Пульс живой тьмы

Оглядываюсь по сторонам, оцениваю хижину, расстояние до двери, всё, что может дать хоть малейший шанс. Мысль постепенно собирается в одно решение, ночью попробовать сбежать, добраться первой, предупредить, чтобы Асфир был готов встретить их. Но как это сделать...

— Даже не думай о побеге. Ты не сможешь от меня сбежать.

— Тебе не жаль людей Асфира? Тебе правда всё равно, что с ними будет? Я понимаю правителя, понимаю, почему он может так решить — из-за ресурсов, из-за силы, но ты ты... бы хотел, чтобы на твой город кто-то напал, чтобы умирали твои люди, твои близкие... чтобы всё, что у тебя есть, просто уничтожили?

Слова звучат жалко. Я это понимаю. Мне плевать, что он подумает и как это выглядит. Решит, что я умоляю или пытаюсь переубедить — пусть. Вариантов не осталось. Если есть хоть малейший шанс его зацепить, заставить притормозить — я буду за него держаться. Даже если со стороны это кажется слабостью. Даже если это бессмысленно.

— Неужели вы настолько жестоки, что вам не жаль... людей?

Смотрю в упор, до боли вглядываюсь в его лицо. Странно, но этот липкий ужас, который до этого буквально вжимал меня в землю, вдруг отступил. Вместо него в груди начала ворочаться злая, горячая тяжесть. То ли дело в его спокойном тоне, то ли в этой невыносимой, какой-то будничной вежливости... Не знаю. Но от того, как мирно он со мной разговаривает, во мне что-то окончательно лопнуло. Страх просто сгорел, а на его месте осталась только эта бешеная, отчаянная злость.

Пауза тянется, и по тому, как он смотрит, становится ясно, ни одно моё слово не задело его, не заставило усомниться.

— Завтра ты услышишь решение правителя, — говорит он, — как только мы доберёмся до центра Некгара...

Да что же они все за люди такие, почему нельзя просто жить спокойно, без этого постоянного желания забрать, отнять, доказать силу. Почему всё держится на страхе и выгоде, на соглашениях, которые стоят ровно до первого нарушения, и почему выбор всегда сводится к одному и тому же.

— Ложись спать, — говорит он, не повышая голоса, — выдвигаемся рано.

Кровать у стены одна, мысль о том, что другого варианта здесь нет, давит сразу.

Он усмехается, уже поняв, о чём я думаю.

— Не волнуйся, я лягу на полу.

К этому я не была готова. Я ждала боли, насилия, всего самого худшего, а вместо этого он просто накормил меня и сказал, что ляжет на полу. Даже не воспользовавшись ситуацией. Я ложусь, не сводя с него глаз, слежу, как он достаёт из угла ткань, разворачивает её на полу и устраивается там.

Сон не приходит, сколько бы ни закрывались глаза, тело лежит неподвижно, но это лишь видимость, внутри слишком много мыслей, чтобы отключиться. Всё снова и снова возвращается к одному, к двери, к расстоянию до неё, к тому, как выбраться, поймать момент, когда он уснёт.

Очаг догорает, брёвна тихо трескаются, свет становится мягче. Каждый раз, когда веки приподнимаются или тело едва шевелится, он уже открывает глаза, смотрит, слышит каждое движение и не даёт ни одного шанса. Почему он не спит, почему слышит каждое движение, даже самое лёгкое, едва заметное, стоит только чуть сдвинуться, и он уже реагирует. Неужели он так и будет следить всю ночь, не давая ни одного момента. Мысли о побеге снова упираются в одно и то же — в него.

Тело начинает сдавать. Усталость за день накрывает сильнее, веки тяжелеют, мысли путаются, и в какой-то момент сопротивляться уже не получается.

