ТИШИНА ПОСЛЕ УДАРА

«Сегодня я наконец-то докрутил у себя в голове. Свобода - это когда я могу не выбирать и ничего не рухнет. Свобода - это когда я делаю что-то, потому что хочу. И когда кто-то говорит:

- "Надень чёрный, тебе идёт".

Я могу улыбнуться и сказать.

- "Спасибо, но я решу сам".

Я больше не спрашиваю разрешения делать, так как я хочу.

Судьба - это не то, что случается со мной. Судьба - это то, что я решаю заметить. Судьба - это не тюрьма. Это карта, а направление и скорость движения я выбираю сам.

А удача? Удача - это когда я открываю глаза и вижу, что всё уже есть. Просто я раньше не замечал.

Я закрываю ежедневник. Кладу его на стопку. Прошел еще год, календарь показывает начало осени. Мой день рождения. Сегодня ко мне никто не пришёл. Я один. И впервые за долгое время я не чувствую пустоты. Я просто сижу, смотрю на чистую страницу открытого ежедневника и знаю, что я могу написать всё, что захочу.

Две тысячи двадцать шестой год. Сентябрь. Я беру ручку и пишу первую строчку.

«Я сижу в кресле. Передо мной на столе лежит стопка ежедневников...»

Рука замирает. Я смотрю на эти слова и понимаю, что они не начало, а продолжение. История уже написана. Я просто читаю её заново. Я закрываю дневник и смотрю в окно. В темноте за стеклом отражается мой собственный силуэт.

Снег не врёт

Метель налетела внезапно, завыла израненным зверем, пролетела по распадку и впилась в глаза ледяными когтями. Еще час назад, небо было ясным, но горизонт уже наливался свинцом, и в секунду, белая пелена встала на пути, выдувая ветром остатки тепла от тела, да так, что миг, и идущий по снегу человек перестал чувствовать руки. Скрипели сосны, раскачиваясь в такт ледяным порывам ветра, и убаюкивали, приглашая остановиться и замереть.

Он шел по тайге уже седьмой час, вышел с рассветом, стараясь пройти, за короткий зимний день, маршрут до старого зимовья. Дыхание сбилось, рюкзак оттягивал плечи, десять килограмм образцов, молоток да палатка, а казалось он несет на плечах целый мир. «Еще чуть, в зимовье отлежусь, а там и до базы недалеко, а послезавтра буду дома», - думал он, подгоняя себя.

Он знал маршрут, которым шел, он проходил его дважды за последние три года. Сначала шлихи и первая надежда на богатую жилу, потом били канавы. Он до последнего оттягивал выброску, вся партия уже вышла, он оставался до последнего и вот у него в рюкзаке подтверждение - он был прав.

А снег всё бил в лицо, забивая рот, борода стала седой от инея. Но он упрямо шел, механически переставляя лыжи. Хруст, толчок в спину, и он полетел лицом вперед, удар, в глазах поплыло. Сознание начало меркнуть, но в темнеющей пелене он увидел тень. Крупная, сгорбленная, с длинными ногами. Лось. Он стоял и смотрел. Потом очертания размылись, метель и удар сделали свое дело, снег и тишина укрыли человека пуховым одеялом. И последнее, что он услышал, был далекий собачий лай, резкий, но быстро затихший в метели.

Он очнулся резко, словно вынырнул из омута, в нос ударил запах, яркий, терпкий с горчинкой старого ольхового дыма и махорки. Сначала запах, потом он услышал рядом с собой дыхание - мерное сиплое и открыл глаза. Потемневший потолок из лиственничных жердей, пучки трав, он лежал на нарах укрытый тяжелой шкурой, а рядом потрескивала печь.

Он попытался вскочить, но голова взорвалась болью, укладывая его на нары.

- Лежи, - произнес голос, там не было команды, только спокойствие и забота.

