Разорванная судьба

Я отставил стакан, положил ладонь на подлокотник.

– Это не про меня, – сказал я. – Я не романтик. Я беру то, что хочу.

Томас ударил ладонью по столу. Не сильно. Но звук был резким.

– Ты перегибаешь.

– Это не твоё дело.

Он смотрел на меня жёстко. Долго. Потом сказал тише:

– Ты становишься тем, кого сам ненавидел.

Я не отвёл взгляд.

– Своим дядей, – добавил он. – Тем самым ублюдком, который сломал тебе жизнь.

Слова легли тяжело.

Я медленно вдохнул, снова взял стакан, сделал глоток. Виски жгло горло, но это было привычно.

– Я давно стал им, – ответил я спокойно.

Томас откинулся на спинку кресла, провёл рукой по лицу. Злость в нём спала, осталась усталость.

– Просто… – он задержался. – Не обижай её.

Я ничего не сказал.

Мы сидели молча. В комнате было тихо. За дверью доносились шаги Норы, звук посуды. Обычная жизнь. Чужая.

В голове снова всплыл её взгляд. Прямой. Упрямый. Не сломанный до конца. Он цеплялся, не отпускал, будил ощущение, которое я предпочёл бы не трогать.

Я поставил стакан на стол и поднялся.

– Мне пора.

– Уже? – спросил Томас.

– Да.

Я вышел, не прощаясь, спустился по ступеням, сел в машину.

– Домой, – сказал я.

Дверь захлопнулась. Машина тронулась.

Я смотрел вперёд и думал только об одном: она подпишет.

Дом встретил тишиной. Я вошёл, снял пальто, бросил его на спинку кресла и прошёл в гостиную. Она сидела там же, за столом. Прямая. Неподвижная. Перед ней лежали бумаги и конверт. Она не подняла на меня взгляд, даже когда я остановился совсем рядом.

– Не подписала, – сказал я.

Ответа не было.

Даже дыхание не сбилось.

Я смотрел на её профиль. На напряжённую линию челюсти. На пальцы, сцепленные так сильно, что костяшки побелели. Она держалась не из упрямства. Из последнего остатка контроля.

– Пошли, – продолжил я. – Покажу тебе твою комнату.

Я сделал короткий жест рукой в сторону лестницы, словно всё уже было решено.

– Месяц будешь жить здесь. Потом можешь валить на все четыре стороны.

Она подняла глаза медленно, как будто это движение требовало усилия.

В них не было злости. Не было вызова. Только пустота и что-то глубже – усталое, изломанное, почти выжженное. Она усмехнулась коротко, сухо, без намёка на улыбку.

– У меня нет выхода, – сказала она. – Ни в одном из вариантов.

Она поднялась из-за стола. Не резко. Спокойно. Не отводя от меня взгляда, словно боялась, что если отвернётся, я сделаю шаг.

– Какие у меня гарантии, – продолжила она тише, – что ты меня отпустишь?

Она задержала дыхание, собираясь с силами.

– И что ты не будешь… – голос сорвался, она сглотнула, – не будешь меня насиловать.

Слово прозвучало глухо. Тяжело. Оно повисло между нами, и я видел, как ей самой пришлось заставить себя произнести его вслух.

Я сделал шаг ближе.

– Для этого и контракт, – сказал я сразу. – Ты сама будешь делать то, что я хочу. Эту грань мне переходить не нужно.

Её плечи напряглись. Спина выпрямилась ещё сильнее, словно она готовилась к удару.

– Я держу слово, – добавил я. – Если я сказал, что через месяц ты свободна – так и будет.

Она глубоко вдохнула и выпрямилась окончательно, собирая последние силы.

– А если я не хочу спать с тобой? – голос стал резче. – Я даже имени твоего не знаю.

Я оказался рядом мгновенно.

Прижал её к столу корпусом. Не больно. Не резко. Плотно. Так, чтобы она почувствовала вес. Давление. Разницу между нами.

Она резко вдохнула. Ладони упёрлись в край стола. Плечи напряглись, но она не закричала. Не попыталась ударить. Просто замерла.

Я наклонился к её лицу, почти касаясь губами.

– Захочешь, – сказал я тихо. – А если бы была внимательнее, то увидела бы, что моё имя стоит в контракте.

Она моргнула. Часто. Сбивчиво. Я видел, как в голове что-то щёлкнуло, и мир для неё перестроился.

Я смотрел на неё в упор.

– Конрад Блэкрейн, – сказал я. – И я удивлён, что ты обо мне не слышала.

Я пожирал её взглядом. Не тело – реакцию. То, как она держится. То, как не ломается сразу.

– Я… – выдохнула она. – Я месяц в Чикаго.

Она отвела взгляд на секунду, потом снова посмотрела на меня.

– Всё, что меня интересовало – работа. И как выжить.

Слова легли между нами тяжело.

Я смотрел на неё и понимал – она не такая, как остальные. Не та, что ищет лёгкий путь. Она выживала. Работала. Держалась. Но до грязи не опускалась. Это не было жалостью. Это был факт. И он ничего не менял.

Я отступил резко. Давление исчезло.

– Утром подпись должна стоять, – сказал я. – Пошли.

Я повернулся к лестнице и уже сделал шаг, прежде чем добавить:

– Твои вещи завтра доставят сюда. Все.

Она моргнула, словно не сразу поняла смысл слов.

– Мои вещи?.. – вырвалось у неё. – Откуда ты…

– Я знаю о тебе всё, – перебил я. – Где ты живёшь. С кем общаешься.

Кровь отхлынула от её лица. Губы побледнели.

Я посмотрел ей в глаза и сказал ровно: