Аксейд

– Если останешься здесь, – отвечает Эйда без колебаний, – он тебя сломает.

Она снова касается моего лица, осторожно, почти благоговейно.

– Посмотри на себя, – говорит она. – Он уже это начал. Такие, как Вальтер, не останавливаются. Никогда.

Слёзы снова подступают, но я уже не рыдаю. Во мне что-то сжимается и застывает.

– Я боюсь, – признаюсь я.

– Я знаю, – отвечает она. – Но страх – не причина оставаться там, где тебя уничтожат.

Она наливает мне ещё чая, пододвигает кружку ближе.

– Выпей, – говорит она. – Посиди. Подумай. Не сегодня, не сейчас – но тебе нужно готовиться.

Я держу кружку в руках, чувствую тепло.

– Ты можешь остаться у нас сегодня, – говорит она снова. – Но я понимаю, если ты не захочешь.

Я качаю головой.

– Я не могу, – шепчу. – Если он придёт… я не прощу себе, если из-за меня пострадают вы.

Эйда закрывает глаза на секунду. Потом кивает.

– Тогда знай, – говорит она твёрдо. – Ты не сумасшедшая. Ты не слабая. Ты просто хочешь жить.

Когда я встаю, она провожает меня до двери, долго не отпуская руку.

– Если решишь уходить, – говорит она напоследок, – уходи рано. И не оглядывайся.

Я киваю.

С ощущением, что решение уже зреет внутри – тяжёлое, страшное, но единственно возможное.

Я выхожу из домика Эйды и иду к своему.

Он совсем рядом. Буквально через несколько домов, через короткую, знакомую улицу, по которой я ходила сотни раз. Ноги всё ещё подкашиваются, тело ноет, губа тянет и жжёт, но я иду медленно, заставляя себя не спешить, не оглядываться, не выглядеть бегущей.

Вечер подкрадывается тихо.

Небо темнеет не резко – сначала просто уходит яркость, потом свет становится глубже, холоднее. В окнах загораются огни. Фьор начинает затихать, как всегда в это время, и от этого мне вдруг становится больно.

Я останавливаюсь.

Смотрю на город.

Я люблю его.

Люблю этот холодный воздух, пропитанный солью. Люблю узкие улицы, камни под ногами, дома, прижавшиеся друг к другу – им тоже не по себе в одиночестве. Люблю море – всегда одинаковое и каждый раз новое, шумное, живое, честное. Оно никогда не лжёт.

Здесь моя работа.

Мои теплицы.

Мои растения, травы, цветы, за которыми я ухаживаю, как за чем-то живым и важным.

Я люблю свои руки в земле. Люблю утро, когда захожу туда первой. Люблю запах влажных листьев и тёплого воздуха под стеклом. Это было моё место. Мой маленький, тихий мир.

Я не хочу уходить.

Эта мысль сжимает грудь так, что становится трудно дышать. Глаза наполняются слезами, и я позволяю им выйти – тихо, без звука. Я вытираю лицо тыльной стороной ладони и снова смотрю на Фьор – задерживаю взгляд дольше обычного, прощаюсь раньше времени, хотя ещё ничего не решено.

Почему именно я?

Почему именно здесь?

Внутри всё сопротивляется мысли о бегстве. О дороге. О пустошах. О неизвестности. Я слишком слабая для этого. Я это знаю. Я не умею драться. Не умею защищаться. Я всегда выбирала тишину, а не силу.

Но я знаю и другое.

Если он придёт ещё раз.

Если он снова дотронется до меня.

Выбора не будет.

Или под ним.

Или в бегстве.

Я сглатываю и сжимаю пальцы.

Я не позволю ему забрать у меня всё. Не позволю сломать меня окончательно. Даже если придётся рискнуть. Даже если будет страшно. Даже если я одна.

Подхожу к своему домику, открываю дверь и быстро захожу внутрь. Закрываю за собой. Запираю. Прислоняюсь к двери спиной и несколько секунд просто стою, чувствуя, как колотится сердце.

Я всё ещё дрожу.

Но внутри, под страхом, появляется что-то новое. Маленькое. Упрямое.

Я буду бороться.

Даже если я слабая.

Даже если мне страшно.

Глава 5

Айлин

Просыпаюсь рано, ещё до того, как город окончательно оживает, и какое-то время просто лежу, глядя в потолок. Тело помнит вчерашнее – боль в лице, тяжесть в груди, страх, который никуда не делся. Он просто стал тише. Спрятался глубже.

Встаю и сразу делаю то, о чём думала всю ночь.

Небольшая сумка.

Ничего лишнего. Немного еды – сухой паёк, то, что не испортится и не займёт много места. Вода. Пару простых вещей. Я складываю всё аккуратно, медленно – с той нарочитой размеренностью, с какой собираются в обычную поездку, не в бегство. Потом ставлю сумку у двери.

Так, чтобы можно было схватить одной рукой.

Я смотрю на неё несколько секунд.

Если придётся – я побегу.

Мысль звучит спокойно. Без паники. Без истерики. Я не позволю ему снова дотронуться до меня. Не позволю причинить боль. Если он придёт – это будет конец прежней Айлин.

Я выдыхаю и отворачиваюсь.

Работа ждёт.

Теплицы встречают привычным теплом и запахом влажной земли. Здесь всегда по-другому. Здесь мир кажется медленнее, мягче. Я здороваюсь с растениями так же, как всегда, провожу пальцами по листьям, проверяю стебли, убираю сухое, поливаю. Руки заняты, мысли постепенно успокаиваются.

Здесь безопаснее.

Здесь тише внутри.

Задерживаюсь дольше обычного. Беру на себя лишнее. Проверяю всё по несколько раз. Не потому что нужно – потому что не хочу уходить. Дом больше не кажется убежищем. А здесь, среди цветов и трав, мне легче дышать.

Часы идут незаметно.

Свет за стеклом меняется, становится холоднее, глубже. В теплицах загораются лампы, и я продолжаю работать, пока вокруг не остаётся почти никого. Тишина здесь другая – не пугающая. Она не давит.

Иногда мысли всё равно возвращаются.

К родителям.

К тем, кто нашёл меня, когда мир уже начал рушиться. Я плохо помню то время – только обрывки, тепло рук, голоса. Они никогда не рассказывали, как именно меня нашли. Не хотели, чтобы я знала, через что пришлось пройти. Они просто были рядом. Всю жизнь.

Я всегда справлялась.

Я справлюсь и сейчас.

Иногда мне хочется верить, что всё это закончится. Что Вальтер потеряет интерес. Что город снова станет просто городом, а не ловушкой. Что жизнь наладится.

Я цепляюсь за эту мысль до последнего.

Когда становится совсем темно, я наконец собираюсь. Закрываю теплицу, проверяю замки, задерживаюсь у двери на лишнюю секунду – провожу ладонью по косяку, запоминаю тишину, прощаюсь с местом, где мне было спокойно.

И всё-таки иду домой.

Шаг за шагом.

С надеждой, что сегодняшний вечер будет просто вечером.

Я захожу домой и сразу иду на кухню.

Руки дрожат, но я заставляю себя двигаться спокойно. Ставлю чайник, засыпаю травы, жду, пока вода закипит. Звук привычный, почти утешающий. Я сажусь за маленький столик, обхватываю кружку ладонями и делаю глоток.

Тепло.

На секунду – совсем короткую – внутри становится легче. Я даже позволяю себе слабую, осторожную улыбку.

Может быть, всё обойдётся.

Может быть, он отстанет, и это безумие не дойдёт до меня. Надежда тонкая, хрупкая, почти невесомая, но она всё ещё есть – держится где-то глубоко внутри и не даёт окончательно рухнуть. Я цепляюсь за неё, заставляю себя дышать ровно, убеждаю, что тишина вокруг – не затишье перед бурей.

И именно в этот момент я слышу шаги.

Не в доме.

Снаружи.

Звук слишком отчётливый, слишком реальный, чтобы быть воображением. Я замираю, прислушиваясь, и сердце сбивается с ритма, словно понимает раньше меня: что-то идёт не так.

Кружка выскальзывает из рук и глухо стукается о стол. Сердце проваливается куда-то вниз. Я резко встаю, почти не дыша, и хватаю со стола маленький нож. Тот самый. Кухонный. Ничего особенного – но другого у меня нет.

Я прячу его за спину.

Стою.

Секунда.

Другая.

Шаги исчезают.

Тишина становится плотной, давящей. Такой, что начинает звенеть в ушах. Я почти не дышу. Кажется, если вдохну глубже – он услышит.

И тогда дверь вздрагивает.

Удар.

Ещё один.

Дерево трещит, и в следующую секунду дверь распахивается так, что ударяется о стену. В дом входит Вальтер.

Воздух резко выбивает из груди – так, что я не успеваю вдохнуть. Грудную клетку сжимает, лёгкие пустеют, и на мгновение мне кажется, что я задохнусь. Всё внутри срывается в одну точку – страх, память, понимание, что он здесь. Сердце ударяет слишком сильно, слишком быстро, и этот звук гремит в ушах громче, чем хлопок двери.

Меня начинает трясти. Не снаружи – внутри. Колени слабеют, руки леденеют, но я всё ещё стою.

– Ну что, – говорит он лениво. – Скучала?

Он закрывает за собой дверь медленно, не сводя с меня глаз, и щелчок замка звучит слишком громко. Потом делает шаг ко мне – уверенно, неторопливо, с той хищной спокойной уверенностью, в которой нет ни капли сомнения. Он идёт так, как идут по своей территории, по месту, где всё подчиняется ему.

– Подойди сюда, – бросает он.

– Уходи, – вырывается у меня. – Уходи из моего дома.

Он смеётся.

– Я сказал – сюда иди.

Я делаю шаг назад.

И этого хватает.

Он оказывается рядом мгновенно.

Даже не шаг – рывок.

Его рука сжимает моё запястье до боли, другая дёргает меня к себе так резко, что я едва не падаю. Я вскрикиваю, пытаюсь вырваться, бьюсь, но это бесполезно – он сильнее. Гораздо.

Ткань трещит.

Он рвёт одежду на мне грубо, без спешки, как что-то ненужное. Пуговицы летят в сторону, холодный воздух бьёт по коже. Я плачу, захлёбываюсь, царапаю его руки, но он только сильнее вжимает меня в себя.

Его дыхание обжигает шею.

Голос – рядом, низкий, грязный, уверенный.

– Хватит дёргаться, – говорит он тихо. – Сейчас ты поймёшь, кому ты принадлежишь.

Он усмехается.

– Ты сейчас станешь моей. Прямо здесь. И ты ничего не сможешь сделать.

Эти слова не произносятся – они вбиваются в голову, как удар.

Не как обещание.

Как окончательный приговор.

Мир сжимается.

До расстояния между нами.

До его пальцев, вцепляющихся слишком крепко.

До треска ткани, который звучит оглушающе.

До холодного понимания, что дальше – только унижение, боль и полное отсутствие выбора.

Воздух застревает в груди.

Я чувствую, как он тянет меня ближе, лишая опоры, лишая пространства, лишая права отступить.

И самое страшное – не его слова.

А то, как он уверен, что ему позволено.

Его руки скользят по телу жадно и грубо, сминая, лапая, не разбирая, где можно, а где нельзя. Пальцы сжимаются на груди, больно, бесстыдно, так, что меня выворачивает от отвращения. Я дёргаюсь, пытаюсь оттолкнуть его, но он только сильнее прижимает меня к себе.

– Привыкай, – шепчет он мне в ухо. – Это теперь твоё место.

Он хватает меня за голову, пальцы впиваются в волосы, запрокидывают лицо. Его губы касаются моей шеи – не поцелуй, а метка. Грязная, липкая. Он давит, оставляет дыхание, слюну, власть.