Он повернул голову, напротив него, на низкой скамье, сидел человек. Его очертания скрывал полумрак и просторный мукукэ. Лицо темное, морщинистое, глаза узкие, почти щелки, но взгляд цепкий, пристальный и мудрый. В руках деревянная кружка, от которой поднимался пар.

- Где я? - хрипло спросил человек и облизал пересохшие губы.

- В балагане. Моем. Ты шел. Упал. Собака лаяла. Я тебя нашел.

- Как…

- Пурга выла. Я вышел, меня не трогает. Ты в снегу лежал, замерз почти. Но дышал. Я тебя поднял, да притащил.

- Сколько я… сколько был без сознания?

- День. Ночь. Утро теперь. На, пей, - тунгус протянул кружку. - Чай это, пей, голову лечит.

Человек взял протянутую кружку. Сделал глоток, сначала пошло тепло, потом горечь и легкое онемение по языку и глотке.

- Спасибо, - выдохнул он. - Я Иван, геолог из Красноярска.

- Муту, - коротко ответил старик. - Ты шел куда? Пурга, метель, ты как слепой…

- Домой. К зимовьюшке хотел дойти, отдохнул бы, да до базы. - осматривая балаган глазами, произнес Иван. - Рюкзак где?! Там образцы, доказательство! - воскликнул он и схватился за голову - виски прострелила боль.

- Че орешь? Там они. - Сказал Муту. - Под снегом, где и место им. Они подождут. А ты нет.

Иван собирался возразить, но перед глазами летали «мухи», мутило и слова застряли. Он упал на нары, мысли скакали как белка по ветвям. Полгода работы, координаты. Всё осталось в снегу, где-то там, может и сгинуло навсегда.

Муту молчал, подкинул дров в печь и сел на нары. Иван смотрел на него и проваливался в сон, не тревожный, а спокойный, мысли угасали и только дыхание Муку звучало в ушах, ровное, тяжелое, так могла дышать сама уснувшая земля этого места.

К вечеру следующего дня Иван смог сесть. Голова еще немного гудела, но боли не было, а ссадина на виске почти затянулась. Муку подал ему плошку с рыбой и несколько полосок вяленого мяса. Иван ел жадно, силы постепенно возвращались.

- Давно здесь живешь, отец, - спросил Иван, поблагодарив Муку за еду.

- Долго, -Муту смотрел на огонь. - Долгие зимы. Разные. Сытые - голодные. Мягкие - злые. Все мои. Все нужны.

- Нужны? - непонимающе посмотрел на него Иван.

- Земля спит. Земля отдыхает. Силу копит. Зима ведь не смерть. Зима - сон. Под снегом корни дышат, вода в реках течет подо льдом, рыба ходит. Зимы б не было, земля б иссохла, не родила.

Иван задумался. Слова Муту звучали странно, но в тоже время мудро.

- А человек? Зачем человеку зима? Холодно, темно… Человеку тоже необходимо останавливаться, выждать подо льдом?

Муту чуть приподнял бровь, взглянул на Ивана с удивлением.

- Задающий вопрос, уже знает половину ответа, - произнес Муту. - Ты и сам почти понял. Но так думать не привык. Спешите вы. Время торопите. Жить торопитесь.

- Это да, привык я делать все быстро, - усмехнулся Иван. - Все куда-то бегу, сроки, планы, отчетность…

- Быстро это хорошо, когда дело идет, - Ответил Муту. - А если нет? Если упал, голову ударил? Тогда что?

- Тогда…не знаю. Раньше бы я взбесился, попытался встать и идти дальше. - задумчиво проговорил Иван.

- И что бы вышло? - Муту смотрел на Ивана с хитрым прищуром.

Иван промолчал, понимая, что спорить тут не о чем. Он бы не дошел, да он и так уже замерзал. Если б не случай, если б Муту не нашел его в снегу.

- Я бы погиб, уснул в снегу, - признал Иван.