Голос Азара вырывает меня из сна так резко, что в висках начинает нудно стучать. Приходится подниматься сразу. Тело кажется чужим, налитым свинцом, и остатки усталости тянутся в каждой мышце, я словно и не спала вовсе. Выбора нет. Еда снова передо мной — холодная, безвкусная, как мокрый картон, — но я ем, через силу заталкивая в себя каждый кусок.

Мы снова оказываемся на этих тварях. Зверь под нами резко уходит вперёд, остальные следом. Я снова в кольце его рук, которые удерживают меня по обе стороны, а потом одна рука опять ложится на талию, притягивает ближе.

Удивительно, но в этот раз я не каменею. Тело больше не взрывается паникой, оно просто отмечает этот контакт как что-то привычное, почти скучное. Я даже не пытаюсь отстраниться. Просто сижу, глядя на мелькающие мимо кусты, и чувствую его тепло спиной, как что-то совершенно обыденное. Мои плечи больше не жмутся к ушам, и в этой новой тишине внутри я ловлю себя на мысли, что теперь могу рассмотреть дорогу, а не только свои дрожащие пальцы.

Деревья тянутся выше, плотные, тёмные, сквозь листву местами пробивается свет, ложится холодными оттенками, уходит в фиолетовый, касается земли, травы, странных цветов, которые не похожи на привычные. В этом есть что-то чужое, но завораживающее. Всё вокруг уже не кажется мёртвым, просто другим, со своей красотой, которую не хочется признавать, но не замечать не получается.

— Что это за зверь?

— Бурут.

— Он выглядит... ужасающе.

— Эти звери намного миролюбивее, чем те, кто на них ездит.

Я молчу. Он сидит сзади, не делает лишних движений и не лезет ко мне. Из-за этого тело само начинает отпускать. Я перестаю ждать удара.

Зверь под нами несётся дальше, не сбавляя хода. Расстояние до города тает, а вместе с ним уходит и время, остаётся всё меньше до того момента, когда придётся стоять перед их правителем и услышать его решение, чем ближе этот момент, тем яснее становится, что вариантов почти нет. Я уже не имею для них ценности, соглашение нарушено, повод есть.

Плечи невольно каменеют, пальцы впиваются в ладони, а дыхание становится рваным и громким. Слишком ясно, что со мной могут сделать всё что угодно. И этот страх уже давно перестал быть только моим — он расползается дальше, к Асфиру, к брату, ко всем, кто остался там.

Рывки подо мной остаются тяжёлыми, но его руки становятся крепче, притягивают ближе. Голос звучит прямо у уха, мягче, чем раньше.

— Тебе холодно?

Так неожиданно, что я спотыкаюсь на полувздохе. На секунду всё переклинивает. Этот мягкий тон никак не вяжется с тем, кто везёт меня в плен. Я замираю, глядя в пустоту перед собой. Нелепое желание оправдаться или спрятаться исчезает. Отвечаю сразу, без фильтров. Сил на ложь или маски просто не осталось.

— Нет... мне страшно.

Он не отвечает, только короткий выдох за спиной. Слов здесь не будет. Он не может забрать этот страх и не может изменить то, что ждёт впереди.

Руки снова сжимаются крепче, в этом есть что-то, почти неуловимое, поддержка. Неужели он правда пытается удержать меня не только физически, а как-то дать силы, не дать сломаться.

Впереди постепенно меняется линия горизонта, сперва появляются тёмные формы на фоне неба, острые, вытянутые вверх. Затем они становятся чётче, выше, уже можно различить очертания башен, узких, уходящих в небо. Между которыми мелькают огни, как дыхание чего-то живого внизу.

Некгар.

Теперь это уже не просто город, это место, откуда, возможно, я уже не выберусь никогда.

Глава 4

Буруты переходят на тяжёлый, размеренный ход. Всё вокруг собирается в цельную картину, не обрывками, как с высоты, а прямо перед глазами. Некгар ощущается иначе, не как далёкая угроза, а как живое место со своим ритмом, в котором всё кажется выстроенным, привычным для тех, кто здесь живёт.