– Ты всё равно сломаешься, – говорит он тихо, почти ласково. – Все ломаются. А ты – особенно.

Мир сжимается до боли.

До его рук.

До его веса.

До ощущения, что меня стирают.

В голове пусто. Совсем. Ни мыслей. Ни слов. Ни крика.

И в этой пустоте остаётся только одно: если я не сделаю что-то сейчас – меня больше не будет.

Я сжимаю пальцы.

Резко.

Делаю единственное, что могу.

Я не думаю.

Я просто бью.

Нож входит в него резко.

Не глубоко. Не туда, куда убивают. Я даже не понимаю – куда именно. Просто втыкаю, как умею, как могу, как получается в этот единственный момент, когда страх перестаёт быть парализующим и становится острым.

Он отшатывается.

На шаг. На два.

И смеётся.

Не сразу. Сначала – выдох. Потом хрип. А потом смех – глухой, низкий, тяжёлый, такой, от которого у меня внутри всё проваливается.

– Вот это да, – говорит он почти весело, глядя на кровь. – Решилась.

Он проводит ладонью по ране, и пальцы сразу окрашиваются красным. Медленно поднимает руку, рассматривает кровь спокойно, почти внимательно – без отвращения, без спешки. В его взгляде не удивление, а узнавание. Он смотрит так, как смотрят на что-то давно понятное, изученное до мелочей.

– Думаешь, это меня остановит? – он поднимает на меня глаза. – Ты вообще понимаешь, с кем имеешь дело?

Он не идёт ко мне.

Не спешит.

– У меня такое заживает быстро, – продолжает он спокойно. – Очень быстро.

Он усмехается, чуть склоняя голову набок.

– Особенность, – добавляет он. – Нам с детства говорили: «вам повезло».

От этих слов у меня по коже проходит холод.

Он снова смеётся.

– Ты правда решила, что нож – это выход?

Он стоит. Говорит. Наслаждается моментом. Моим страхом. Тем, как я не понимаю, что делать дальше. Он уверен в себе настолько, что позволяет себе не двигаться.

И именно это меня спасает.

Я толкаю стул – он с грохотом падает.

Задевая лампу, сбиваю её – свет гаснет, стекло трещит.

Комната превращается в хаос на секунду.

Разворачиваюсь и хватаю сумку у двери – резко, на инстинкте, не глядя, попадаю ли рукой. Тело срывается с места раньше мысли. Я вылетаю через дверь, на улицу, в ночь, и сразу бегу, не позволяя себе ни секунды сомнения.

За спиной раздаётся его смех – уже громче, уже с азартом.

– Беги, – кричит он весело. – Мне даже интересно.

Этот смех не про злость. Он про игру. Про охоту.

Я не оглядываюсь. Я бегу. По улицам Фьора, по знакомым камням, по тем самым местам, где ещё вчера чувствовала себя в безопасности. Сумка бьётся о бок, дыхание рвётся, грудь горит, а сердце колотится так сильно, что кажется – его слышно снаружи.

Я знаю только одно.

Если я остановлюсь – он меня догонит.

Если я доберусь до ворот – у меня будет шанс.

Камни под ногами скользкие, город мелькает пятнами света и тени, горло жжёт от воздуха, который не успевает наполнять лёгкие. Я не оборачиваюсь ни разу. Даже когда за спиной больше не слышно смеха – я всё равно бегу, потому что он может быть где угодно. Он знает Фьор лучше меня.

И вдруг впереди вырастают ворота – тёмные, тяжёлые, почти чёрные на фоне ночного неба. У поста двое. Они лениво оборачиваются, когда я подбегаю к ним, задыхаясь, с растрёпанными волосами, с сумкой, прижатой к боку.

– Откройте ворота, – вырывается у меня. – Я хочу уйти. Они переглядываются.

– Ты куда собралась? – один усмехается. – Ночь почти. С ума сошла?