- Вот, - Рассмеялся Муту. - А ты не погиб. Муту нашел тебя. Потому, что ты остановился.

Муту замолчал, достал кисет с табаком, набил трубку. Раскурив трубку и выдохнув ароматный дым, он сказал:

- Корни неба не видят, но дерево держат.

Он взял пучок сухой полыни и бросил в печь. Горький дым заполнил балаган.

- Ты слышишь, как земля дышит под снегом? - спросил он у Ивана, глядя тому в глаза.

Иван прислушался. Ветер за стеной, треск поленьев. И за этим, на грани чувств, ему послышалось что-то глубокое.

- Отдыхай, - сказал Муту. - Я устал. Завтра поговорим.

Утро было ясным, мороз отступил. Снег блестел на солнце, рассыпанными бриллиантами и искрился так, что резало глаза. Иван вышел наружу и вдохнул, свежий морозный воздух полной грудью. Метель стихла и небо было глубоким, таким каким Иван его раньше не видел или не замечал.

Муту сидел у входа на деревянной колоде и курил трубку.

- Хорошо, - произнес Иван, садясь рядом. - Красиво.

- Хорошо, - кивнул Муту. - Видишь, как снег укрыл все? Ни следов, ни грязи. Чисто.

- Мне нужно идти, - сказал Иван. - Вертолет уже должен был прилететь, меня потеряли.

- Не прилетел, - спокойно ответил Муту. - Я слушаю небо, птиц, ветер. Вертолета нет. Пурга у них. Есть время у тебя.

- Время на что?

Муту выбил трубку и посмотрел на Ивана.

- Время для времени. Когда ты последний раз останавливался и замирал? - спросил он.

Иван открыл рот, но слова застыли на языке. Он все время спешил, боясь не успеть. Бежал и бежал. Даже во сне.

- Не помню, - произнес он. В его голосе проскользнуло удивление, смешанное с грустью.

- Снег не врёт, - сказал Муту. - Он видит, как ты идешь. По следу видно, торопишься ты или идешь в своем ритме. Твой след рванный. Как у зайца. Ты от кого-то убегаешь? Догоняешь? Кого? Снег не знает.

Он замолчал, поднялся.

- Лыжи делать будем.

Муту выбрал сухую лиственницу, показал, как держать скобель. Иван поставил лезвие, и стружка полетела, тонкая, светлая, пахнущая смолой и морозом. Он строгал не думая, руки двигались сами, вспоминая то, чего он никогда не знал. К вечеру лыжи были готовы - грубые, тяжёлые, но крепкие.

- Завтра пойдешь. Пора тебе, - сказал Муту. - Горы те видишь? - указал рукой на гольцы.

Иван кивнул.

- Люди твои там. Два дня идти тебе. Еды дам, на три. Дойдешь, - смотря на горы, сказал Муту. - А мне зиму доживать. Весну встречать.

Иван стоял, глядя вдаль.

- Муту, а где твоя собака? - спросил он.

- Три зимы уж, как сторожит пастбища предков, - просто ответил Муту.

Утром они простились молча. Иван хотел спросить, увидит ли он его еще, но промолчал. Муту вложил ему в руку сложенный вчетверо, перетянутый жилами, лист бумаги.

- Откроешь потом, - сказал он Ивану. - Иди.

Иван дошел до гольца за два дня, как и сказал старик. Вертолет уже пришел и ждал его. Пилот и механик выйдя из вагончика кинулись к нему.

- Живой! Думали всё…Пурга была жуткая. Где был?

- В гостях, - усмехнулся Иван.

В кабине, когда вертолет оторвался от земли, он развернул листок. На бумаге карандашом было выведено: «Земля, укрытая снегом, по весне вдвое родит. Ты научился ждать - теперь учись видеть».

В начале лета он вернулся. Нашел балаган по приметам, что запомнил, выходя на голец. Балаган был давно заброшен, всюду зияли дыры, от печи остался только ржавый остов, нары поросли травой и мхом. Иван подошел к крыльцу, заглянул внутрь, чуть постоял, вспоминая хозяина.