Дома поднимаются по обе стороны, тёмные, с узкими окнами, из которых льётся мягкий свет. Улицы уходят вперёд, по ним двигаются люди. В их движениях нет суеты, и стоит нам появиться, как это меняется, внимание сразу собирается на мне. Они оборачиваются, и это ощущается физически, с немым вопросом, который висит в воздухе, кто-то подходит ближе. В этом не просто интерес, в этом удивление, потому что я для них чужая, слишком заметная.

Как только внимание смещается на Азара, люди отступают, освобождая дорогу. Это происходит без слов, и становится ясно, какое место он здесь занимает.

Свет в городе странный, он уходит в холодные оттенки, переливается фиолетовым, ложится на камень, на стены, делает всё вокруг немного нереальным.

Мы продвигаемся дальше. Впереди поднимаются стены — массивные, почти чёрные. Тяжёлые ворота раскрываются, пропуская нас внутрь. За ними пространство становится шире, шум улиц глохнет. Отсюда уже виден дворец. Он стоит отдельно, выше всех строений. Острые линии и шпили уходят в небо. Это здание давит одним своим присутствием. Оно забирает всё внимание.

Буруты проходят, движение замирает. Азар спрыгивает и помогает мне слезть, как только ноги касаются земли, приходит ощущение — я здесь, внутри Некгара, и пути назад больше нет.

Дворец тянет к себе, давит одним своим видом. В груди становится тесно, но я не даю страху взять верх. Не позволяю себе сломаться. Выпрямляюсь, заставляю себя собраться. В этот момент ладонь ложится на спину, толкая вперёд.

— Не делай глупостей... так будет проще.

Замираю на долю секунды, в его голосе нет привычного давления. Это сбивает сильнее любого приказа.

Мы идём к дворцу. Чем ближе он, тем сильнее наваливается эта громадина. У входа застыла стража. Тёмные линии на коже уходят под воротники — кажется, там, в тени одежды, они становятся гуще. Внимание охраны липнет ко мне, оценивает. Но я не замедляю шаг. Держу голову прямо.

Азар следит за каждым моим движением. Я чувствую, как он сканирует мою походку. Он видит, что я не сдаюсь, иду с прямой спиной и поднятой головой.

Стража расступается, открывая путь. Холл высокий, тёмный, с холодным оттенком, в который вплетается мягкий фиолетовый свет. Он ложится на камень, на пол, и всё вокруг выглядит строгим, но в этой строгости есть своя красота.

Ладонь касается спины, направляя дальше. Впереди вытягивается коридор, высокий, уходящий вглубь. В конце уже видны массивные двери, тёмные, с глубокими линиями, вытянутыми вверх, словно вырезанными в камне. Перед ними стоит стража, которая склоняет головы перед Азаром.

— Правитель уже ждёт.

Двери начинают открываться, медленно расходясь в стороны. Я выпрямляясь ещё сильнее, поднимая голову выше. В переди огромный зал, тёмный камень, колонны, уходящие вверх, холодный свет. Hа возвышении сидит мужчина, широкие плечи, прямая спина, в нём читается сила даже в неподвижности. Взгляд тянется к нему, к тёмной рубашке с закатанными рукавами, к рукам, сильным, с чётко очерченными мышцами, где линии под кожей не просто видны, они глубже, темнее, чем у кого-либо. Они словно пульсируют, уходят вверх, к шее, где это видно ещё сильнее, как будто сама кровь в нём несёт эту тьму.

Стоит поднять глаза и встретиться с ним взглядом — всё замирает. Это не страх и не паника. Это что-то тяжелее, давление, которое нельзя просто игнорировать. Таких глаз не бывает. Они не просто тёмные. В них нет ни света, ни отражений, ни границ.

И в этот же момент его тьма оживает.