– Просто откройте, – говорю я, и голос дрожит, но слова выходят чётко. – Это мой выбор.

Они смеются. Не зло – снисходительно, как над глупостью.

– Ну, – тянет второй, – иди, раз так хочется.

Засов скрипит, и ворота начинают расходиться медленно, тяжело, с протяжным металлическим стоном, растягивая секунды и оставляя мне слишком много времени, чтобы остановиться и передумать. Пространство за ними открывается постепенно, как предупреждение, как последний шанс развернуться.

Но я не позволяю себе думать. Перешагиваю порог сразу, почти бегом, не оглядываясь. И за спиной створки сходятся с глухим тяжёлым ударом – звук короткий, окончательный, отрезающий путь назад.

Снаружи темно.

Не городская темнота – без огней, без ориентиров. Мир сразу становится другим. Я бегу ещё какое-то время, пока ноги сами не замедляются, пока дыхание не начинает резать грудь. Потом сворачиваю в сторону, в кусты, и там, среди жёсткой травы и колючих веток, сажусь, прижимая к себе сумку.

Я не сплю.

Я сижу, сжавшись, почти не двигаясь. Слушаю ночь. Каждый шорох кажется шагом. Каждое движение ветра – дыханием за спиной. Я не знаю, ищет ли он меня. Я не знаю, вышел ли он за ворота. Я знаю только одно: если я сейчас поднимусь и пойду дальше – меня могут увидеть.

Я остаюсь.

Когда становится совсем холодно, я достаю из сумки чистую рубашку и меняю её, стараясь не шуметь. Порванную комкаю и засовываю обратно. Пью немного воды – маленькими глотками. Жду.

Небо светлеет медленно, неохотно. Когда появляется первый серый свет, я понимаю, что дожила до утра.

Я встаю и иду дальше.

Сначала через заросли – это не лес, но уже и не город: кусты цепляются за одежду, низкие деревья переплетаются ветвями, трава поднимается выше колен и режет кожу сырой прохладой. Я двигаюсь осторожно, почти на корточках, контролируя каждый шаг, чтобы не сломать ветку и не выдать себя лишним звуком. Любой шорох заставляет меня замирать – я приседаю, задерживаю дыхание, вслушиваюсь в густую, вязкую тишину, которая давит на уши. Сердце колотится слишком громко, и я боюсь, что его тоже можно услышать. Когда вокруг снова становится тихо, когда ни один лист не шелохнётся, я медленно поднимаюсь и иду дальше – так медленно и тихо, что постепенно сама становлюсь частью этой земли, её тенью, её дыханием.

Я одна.

Я не воин.

И я боюсь всего.

Когда заросли заканчиваются, мир открывается резко.

Пустоши.

Разрушенный город стоит передо мной мёртвым телом – обугленным, распахнутым, без дыхания. Обгоревшие дома тянутся вдоль улиц чёрными коробками, крыши провалены, окна пустые, без стёкол, без жизни. Асфальт скрыт под обломками, перекрученным металлом, осыпавшимся кирпичом. Машины стоят искорёженные, сплющенные, металл смят так, словно по нему прошёлся гигантский пресс.

По коже пробегает дрожь. Я останавливаюсь и всматриваюсь в эту тишину, слишком плотную, слишком тяжёлую. Пытаюсь представить, что здесь происходило – как люди бежали, спотыкались, кричали; как цеплялись друг за друга; как кто-то падал и уже не поднимался. Как боль заполняла улицы быстрее, чем огонь. Как в один момент всё, что казалось прочным и привычным, просто перестало существовать. Мир здесь не разрушился – он оборвался.

Слова Эйды всплывают в голове. Лихорадка. Падение. Выживание.

Я иду по узким улицам, выбирая тень. Прячусь за машинами, за стенами, за любым укрытием. Я не понимаю, почему здесь всё так разрушено, но чувствую – это место не любит людей. Оно их пережило.

Я иду весь день.

Приседаю.