Солнце уже пошло на закат, было еще светло, Иван уселся на колоду, где когда-то сидел Муту. Достал кисет с табаком. Забил трубку. Выпустил ароматный дым и подняв голову, взглянул в небо. Над перевалом кружил одинокий ворон, провожающий солнце.

Крупье

Les jeux sont faits!

Жан-Поль Сартр

Шарик срывается с ладони крупье и мчится по деревянному ободу, как миллионы раз до этого, он стучит по латунным перегородкам и замирает в ячейке. Зеленое сукно стола расчерчено цифрами, под сукном плотное дерево пало санто и сандала, этот убаюкивающий и чарующий аромат дерева смешивается с тяжелым духом меди, из которой сделаны ножки этого стола. На полу охристо-багряный ковер, он будто пропитан кровью или завален листвой осенних деревьев, цвет глубокий, насыщенный, но при этом, в полумраке казино почти незаметен. А под ковром, пустота и земля, земля и корни.

Над сукном стола, моя рука. В руке шарик, цвета слоновой кости, который через мгновение сорвется с ладони и поскачет в поисках нового дома, делая круг за кругом по ободу рулетки. Меня зовут Яма, и я крупье этого стола.

В зале царит полумрак. Лампы висят над столом так низко, что их свет, как бы ярок он не был, не может разогнать тьму что окружает коконом этот стол. От ламп исходит сияние и мягкое тепло. Воздух плотный, в нем смешались ароматы дорогих духов, благовоний, пота и перегара. Кажется, я стою за этим столом вечность. Беспристрастность, элегантная и строгая рубашка с запонками. Я поправляю рукав, жду пока игроки расставят шишки.

- Ставки сделаны, ставок больше нет. - Произношу я и игра начинается.

Стол всегда полон, игроки приходят и уходят из-за стола. Они входят в этот зал через массивные двери с бронзовыми ручками. Двери раскрываются бесшумно, но все же, я слышу их скрип. Многие игроки приходят постоянно. Игра стала смыслом, стала самой жизнью.

Тяжелые шаги и за стол садится пьяный мужчина в дорогом пальто. Он садится справа и ставит на «счастливое» число. Быстро проигрывает и глухо матерясь уходит.

И снова шаги, на этот раз легкие, почти невесомые, стук каблуков тонет в высоком ворсе ковра. Женщина, молодая, от нее пахнет жасмином и ладаном, строгое черное платье. Она ставит на красное, крестится перед броском и так каждый раз, когда она делает ставку.

Иногда приходят пары, на их лицах усталость, они устали друг от друга. На нем нелепый костюм со свадьбы, на ней платье «на выход». У каждого по одной серой фишке, такой же невзрачной, как и они сами. Они садятся по разные стороны стола, делают ставки, не смотря партнеру в глаза пока шарик не останавливается, во взгляде скользит горечь и тихое злорадство, что другой тоже проиграл. Они всегда уходят вместе, держась за руки, но я вижу, что его плечи опущены, а она смотрит прямо перед собой. Но все же, чаще, сюда приходят поодиночке.

Первый игрок, что сел за стол сегодня. Тот с блокнотом, он частый гость. Приходит всегда в одно и то же время, через двадцать минут после открытия, когда в зале еще пусто. Он любит играть в одиночестве. Снимает пальто, аккуратно вешает его на спинку стула, достает свой блокнот и кладет его перед собой. Ручка в дрожащих пальцах, дата, время и вот первая ставка.

Я принимаю ставку, запускаю шарик. Он внимательно смотрит куда тот падает. Записывает: «13 черное, 7 красное, 22 черное». Потом перечеркивает последнюю цифру, пишет сверху «0». Считает. Расставляет фишки согласно плану. Он ставит на сектор 19-36, на чёт, на третью дюжину. Добавляет на 13. Потом убирает ее. И снова возвращает.