Она поднимается от запястий, скользит выше, к шее, проступает в глазах глубже, от неё тянется тонкое, почти невидимое движение, как тёплый дым, медленно уходящий в мою сторону, касается кожи, едва ощутимо. По телу проходит короткий, чужой отклик.

И всё вокруг исчезает, зал, люди, из-под ног уходит земля. Передо мной не просто правитель, передо мной тот, чья сила ощущается даже без движения, достаточно того, что он смотрит.

— Алария Ильиорис, наследница Асфира, нарушила соглашение и развязала мне руки. Приятная неожиданность...

Он произносит это с той властью, в которой нет ни усилия, ни сомнения, кто перед ним.

Я не опускаю голову и не позволяю себе отступить ни на шаг. Только не смей дёргаться, стой смирно, — приказываю я себе, стискивая зубы. И только сейчас замечаю движение рядом с ним — женщина. Тёмные волосы убраны назад, на коже видны тонкие тёмные линии. Она смотрит на меня с таким холодным превосходством, будто я — грязь, прилипшая к подошве.

— Склони голову перед правителем! — шипит она, и в этом не просто приказ, а желание поставить меня на место, при всех.

— Мы с ним на равных! — бросаю, не отводя взгляда от неё. Неважно, что они считают, мы с братом равны по праву рождения, но в ту же секунду ловлю движение рядом.

Он поднимается. В его глазах тьма становится глубже, собирается в одну точку, от его рук тянется густой мрак, проходит по залу и достигает меня слишком быстро, не оставляя времени даже на движение. Тело не успевает отступить, как он уже накрывает, проходит сквозь, тело перестаёт слушаться, что-то вырывает из него силу, оставляя только тяжесть. Kолени подламываются, не удерживая вес.

— Не склоняешь голову... тогда встанешь на колени!

Пол встречает резко, ладони больно впечатываются в камни, по коже проходит неприятный жар. Я вскидываю голову и смотрю ему прямо в глаза, даже не пытаясь спрятать злость. Смотри, подавись своей победой, я тебе не сдамся, — проносится едкая мысль. И чем сильнее он давит, тем больше во мне закипает сопротивление.

Я рвусь из этого давления, ладони упираются в пол, вместе с этим из рук вырывается свет. Oн проходит по запястьям, расползается по коже мягким сиянием. Раздвигаю этим светом мрак, давящий со всех сторон, и на секунду он поддаётся. Тело откликается, колени отрываются от пола. Я почти поднимаюсь, но в тот же момент его тьма сжимается сильнее. Гасит это свечение, и всё ломается, опора уходит, и я снова падаю вниз. Я смотрю на него снизу вверх, и если бы взгляд мог резать, от него бы уже ничего не осталось.

Он уже рядом, слишком близко, голос звучит сверху, с холодной уверенностью:

— Жалкая попытка...

Злость перекрывает страх, не даёт опустить голову, не даёт отвести глаза. Раздаётся смех, резкий, неприятный. Я перевожу внимание, женщина смотрит на меня с тем же довольством, губы тянутся в усмешке.

— Райзгар, эта дрянь возомнила, что может быть с тобой на равных.

Он не отвечает, только смещает внимание в сторону.

— Азар, запри её в темнице... она мне ещё пригодится.

В тот же момент мрак будто отпускает. Тело снова слушается меня, мышцы наполняются силой, и я поднимаюсь. Он подходит ближе. И вот между нами уже почти нет расстояния. Тёмные волосы, резкие черты лица — и глаза. Вблизи они кажутся ещё тяжелее, почти давящими. От него воздух становится плотным, будто его можно потрогать, и в нём появляется что-то колючее, настораживающее.

Рука тянется к моим волосам. Я дёргаюсь назад, но за спиной уже дверь. В следующий момент он оказывается ближе. Пальцы захватывают прядь, сжимают. Этот контраст бьёт сильнее всего: линии тьмы под его кожей пульсируют, почти живые, и мои светлые волосы в его руке.

