветствую уважаемое общество. Я — Стах Темнорецкий.

— Ты — эльфийская сучка-на, — сказал центровой орк.

Дверь вагона за моей спиной захлопнулась, и я услышал гогот конвоиров.

Видимо, заперев одного эльфийского принца вместе с толпой снага и группировкой гномов, Волк-Ланевский и рассчитывал устроить мне ад. Я не знаю, снимали ли здесь кино про «Хранителей» и знали ли такого персонажа как Роршах — не психиатра, а вроде как супергероя, но мне в голову сильно въелась одна из его фразочек.

— Это не меня заперли с вами, — доверительно сообщил я главному орку-снаге. — Это вас заперли со мной.

— А? — он открыл рот, и я увидел кривые гнилые зубы, и те самые, пресловутые орочьи клыки на нижней челюсти — не такие и большие, как в «Варкрафте» рисовали.

— Хер на! — жизнерадостно откликнулся я и мощным броском запустил в него кружкой.

Я и раньше здорово швырялся всем подряд, но теперь, кажется, превзошел самого себя! Металлическая посудина со свистом пересекла вагон и вошла орку ровно в пасть. Вот это — номер! Вот это — исполнил!

— Хра-а-а? Аф-ф-фы-а? — его глаза выпучились, пасть была широко раскрыта — закрыть ее мешала кружка.

И достать ее изо рта снага не мог — у кружки имелась ручка, которая явно мешала, упираясь в нёбо орку. Главарь, который не так давно обещал заставить меня подтирать ему задницу, теперь замер в совершенно беспомощном состоянии, с трудом втягивая воздух сморщенным носом и тщетно пытаясь освободить свой рот.

— Остроухое говно! — один из соплеменников нейтрализованного зеленокожего рванул в мою сторону.

У него были крепкие руки с давно нестриженными грязными ногтями, похожими на когти. Крепкий, жилистый — орк наверняка свалил бы меня с ног, если бы я позволил ему войти в клинч.

— Н-н-на! — в его сторону, раскрутившись и гудя со страшной силой полетела жестяная миска.

Удар кромки пришелся в кадык, и снага рухнул на пол, хрипя и схватившись за горло.

Я уже был тут как тут — поднял посудину с пола и смотрел на остальных орков. Они выглядели деморализованными — и это было странно. Восемь крепких ребят злодейского вида теперь смотрели на меня не как на жертву, а… Испуганно?

— Ваще-то, это не абы какой эльф, — сообщил Кузя из-под лавки. — Ваще-то, это целый арнель Болотных Ялин, очень свирепствованный и несъедобновый. У него железные пальцы идиота! Он попал сюда за двойное убийство, прикончил ажно одного мага-аристокарата и еще одного мага-аристократа. Всего, получается, двоих магов-аристократов! Выпил из них всю жизнь через трубочку, как сок из коробочки, и все потратил на девок!

— Жесть-на! — переглянулись снага. Кто-то из них засомневался: — А чего он тут? Если прынц?

— За буйство, — с важным видом пояснил гоблин и вылез из-под нар. — Он дерьмо на нос Волк-Ланевскому положил, ваще-то. Так и сказал, мол, кусок дерьма на носу. Ваще буйный! Глядите — у него антрекот… Артишок? Арте… Кароче-е-е браслет на руке, чтоб ваще не магичил! А если б магичил — он бы и из вас через трубочку жизнь выпил как нефиг делать. Скажите еще спасибо, что только швыряется! Он ваще дикий, из дикого леса, ходит где вздумается и гуляет сам по себе!

Последняя его фразочка показалась мне очень подозрительной, но мало ли — Киплинг и здесь жил-поживал? Кто знает? Или снова — наследие того самого таинственного пана-атамана.

— А че он сюда захотел-ять? Ваще ненормальный? — орки попятились, заметив мое приближение. — Мог бы, наверное, в купешке-на чай пить, из стаканов с подстаканниками-врот! Вот там бы ими и кидался-ска…

Я подошел к главарю снага, ухватился пальцами за краешек своей кружки — и выдернул ее из пасти орка. Как минимум один зуб при этом вылетел, и щеку я ему тоже раскровянил.

— Помоешь — вернешь, — мне было очень страшно, на самом деле.