Колесо крутится, его пальцы дрожат, лицо бледнеет. Дрожь прекращается, как вращение колеса рулетки. Шарик замирает на 7 красном. Он выиграл, ставка на дюжину сыграла. Он светится от осознания, но его лицо мрачнеет, когда он пересчитывает фишки, которые забрал у казино, и пишет: «7 выигрыш, система работает, а я не верил». И ставит вдвое больше на те же поля. Шарик делает круг, 1 красное. Он проигрывает почти всё, он смотрит на пустое поле перед собой, переворачивает страницу и пишет. Почерк становится мельче, неразборчивее, я усмехаюсь, система дала сбой.

Через тридцать пять минут он встает, одевает на ссутулившиеся плечи пальто, убирает блокнот во внутренний карман и уходит разорённым.

Второй игрок появляется, когда зал уже начинает заполняться. В её руках темно-синий бархатный мешочек. Что там, я не знаю. Но держит она его бережно, будто боясь уронить. Она одета элегантно и даже очень. Оранжевый шарф, красное, шелковое платье в пол и золотые серьги, которые раскачиваются при каждом шаге пока она идет к столу. Усевшись на высокий стул, она кладет мешочек по правую руку от себя, пропускает круг, что-то тихонько бормоча себе под нос. И на второй круг ставит на 26 черное, всегда ставит на 26. Ее фишки красные, крупные, она кладет их так, чтоб было видно, всегда в центр ячейки. Она не смотрит на колесо, она смотрит на мешочек и если выпадает 26 она не забирает выигрыш сразу, она берет в правую руку мешочек, а левой рукой фишки. Когда она проигрывает, она замирает и закрывает глаза, складывает руки в молитвенном жесте и шепчет. Однажды, она проиграла двадцать семь раз подряд и осталась без фишек, ушла опустошенной, но через некоторое время она пришла снова. И вновь поставила на 26 черное.

Третий игрок появился, когда игра перевалила за полночь. Воздух уже был тяжел от густого табачного дыма и гомона голосов. Он не садится за стол, он опирается на него руками и впивается ненавидящим взглядом в колесо. Он ставит на все номера кроме одного. Закрывает почти все поле. Кроме 34 красное.

Шарик идет. А я смотрю и вижу, как он не следит за шариком, он вперил взгляд полный надежды в 34 красное. Он ждет, как зверь. Шарик замедляется кренится в сторону 34 его пальцы начинают сжиматься в кулаки, доли секунды и шарик падает в 6 черное. Он смотрит на пустую ячейку, потом на кучу фишек, что я сметаю в сторону дома и смеется, зло, заразно. Он ставит снова и снова на весь стол, кроме 34 красное. И снова ждет. Порой он выигрывает и сидит до утра, делая ставку за ставкой. И только когда я произношу: «Игра окончена», он встает и выходит из-за стола, небрежно бросая на стол одну фишку на «чай».

Я беспристрастно наблюдаю, делая свою работу, мои руки автоматически сгребают фишки проигравших и выдают фишки тем, кто выиграл. Глаза проверяют поле на ставки, и я помню каждую, что поставили на кон. Я знаю сколько выдать, даже не думая о кратности, не считая, это уже часть меня, тело делает свое дела. А я наблюдаю.

Пока игроки спорят с числами и с богами, я краем глаза замечаю движение в самом дальнем углу, туда, где свет почти не падает. Там сидит девочка. Я не вижу лица, в полумраке только очертания плеч и тонких рук. Он выходит на свет, розовый бант и воздушное розовое платье, под левой рукой плюшевый мишка, а в ее правой руке серебряная монетка. Она подкидывает ее, и монетка, зависнув над зеленью сукна, падает точно на зеро. Шарик описывает последний круг, замирает, словно колеблется, выбирая между красным и чёрным, и падает в зеро. Я замираю на мгновение. Игроки ахают. Ей выплачивают тридцать пять к одному. Она забирает фишки, идёт к стойке с мороженым покупает пломбир в рожке и не оглядываясь выходит прочь из зала.