— Интересно... на что пойдёт твой брат, чтобы вернуть тебя...

Он наклоняется ближе, голос становится ниже.

— Я бы разорвал всех на его месте!

Хочется плюнуть ему в лицо, пофиг на всё, на последствия, на этот зал, на него! В голове всплывают слова брата — дикарка, не просто так он меня так называет. Я всё же сдерживаюсь, сейчас лучше не провоцировать его, слишком понятно, чем это может закончиться.

Рядом с ним останавливается эта женщина, кладёт руку ему на плечо, как будто имеет на это право.

— Райзгар, она не заслуживает, чтобы ты тратил на неё своё время.

— Сайра, тебя это не касается! — отвечает он резко, не повышая голоса.

Она отдёргивает руку не сразу, но и этого хватает, чтобы понять, где её место.

Не люблю злорадствовать, но эта змея заслужила. Её реакция только подтверждает — она смотрит на меня иначе, с открытой злостью, в ней проскальзывает что-то ещё, острое, колючее, почти ревнивое. Хочется усмехнуться — неужели её так задело его прикосновение или слова.

Он отпускает мои волосы, сразу отворачивается и бросает коротко:

— В темницу её.

Азар оказывается рядом, берёт за руку, хватка уверенная, без грубости. Я не сопротивляюсь, сейчас мне нужно только одно — уйти из этого зала как можно быстрее.

Из темницы выбраться точно не получится, и непонятно, что он ещё решит. Этот тёмный сказал, что я ему ещё пригожусь, но зачем, если ему уже ничего не мешает, соглашение нарушено и он может двинуться на Асфир в любой момент. Я ухожу в это так глубоко, что не сразу замечаю, как мы сворачиваем в коридор.

Азар всё время молчит, и только когда стены вокруг меняются, приходит понимание — это не то место, куда ведут заключённых.

Коридор тянется вперёд, узкий, без решёток, без сырости. На стене висят ключи, он снимает один и ведёт дальше, к последней двери.

— Заходи.

Дверь открывается, внутри совсем не то, что я ожидала увидеть. Небольшая комната, две кровати, шкаф, всё просто но это не темница.

— Это не похоже на темницу, — говорю, оборачиваясь к нему.

— А ты так горишь желанием оказаться в темнице?

В его голосе проскальзывает насмешка. Я на секунду сбиваюсь, это совсем не то, чего я ждала.

— Азар, этим ты нарушаешь приказ своего правителя...

— Алария, это уже мои проблемы.

— Зачем ты это делаешь?

— Не думаю, что ты сможешь сбежать из Некгара... поэтому не вижу смысла запирать тебя в темнице.

Он говорит это как факт, уверенно. Я не собираюсь просто ждать. Если появится шанс — я его возьму.

И всё же...

— Спасибо, Азар... не ожидала доброго отношения к себе на этом острове.

Прохожу внутрь, сажусь на кровать. Он остаётся в дверях. Когда поднимаю на него глаза, наши взгляды встречаются. Он вдыхает, как будто хочет что-то сказать... но не говорит. Просто смотрит ещё секунду и затем закрывает дверь, проворачивая ключ.

Я остаюсь в этой комнате одна, часы растворяются один в другом. Мысли не отпускают ни на секунду, возвращаются к одному и тому же, к брату, к Асфиру, к тому, что может начаться в любой момент. Сколько бы я ни пыталась отвлечься, не прокручивать одно и то же, ничего не выходит, всё снова возвращается туда же — к нему, к их правителю, к его словам, к тому, что теперь всё зависит от его решения.

Страж приносит еду, ставит на стол и уходит, не говоря ни слова. Я не отказываюсь, в этом нет смысла, силы мне ещё понадобятся. Я ем почти автоматически, не чувствуя вкуса, продолжая думать о другом — Путь теней, о том, как они вообще выбрались на тропу. Немезы не выходят за пределы, не пересекают её, потому что боятся потока. Наши острова, как и сама тропа, наделены им, и всё это не сходится, не даёт покоя.