Десять стремных типов — а я один! Кинься они все вместе — и конец мне. Что угодно со мной сделают! Но если уж корчишь из себя крутого перца — слабину давать никак нельзя. Поэтому я добавил:

— Кружки свои все дайте мне! Быстро, быстро!

И подбросил миску в воздух, заставив снага вздрогнуть.

— Всё, всё-на! Мы-врот ничего не имеем-на… Вот-ска кружки-на… — орки выглядели жалко.

Зачем посуда? Так мне нужны были метательные снаряды, в случае чего. Кроме снага, тут имелись еще и гномы, которые прекратили игру и с видимым удовольствием наблюдали за моими разборками с зеленокожими.

Надфиль, который сидел в компании своих соотечественников, показал мне большой палец. Он явно одобрял такое мое поведение — гномы орков не любили, похоже, сильнее чем эльфов.

— Имела жаба гадюку! — сказал один из кхазадов, а остальные заржали.

Им, видимо, в кайф было смотреть, как эльф устраивает разборки с орками.

— Я еду на Аляску, — сообщил я всем. — И очень хочу доехать тихо, мирно, без инцидентов. Но как-то не выходит. Я тут единственный эльф, и если вы хотите замочить меня толпой — у вас получится… Поэтому заявляю официально: больше миндальничать я не буду. Первый, кто проявит ко мне неуважение или поднимет на меня руку — жестоко пострадает. Gurth Huan an hû! А там — хоть трава не расти.

— Собаке — собачья смерть, — перевел один из людей мой месседж с ламбе. — Резкий ты, дядя эльф.

— Жить захочешь — не так раскорячишься! — усмехнулся я.

В «человеческом» углу раздался хохоток, мужики одобрительно загудели и пошли ко мне — знакомиться. Как оказалось, все они были родом с Петриковщины и на самом деле присели за браконьерство. Добывали в реке Птичь и окрестных лесах рыбу, дичь и другие лесные богатства незаконными способами, захаживали и в Хтонь в районе Ляскович — самым краешком. Добывали там ценные ингредиенты — какие-то мутировавшие ягодки, грибочки и тому подобное.

— Но там баба живет дикая… На обезьяну похожая. Очень до мужиков большая охотница! Никакие ингредиенты того не стоят, Стах! Точно тебе говорю, истинная правда! — сообщил мне Иваныч.

Они вообще друг друга звали только по отчествам: Иваныч, Саныч, Димыч, Васильич. Всем им было лет эдак сорок пять — пятьдесят, лица — обветренные, руки — мозолистые, внешность — самая что ни на есть белорусская.

— Какая баба? — удивился я.

— Известно какая — хтоническая! — со знанием дела сообщили дядьки.

Но мы не так чтобы очень подружились. У них была своя компания: мужики знали друг друга чуть ли не со школьной скамьи, проживали в одной деревне, и замели их тоже вместе. Что им какой-то ушастый «прынц»? Но Димыч пообещал: если гномы или орки ко мне полезут — они предупредят. Ну и попросил поддержки, если вдруг начнется какой-то беспредел в вагоне. До этого люди были в меньшинстве, а теперь, с приходом такого резкого меня и заключения между нами договора о ненападении, сложился некоторый паритет.

Спустя несколько минут я оказался предоставлен сам себе, и это меня полностью устраивало — информации для размышления более чем хватало!

***

Вагон мерно стучал колесами, я пялился в окно на хорошо знакомый мне по прошлой жизни прекрасный город Гомель — железнодорожный, промышленный, зеленый, с богатой историей и красивым настоящим. Здесь он выглядел несколько иначе, но знакомые моменты все-таки встречались: огромные желто-зеленые горы отходов Химзавода, золотые маковки церквей Никольского монастыря, плодовые сады у Мильчи…

Интересно было бы остановиться здесь и увидеть твердянский вариант моего любимого города собственными глазами! Но посмотреть мне удалось только на станцию Гомель-Нечетный, точнее — на отгороженный от посторонних глаз закуток. Сюда нам доставили обед: грузовой электрокар с кунгом и надписью «Земская милиция» поперек борта расположился неподалеку.

Гавкали собаки, на перроне стояли хмурые ребята в балаклавах и с автоматами, так что никто особенно не выеживался, все сидели на своих местах внутри вагона и подходили к дверям по одному, чтобы получить свою порцию.