Я смотрю ей вслед. Она не понимала сути этой игры. Она сделала то, что не умеют другие, она приняла выигрыш как подарок, а не как долг. Её присутствие было чистым, без корысти, и это оказалось единственным что колесо не смогло превратить в цепь. Для нее игра закончилась.

Но на её место уже садится новый игрок. Новое лицо, мятый галстук со слегка пожеванным концом. Я снова беру шарик в руку. Он ставит три фишки на черное. Вариативность ставок почти бесконечна. Чёт или нечет, дюжина или цвет. Кто-то ставит на дату рождения или на дату смерти любимой кошки. Но это имеет значение до момента, когда я произношу - «ставки сделаны, ставок больше нет». Шарик соскальзывает с моей ладони и с этого мига ничто в этом мире не может изменить его траекторию. Даже я.

Этот костяной белый шарик, который мчится сквозь тридцать семь миров бытия, а я думаю о том, что видел за эти годы. Победителей, которые становились рабами своей удачи. Проигравших, которые находили покой только на дне отчаянья и замирали камнем. Я видел, как люди меняют костюмы, веры, имена, но колесо остаётся тем же. Потому что оно не крутится только внутри них. В их привязанности к исходу. Красное или чёрное, богатство или нищета, победа или поражение - это просто чередование цветов на одном и том же круге. Мне всё равно, чем они заполняют свою пустоту. Я крупье.

Я бросаю этот шарик день за днём, год за годом, многие тысячи лет, что прошли с первого слова. Я никогда не буду игроком. Я не буду судьей. Я только наблюдаю, как фишки летят на стол и уходят со стола. Я стою за этим столом и принимаю ставки вашей жизни. Я не зло, не суд - я покой.

И если ты сейчас сидишь напротив меня, если ты читаешь это между двумя ставками, я скажу тебе. Я видел тысячи лиц, тысячи формул, слышал тысячи молитв. Я знаю, все вы ищете одно и то же - гарантию, что следующий круг будет последним. Но я не даю гарантий. Есть только момент выбора, пока шарик еще у меня в руке, а ты ещё не сделал выбор.

Возможно, ты проиграешь. Возможно, ты выиграешь. Но когда ты поймёшь, что ставка не имеют значения, ты станешь свободным. Не от игры, а от иллюзии, что игра - это всё. Я вращаю колесо.

Ставки сделаны, ставок больше нет.

Когда засмеется осень

Она пришла на рассвете. С первыми лучами солнца, что упали на пол сквозь оконное стекло. Она ворвалась в дом как хозяйка, а не гостья, громко хлопнув дверью и начала наводить порядок, дождавшись, когда август, румяный и душный уберется восвояси.

Прошло очередное лето. Лето с его суетой, с его цветущими травами и одуряющим жаром, когда воздух танцует на пыльных дорогах, наконец-то ушло за горизонт, оставив после себя последние дозревающие плоды на грядках и в теплицах, отдав бразды правления миром, без оглядки, без сожаления.

Воздух стал прозрачным, словно родниковой, студёной водой омыло небосвод, и осталась только тонкая, звенящая тишина. В осеннем воздухе еще теплилась память о лете, и она была, как угли, что покрылись патиной пепла, а тихий перезвон цикад и тяжелое марево августа, смыло прохладным, ночным дождем.

Небо на востоке еще переливалось розовыми тонами, солнце уже вставало над верхушками деревьев. Его лучи грели, разливая по небу расплавленный янтарь, но уже не обжигали лицо и не приходилось прикрывать ладонью глаза глядя вдаль.