Со временем становится прохладнее. Я поднимаюсь и открываю шкаф. Внутри нахожу одежду: тёмная юбка из плотной ткани, длинные рукава — всё закрытое. Моё платье уже испачкано и липнет к коже. Мерзкое ощущение. Хочется содрать его с себя вместе с памятью о том, что произошло.

Я быстро переодеваюсь, стряхивая с себя это ощущение, и только потом замечаю платок, лежащий рядом. Пальцы сами тянутся к нему. После всего, как на меня смотрели, как выделялась среди них, не хочется снова ловить эти взгляды. Прячу волосы, поправляю ткань, проверяя, чтобы ничего не выбивалось, и в этот момент слышу, как открывается дверь.

На пороге стоит девушка, молодая, с теми же едва заметными линиями на коже. Она замирает, глядя на меня с удивлением.

— Ой... извини, я не знала, что здесь уже кто-то есть, — говорит она быстро, чуть смущённо. — Я хотела прибраться... ты новенькая?

— Да... новенькая, — отвечаю, не задумываясь, подстраиваясь под её тон.

— О, как здорово, а то тут почти нет молодых, скучно одной... давай потом познакомимся, сейчас дел много.

— Да, конечно.

Она кивает, разворачивается и уходит, и только когда шаги стихают, до меня доходит главное. Дверь остаётся открытой. Я смотрю на неё, не двигаюсь и не верю, что это реально произошло. Сердце начинает биться быстрее, это мой шанс, который нельзя упустить.

Задерживаться нельзя. Шаг сразу в коридор. Первое, что ощущается — тишина. Слишком чистая для места, где всегда есть движение. Тело само подбирается. Движения становятся осторожнее, каждый шаг выверяется, чтобы не выдать себя лишним звуком. Взгляд скользит по стенам, по поворотам, по проёмам, где в любой момент может появиться стража. Но коридор пуст. Это не даёт облегчения, только усиливает напряжение. Так не должно быть. Всё это похоже на ловушку. Слишком просто, слишком гладко.

Пахнет горячим жиром и печеным хлебом. Запах тянет в сторону — там кухня. В таких местах через неё всегда есть выход для прислуги, скрытый от лишних глаз. Сворачиваю. Внутри жарко, на плитах что-то шкварчит и валит пар, но ни души. Слишком пусто. Взгляд цепляется за брошенный нож на столе, за пустые котлы. Прохожу мимо, не сбавляя шаг, и толкаю дверь в конце зала.

Выхожу во двор. Воздух здесь колючий, стены смыкаются, но впереди виден еще один проем. В голове мелькает, что всё слишком легко, но я не торможу. Очередная дверь поддается. Камень уходит под землю, впереди — лес Некгара.

Деревья черные, с грубой наждачной корой, о которую я постоянно задеваю плечом, и ветви их торчат в разные стороны, переплетаясь вверху. В густом полумраке дрожат фиолетовые пятна света, от этого лес кажется слишком живым. Я ухожу вглубь, переходя на рваный бег, сухие сучья царапают лицо, а каждый хруст под ногами заставляет сердце прыгать. Оглядываться нельзя, даже когда дыхания начинает не хватать и ноги цепляются за камни в рыхлой земле. Я не знаю этого леса и не знаю, кто в нем прячется.

«Плевать на лес. Только бы подальше от его глаз. Если я здесь и сдохну, то хотя бы не на коленях. Ноги уже горят, но останавливаться нельзя».

Деревья сгущаются, тени становятся плотнее, свет почти не пробивается. Земля под ногами неровная, цепкая, корни выпирают из-под неё, задевают ступни, сбивают шаг, но я не замедляюсь, только сильнее вдавливаю ногу в землю. Двигаясь вперёд через усилие, через тяжесть, которая накапливается в теле с каждым шагом.