— Кто у вас тут эльф? — спросил хмурый милиционер, заглядывая внутрь теплушки. — Отдельная пайка. Давай сюда миску, у тебя без мяса.

— Это почему? — удивился я, и осознал, что за все те без малого двое суток, что я тут нахожусь, мне никто мяса и не предложил.

— По кочану! — грубовато ответил служивый. — О тебе тут заботу вообще-то проявляют, а ты еще нос воротишь. Мне вообще пофиг. Могу и тебе котлету положить.

— Кладите, — я подумал, что лишние калории не помешают.

— Как знаешь… — он странно на меня покосился, и вдобавок к гречке и капусте в мою миску прилетела еще и котлета. — Творог положенный тебе выдавать? Или котлеты хватит?

— Конечно, не хватит! И творог давайте.

— А чай куда вам наливать? В ладошки? — удивился милиционер и посмотрел на стройный ряд орочьих кружек около моей кровати.

— Да-ять, га-а-спадин начальник, нам можно в ладошки! — закивали снага. — Нам-ска так удобнее-на! Быстрее остывает!

— Дикари какие-то… — закатил глаза страж порядка. — Вас не в ссылку надо отправлять, а обратно в детский садик, на перевоспитание!

Я забрал свою пайку, прошел к нарам и уселся.

Есть определенно хотелось. Запах творога — магазинного, в бумажной мокрой упаковке — мне нравился. Вызывал слюноотделение. Гречка, в принципе, тоже пахла и смотрелась неплохо. Тушеная капуста — так себе, но терпимо. Хлеб — снова черный, кирпичный — вообще никаких вопросов. Когда я сидел пятнадцать суток, знающие люди рекомендовали не есть черных хлеб, мол, — будет изжога, но от местного хлеба у местного эльфийского тела никаких неудобств не возникало.

А вот котлета вызывала вопросы. Я смотрел на нее, и к горлу подкатывал неприятный ком. Запах жареного фарша вызывал отторжение. Примерно так в прошлой жизни я смотрел на осьминогов в тарелке китайского супа, который мне предложили в ресторанчике «Юми» в Питере, — у них же присоски! Фу.

— Глупости какие! — сказал я, нарубал котлету на куски ложкой и — раз-раз-раз — запихал в рот, прожевал и проглотил.

А через секунду уже побежал к параше — меня вывернуло чуть ли не наизнанку, до желчи. Снаружи заорали:

— На стоянке пользоваться запрещено!!!

Но я ничего не мог с собой поделать.

— Эк его полощет! — поцокали языками мужики.

Деморализованные орки зашевелились в своем углу: они увидели мою слабину, но я зыркнул на них злобно, и снага подуспокоились.

— Дэн э́льбишен хунд зольс дох ра́йссен! А-ха-ха-ха-ха! — веселились вовсю гномы.

Надфиль не смеялся, но и сородичей своих никак не останавливал. Но я и не ждал от него такого благородства: Ганс мне ничем не был обязан.

Когда меня малость отпустило, я вернулся к своим нарам. Еда была на месте, и вода — тоже. Я решил, что обязательно съем все это, но несколько позже. Уселся на нары и стал попивать водичку, думая о насущном: мне определенно нужно было больше информации о том, кем я сейчас являюсь.

Эльф — это ладно. Но с эльфами тут все не совсем однозначно. Остроухие красавчики и красавицы, любители природы, вроде как — долгожители… Это относилось ко всем известным эльфийским народам.

Но! Имелись, например, эльдары — и это название в прессе часто использовали как синоним некоему «Авалону». Судя по идиоматическим выражениям «эльдарка гадит», «чопорные островитяне» и «империя, над которой никогда не заходит солнце» — здесь шла речь о чем-то вроде нашей Британии.

В России, где-то в районе Байкала, проживали сибирские эльфы — лаэгрим. Как я понял — свирепый народ, резкий, замкнутый и агрессивный. Они часто мелькали в контексте конфликтов с окрестными аристократами, а еще — когда материал в журнале или газете касался тех самых «эльфийских добровольцев». Это у местных был какой-то фетиш или типа того. Даже улицы и скверы в честь них называли! Наверное, реально крутые вояки?

Хотя в Бригаде Эльфийских Стрелков и я… То есть — Мордуин служил. Значит, и галадрим кусаться умели. Но о наших в основном шла речь, когда писали о всяких оленеводческих хозяйствах, программах по оздоровлению леса, а еще — о всяких творческих проектах. Среди нашего брата — городских галадрим — было много художников, музыкантов, архитекторов, артистов и всякой другой интеллигентной публики.

Имелись еще и уманьяр — эльфы американские, но о них я ничего конкретного не прочел. Жили себе в своих Америках и жили.

И вот, после сражения с котлетой, которое было мною позорно проиграно, у меня возник вопрос: это лично я — Стах Темнорецкий (в скобочках — Мордуин) — имею в анамнезе непереносимость мяса? Или это котлета такая хреновая? Или это конкретный вид мяса я есть не могу? Или все галадрим мяса не едят? А может, все эльфы — веганы?

— Кузя, — сказал я. — Кузя, иди сюда, вопрос есть.

— Котлету дашь доесть? — тут же спросил он. — Ваще-то, у тебя три куска осталось.

— Ешь, — сказал я. — Мне не пошло.

Гоблин тут же оказался рядом.

— Из тебя вышло, — кивнул он, шмыгнул носом и сделал движение рукой в сторону моей тарелки.

— Убью, — сказал я. — Только попробуй пальцами мне в еду залезть — сотру в порошок, ей-богу!

— Ты точно как пан-атаман… — Он даже уши опустил. — Все у тебя с выжопыванием, ничего ты по-простому не могёшь!

— Та-а-ак, я к тебе по другому вопросу, но, видимо, придется спросить: что за пан-атаман?

— Дык! Пан-атаман Бабай Сархан Хтонический! — выдал он.

— О, курва! — рассмеялся я. — Грициан Таврический, что ли?

— О! — поднял палец гоблин. — Он тоже так говорил. Это что — какой-то знаменитый хер?

— Довольно знаменитый, — кивнул я. — Похоже, ваш атаман — из наших, да?

Я имел в виду попаданцев, конечно.

— Из черных уруков он, а не из ваших, — фыркнул Кузя. — А ты — мадригал!

— Кто-о-о?

— Галоперидол! То есть… Гамадрил! Нет… Да! Гамадрил? — Кузя так сильно задумался, что от натуги сначала икнул, а потом — громко перднул. — Эльф ты, короче, лесной, европейского типа! Вот! Тебе мясо — низя! Так что давай котлетину!

Я ложкой достал оставшиеся в живых куски котлеты и переложил их в гоблинскую ладошку. Тот набил ими рот и заявил:

— Вы эти… Вальерьянцы! — как с котлетой во рту ему такое выговорить удалось — ума не приложу.

— Да ты задолбешь, гоблин! — возмутился я. — Это же невозможно слушать! Прав Надфиль — гидосный ты какой-то! Мне кажется — ты специально все это несешь, издеваешься надо мной!

— Нет! Я с открытой душой, ваще-то! Реально — мадригалы не едят мясо. Зато едят молоко там, рыбу, насекомых даже могут, и яйцы! Яйцы едят точно!

— Иди отсюда, Эру Илуватара заради, или я тебя изуродую! — простонал я. — Просто — вали куда-нибудь, ладно?

— Винегретцы! — просиял он. — Вы — винегретцы, потому что винегрет едите! А оливье — не едите, там колбаса!

И тут же отбежал в орочий угол. Там ему было комфортнее.

А я подумал, что из него, в принципе, можно потихоньку выуживать информацию. А еще — стоит подать весточку их пану-атаману, потому как он точно — попаданец, и, хоть и орк, может быть — адекватный человек и может как-то помочь если не обустроиться, то хотя бы врубиться в местную жизнь. Какой-нибудь краткий курс выживания для попаданца набросать или типа того…

Хотя, конечно, надеяться на такое изо всех сил я не собирался. Люди, они, как известно, говно на блюде. И, кажется, это утверждение справедливо для каждого из миров.

Которых внезапно оказалось больше, чем один.

5. ПОРЧЕНЫЙ ДАР

Мы стояли где-то в Липецкой области: поезд замер на каком-то разъезде, чтобы пропустить встречный супер-дупер важный состав.

По крыше вагона барабанил дождь, крупные его капли залетали в окно. Сквозь железнодорожные запахи железа, смазки и чего-то еще — технического, до меня донеслись ароматы хвойного леса. Уж не знаю, каким чудом и откуда ветер подхватил и принес сюда это великолепие, но у меня защемило на сердце.