Замираю.

Снова иду.

К вечеру нахожу узкий переулок, почти щель между стенами. Забираюсь туда, прижимаюсь к холодному бетону. Достаю еду, ем немного, запивая водой. Сумка почти пустая, но мне хватает.

Я сворачиваюсь в комок.

Сон приходит не потому, что я хочу спать.

Он приходит потому, что тело больше не может.

Глаза закрываются сами. Мысли расползаются. Я ещё слышу пустоши – далёкие, глухие, – а потом проваливаюсь в темноту, сжав колени и прижимая сумку к груди, как единственное, что у меня осталось.

Просыпаюсь резко, от внутреннего толчка, и несколько секунд лежу, не понимая, где нахожусь. Потом память возвращается сразу – пустоши, ночь, бегство накрывают тяжёлой волной. Тело ломит, мышцы тянет после сна на холодной земле, во рту сухо, язык прилипает к нёбу.

Приподнимаюсь, сажусь и внимательно оглядываюсь по сторонам, стараясь уловить хоть малейший звук. Вокруг ничего не движется. Воздух стоит неподвижно. Тишина плотная, давящая, настоящая – та, в которой слишком хорошо слышно собственное дыхание.

Я поднимаюсь и иду дальше.

Разрушенный город тянется ещё какое-то время. Я иду осторожно, выбирая узкие проходы, обходя открытые места, стараясь не выходить на широкие улицы. Каждый дом кажется чужим, мёртвым. Я ловлю себя на том, что всё время жду движения – силуэта в окне, шага за спиной. Но город молчит.

Постепенно здания редеют.

Камень сменяется землёй. Обломки – корнями. Я выхожу к лесу.

Он начинается резко, почти стеной. Тёмный, плотный, незнакомый. Я останавливаюсь и смотрю по сторонам. У меня нет карты. Нет указателей. Я не знаю, где другой город. Не знаю, в какую сторону идти правильно.

Я просто стою и дышу.

И понимаю: по развалинам идти опаснее. Там я видна. Там легко загнать в угол. В лесу хотя бы можно спрятаться.

Я делаю шаг вперёд.

Потом ещё один.

Лес принимает меня сразу – тенью, сыростью, запахом земли. Я иду медленно, внимательно, стараясь не шуметь. Ветви цепляются за одежду, под ногами хрустит сухая листва. Каждый звук заставляет вздрагивать. Я останавливаюсь часто. Слушаю. Когда вокруг снова тихо – иду дальше.

Так проходит почти весь день.

Солнце поднимается, потом начинает клониться. Лес не меняется – только свет становится другим, длиннее, холоднее. Я устала. Очень. Но продолжаю идти, потому что останавливаться страшнее.

Ближе к вечеру я слышу шум.

Сначала кажется, что это ветер. Потом – что-то другое. Грубее. Чужое.

Я оборачиваюсь.

Вдалеке, между деревьями, я вижу людей.

Трое.

Они стоят не прячась. И смотрят прямо на меня.

– Эй! – кричит один. – Ну что, нашлась?

У меня внутри всё обрывается.

– Стоять! – добавляет другой. – Мы тебя давно ищем.

Я делаю шаг назад.

– Вальтер тебя ждёт, – доносится до меня, и в голосе слышится довольство. – Очень ждёт.

Мир сужается до одной точки.

Я разворачиваюсь и бегу.

И в этот раз меня накрывает полностью.

Слёзы вырываются сами, горячие, неконтролируемые. Я задыхаюсь не только от бега – от ужаса, от отчаяния, от мысли, что всё было напрасно. Что побег ничего не изменил. Что он всё равно меня нашёл.

Всё зря.

Я всё равно не уйду.

Я бегу, не разбирая дороги, не видя, куда ставлю ноги. Ветки хлещут по лицу, царапают кожу, цепляются за волосы. Корни выскакивают из-под земли, я спотыкаюсь, едва удерживаюсь на ногах. Лёгкие горят, в груди режет, дыхание рвётся, превращается в хрип.