Сердце глухо бьётся в висках, отдаёт в голову, страх не уходит, он становится глубже. Мысль о том, что здесь я одна, что никто не придёт, если что-то случится, только подталкивает дальше, заставляя ускоряться ещё сильнее, почти на пределе.

Я не смотрю под ноги, не успеваю, только вперёд. В какой-то момент ступня цепляется за выступающий корень, тело уходит вперёд, и я не успеваю среагировать, лечу вниз, ударяясь о землю.

Глава 5

Сил не было даже перевернуться. Кое-как заставила себя, со стоном перекатилась на спину. Лежу, смотрю вверх сквозь рваные кроны. Небо Некгара темное. Фиолетовое. От него никакого тепла, только холодный, рассеянный свет. Щека горит и пульсирует, видимо, разодрала об ветку, когда летела вниз. Под затылком мешает острый корень, он больно давит в одну точку, но даже сдвинуться лень.

Лежи, не шевелись, всё равно всё болит, — вяло шепчет внутренний голос.

Тело мелко трясет. В ногах глухо тянет, мышцы словно налиты свинцом. Хочется просто закрыть глаза, уткнуться лицом в сухую листву и не вставать. В носу свербит от запаха прелой земли и какой-то горькой дряни, похожей на полынь. Но упрямство не дает. Я не так устроена.

Вставай, Алария, иначе тут и сгниешь.

Вспоминаю отца. Он вечно ворчал, что характер у меня в мать — такой же прямой и упрямый. Иду вперед, даже когда ноги подкашиваются. С ним всегда было спокойно: пахло старой кожей его куртки и табаком, а тяжелая ладонь на плече сразу усмиряла любую панику. Маму я почти не помню. Только обрывки: мягкий смех и что-то теплое, светлое. Она ушла слишком рано, оставив после себя только эту пустоту и ворох неясных картинок.

Лес шумит глухо, сухие ветви трутся друг о друга с противным, надсадным скрипом, от которого зубы сводит. Хватит раскисать, вставай, — зло проносится в мыслях. В этом шуме вдруг всплывает его голос, четко, как наяву:

— Не останавливайся, Алария. Пока идешь — ты жива.

Тело перестает трясти, но внутри все еще сидит напряжение, не давая расслабиться. Лежать нельзя, нельзя давать себе даже минуту. Под затылком впивается в кожу острый сучок, напоминая, что я валяюсь в грязи.

Приподнимаюсь на локтях, и движение тут же стреляет в ногу. Боль резкая, тянущая, заставляющая на миг замереть. Плечо саднит, под одежду набилась земля и колючий мусор. Порез глубокий, ткань разошлась грязными лохмотьями. Кровь уже успела подсохнуть и липкой коркой стянула края раны.

Я поднимаю руку. Пальцы сводит от напряжения, и в ладони начинает проступать мягкий, живой свет. Я подношу его к ноге, по коже разливается жар, стягиваются края разреза.

Выпрямляюсь, осторожно переношу вес на ногу. Мышцы все еще сводит судорогой от долгого бега. Делаю шаг, затем еще один, стряхивая с ладоней налипшую прелую листву. Только убедившись, что не рухну, прибавляю ход. Мне нужно найти путь теней. Другого выхода просто нет.

Лес меняется. Деревья редеют, тени остаются позади, и впереди показывается просвет. Я выхожу на открытое место и замираю. Дальше тянется другая земля — сухая, в глубоких трещинах, затянутая плотной белесой коркой. Острые камни торчат из нее, как обломки костей. Воздух здесь тяжелый, с едкой горечью. Иду дальше, осторожно проверяя почву. Под подошвой то и дело с треском лопается соляная корка, и в этой пустоте звук кажется пушечным выстрелом. Слишком открытое место, я здесь как на ладони. Пот течет по виску, щиплет глаза, но я не поднимаю рук, боясь лишнего движения.