Он сидел на завалинке, дыша прохладным, утренним воздухом, в котором витали ароматы скошенных луговых трав и прелой листвы. Ночью не удалось уснуть. Бессонница - старая подруга, опять заставляла тревожиться и ворочаться с бока на бок. К тому же под вечер еще заломило кости, а ночью, под стук капель по оконному стеклу, защемило сердце.

Деревня еще спала, но уже просыпалась, сбрасывая сонное оцепенение. Только-только загорланили петухи, где-то вдалеке хрипло зашелся лаем пес, да замычали коровы, которых повели на утреннюю дойку.

Ему захотелось пройтись, он вышел за калитку, прошел вдоль по улице и сам не заметив того вышел в поле. Трава под ногами была влажной от росы, она оставляла на старых, стоптанных кирзачах мокрые разводы. Тропинка вилась между заготовленными на зиму стогами, что собрали и сложили сохнуть. В утреннем свете они казались курганами, в которых спят могучие воины из детских сказок и хранятся несметные сокровища. От налетевшего ветерка, пахнуло медом и немного пылью.

За спиной раздался смех, звонкий, переливчатый. Он пронесся над полем, метнулся к лесу и растворился в небе. С деревьев, в небо, пронзительно вереща и часто взмахивая крыльями, взвились мелкие птахи. Беспокойно зашелестели желтеющие, еще вчера бывшие зелеными, кроны берез, заскрипели стволы и водопадом понеслись к земле, сорванные, узорные, листья.

Он оглянулся, не спешно, не испугавшись. Дыхание еще утром хриплое и тяжелое, стало легким и глубоким, а черты лица, казалось, изменились, будто он стал моложе на тридцать лет. Этот смех, он помнил его и знал. Так смеялась она. Искренне, честно, любя. Ее смех… Разливался по полю, играл, перескакивая с цветка на цветок, в нем была надежда и любовь - та, что делает любую боль слаще меда. Но за спиной никого не было.

Смех раздался вновь, казалось, он звучал повсюду, разносясь надтреснутым набатом, что выбивал на колокольне, горящего храма, искусный звонарь. Этот смех, этот звук заставил трепетать что - то внутри него, как струны души. Те, что были туго натянуты на старой скрипке, что давно покоилась на чердаке. И вот её нашли и взявшись за колки настроили. Струны запели на высокой, почти истеричной ноте и в своем диссонансе сломали гармонию оркестра своей печалью. Его печалью.

Порыв ветра, как галантный кавалер, закружил, как даму в пышном кринолине, листья в танце, разворошил стога и бросил их, словно перчатку дуэлянта в лицо, заставив на миг прикрыть глаза. И ветер стих, удовлетворённый сатисфакцией, и воцарилась такая тишина, что было слышно, как опадают на землю, оставшиеся без движущей их воли, листья.

Он открыл глаза и сделал шаг, ноги вели его вперед. Тропинка под ногами исчезла, земля под ногами стала каменистой и твердой. Сухой ровный жар исходил от окружающих его камней. Все вокруг изменилось, потемнело, пространство уплотнилось и стало другим. Вокруг была ночь, в синеве ее парили незнакомые, крупные звезды, похожие на капли расплавленного серебра. Они медленно мерцали, будто пульсируя в каком-то первобытном, медленном ритме. И вплетаясь в пульс звезд, недалеко горел огонь костра. Небольшой, удивительно яркий, его пламя, казалось, не движется, но при этом оно трепетало и отбрасывало теплые отсветы на хаос этого каменного поля.

Человек присел у костра и протянул руки к пламени, оно прильнуло к его ладоням на миг, словно здороваясь со старым другом, и одарило его колючим, сухим теплом. И его наполнило кипучей, но спокойной силой. Его кости перестали ныть, пламя будто снимало с них многолетнюю корку времени, которая наросла за годы бессонных ночей, за годы потерь и невысказанных слов. Камни вокруг костра хранили жар, и понемногу отдавали обратно и от этого тепло было глубоким и каким-то честным.