Я плачу и бегу одновременно.

Это уже не бег – это паника. Животный страх. Желание просто исчезнуть, раствориться в этом лесу, лишь бы не услышать их ближе.

За спиной – крики.

Грубые. Довольные.

Шаги, ломящие ветки.

Смех катится за мной, давит на спину, накрывает, как волна. Он не отстаёт – он рядом, он чувствуется кожей, дыханием, звуком шагов, которые становятся ближе.

Я бегу и вдруг вижу впереди, как лес заканчивается.

Деревья редеют, тени обрываются резко, и за ними – открытое пространство. А там стоит здание. Низкое, тёмное, чужое. Не дом. Не городская постройка. Что-то старое, угловатое, похожее на базу или заброшенный пост.

Сзади раздаётся свист.

Короткий. Насмешливый.

Сердце подпрыгивает к горлу.

Вылетаю из леса и почти падаю на открытую площадку. Передо мной – постройка. Низкая, тёмная, глухая. Заброшенная. Металл облезлый, стены холодные, мёртвые. Не убежище – ловушка.

Я кидаюсь к двери.

Дёргаю.

Снова.

Ещё раз.

Ручка ходит, но дверь не поддаётся. Не сейчас. Не для меня.

– Пожалуйста… – срывается у меня вслух. – Пожалуйста…

Я бью по металлу ладонями, плечом, всем телом, не чувствуя боли. Только страх. Он заливает всё. Слёзы текут сами, дыхание рвётся, в голове одна мысль: не успела.

Шаги сзади уже не скрываются.

Я оборачиваюсь.

Их трое.

Они выходят из тени леса медленно, не торопясь. Уверенно. Как люди, которые точно знают, что добыча никуда не денется. Улыбки ленивые. Взгляды липкие, оценивающие.

– Ну всё, – тянет один. – Набегалась.

– Не вздумай снова рвануть, – говорит второй, делая шаг вперёд. – А то сначала сломаем. По очереди.

Он смеётся грубо, без стеснения, не отводя от меня глаз.

Смотрит медленно, оценивающе – так, что кожа начинает жечь. Взгляд скользит по мне, задерживается слишком долго, и в нём нет спешки. Только уверенность. И желание.

Как у людей, которые уже решили, что им позволено.

Я чувствую это почти физически – этот липкий интерес, эту жадную, мерзкую сосредоточенность.

Не слова пугают сильнее всего.

А то, как он смотрит.

– А потом, – добавляет третий, – отведём тебя к Вальтеру. Целенькую. Почти.

У меня внутри что-то обрывается.

Я не могу сделать шаг.

Не могу закричать.

Не могу вдохнуть нормально.

Тело каменеет, холод расползается от груди к плечам и дальше – к рукам. Пальцы постепенно теряют чувствительность, становятся чужими, непослушными. Сердце бьётся слишком быстро, слишком сильно, каждый удар отдаётся в рёбра и под горло, перехватывая дыхание. В ушах нарастает гул, вязкий, давящий, зрение теряет чёткость, края расплываются. Мир начинает сужаться, пространство перед глазами стягивается в узкий тоннель, и всё вокруг медленно схлопывается в одну точку.

Шок.

Паника.

Понимание, что выхода нет.

Я делаю единственное, что могу.

Рывком стаскиваю сумку с плеча и бросаю её на землю. Руки трясутся так сильно, что я едва нащупываю внутри маленький ножик. Дешёвый. Кухонный. Глупый. Смешной.

Выпрямляюсь и держу его перед собой.

Лезвие дрожит вместе с моей рукой. Пальцы сводит судорогой, нож кажется слишком лёгким, почти игрушечным. Я чувствую, как по щекам текут слёзы, даже не пытаюсь их остановить – сил на это нет.

– Назад… – вырывается у меня хрипло. – Пожалуйста… не подходите…

Я знаю, что это не остановит их.

Знаю ещё до того, как звук моего голоса растворяется в воздухе.