Аксейд

Я видел его тогда – не таким, каким его видят в городе. Не лидером, не командиром, не человеком, который всегда держит всё под контролем. Я видел панику. Не истерику – Крейден на такое не способен, – а другую, глубокую, тихую, ту, что возникает, когда человек понимает: он теряет не просто бойца, не союзника и не женщину. Он теряет кого-то, кто уже пробрался слишком далеко внутрь.

Видел, как у него дрожали руки, как он переступал через собственные правила, как делал то, за что сам же годами презирал создателей Кордекса. Три ампулы. Три дозы. Мы все знали, что это значит. Мы читали отчёты после падения мира, знали, сколько детей погибло, сколько тел не выдержало, сколько жизней Кордекс не спас, а добил.

Крейден всегда говорил одно и то же: малые дозы, крайняя необходимость, никогда больше.

И он всё равно сделал это.

Не потому что она просто человек.

Не потому что она боец.

А потому что мысль о том, что она умирает, рвала его изнутри.

Я пытался остановить его, сжимал запястье, говорил вслух то, что нельзя было не сказать. И всё равно – он выбрал её.

Я иду дальше и думаю: если бы она тогда очнулась и осталась. Если бы не сбежала. Я думаю – да. В тот момент он бы её простил. Не сразу, не легко и не словами, но дал бы шанс. Потому что бывают мгновения, когда человек ясно видит: он мог потерять кого-то навсегда. И после этого правила меняются. Даже у таких, как Крейден. Даже у тех, кто не даёт вторых шансов.

Она предала его. Украла Кордекс. Привела Хардан к границе города. Из-за неё погибли люди.

И всё равно – он не дал ей умереть.

Это и был шанс. Единственный.

Я знаю Крейдена достаточно хорошо, чтобы понимать: он бы ненавидел её, держал на расстоянии, давил контролем. Но оставил бы в живых – рядом. И, возможно, со временем… да. Простил бы. По-своему. Молча. Не забыв – но приняв.

Но она ушла.

Снова.

Во второй раз.

И здесь всё меняется.

Теперь – нет.

Теперь он не простит.

Второй шанс уже был дан. Не словами – поступком. Кордексом. Кровью. Тем, что он сделал тогда, нарушив всё, во что верил. Второго такого шага не будет.

Я понимаю это ясно и отчётливо.

И поэтому я не скажу ему правду. Не скажу, что знаю, как и почему Кайра сбежала. Не скажу, что Луна помогла ей. Не скажу, что это был выбор самой Кайры. Я не знаю её настоящих мотивов и не знаю, что именно толкнуло её на этот второй побег. Я знаю только одно: если сейчас скажу Крейдену хоть слово – сделаю хуже.

А ему и так паршиво.

Поэтому я молчу.

Иногда молчание – не слабость.

Это единственный способ не сломать того, кто и так держится на пределе.

Я иду дальше по городу, слушая шаги, дыхание, жизнь вокруг.

И знаю: эта история ещё не закончена.

Я иду ещё какое-то время, давая мыслям выгореть. Город постепенно возвращает себе обычный ритм – шаги, голоса, металл, дыхание. Когда внутри становится тише, я сворачиваю к тренировочной базе.

Ангар встречает шумом сразу.

Металл о металл. Удары. Короткие команды. Ровное дыхание. Оружие висит вдоль стен – ножи, клинки, ремни, всё на своих местах, всё готово к рукам. На полу местами разложены маты, сбитые, потёртые, давно впитавшие пот и кровь. Здесь не щадят себя и не играют.

Все уже внутри.

Крейден – в стороне, наблюдает молча, скрестив руки. Демарис – как всегда в центре внимания, двигается легко, ему всё это в удовольствие. Крис, Грей, Макс и остальные уже работают: кто в паре, кто по одиночке, кто отрабатывает удары на стойках.

Я делаю несколько шагов вперёд.

Демарис поворачивает голову первым, замечает меня сразу и ухмыляется – он явно ждал.

– Аксейд, – тянет он. – Ну что, может, выйдем сегодня?

Я смотрю на него спокойно.

– В любой момент, – отвечаю ровно. – Я готов надрать тебе задницу хоть сейчас.

Он смеётся, громко, легко, так, что несколько человек оборачиваются.

– Это ещё кто кому, – бросает он и делает шаг ближе.

Я снимаю плащ, кладу его на ближайший стул, освобождая плечи. Вес уходит, тело сразу становится легче. Подхожу к нему почти вплотную.

– Нападай первым, – говорю.

Он не заставляет себя ждать.

Первый удар быстрый, резкий, снизу вверх. Я ухожу на полшага, позволяя клинку пройти мимо, и отвечаю сразу – коротко, точно, в корпус. Он успевает развернуться, блокирует, клинок звенит, искра срывается с металла.

– Промазал, – бросает он на ходу.

– Ты ловкость потерял, что ли? – отвечаю, смещаясь в сторону.

Он ускоряется. Ножи появляются в руках почти одновременно – короткие, опасные, привычные. Мы двигаемся по кругу, проверяя друг друга, ни один не спешит. Здесь нет злости. Только точность и контроль.

Удар. Уход. Перехват.

Слышу его дыхание, чувствую, как он меняет ритм, и ухожу из линии атаки за долю секунды до того, как клинок должен был достать.

– Слишком предсказуемо, – говорю.

– Ты просто слишком хорошо меня знаешь, – отвечает он и улыбается шире.

Он резко меняет дистанцию, идёт вблизи, навязывает бой. Я принимаю. Клинки сходятся, руки работают почти без участия головы – всё на ощущениях. Он пытается зайти сбоку, я ловлю его запястье, разворачиваю, толкаю плечом. Он смеётся даже в этот момент, выкручивается, уходит, и уже через секунду в его руках длинный клинок.

Я отвечаю тем же.

Мечи встречаются с глухим звоном. Пространство вокруг сжимается. Удары становятся тяжелее, мощнее, каждая ошибка могла бы стоить дорого – если бы это был не он.

– Ты замедлился, – бросает Демарис, парируя очередной выпад.

– Или ты начал торопиться, – отвечаю и резко меняю темп.

Я ухожу вниз, под его удар, клинок проходит над плечом, и я оказываюсь слишком близко. Он успевает оттолкнуть меня, мы разрываем дистанцию, оба дышим чуть тяжелее.

В зале начинают свистеть.

Кто-то смеётся.

Кто-то подбадривает.

Краем слуха чувствую Крейдена. Он не говорит ни слова, но я слышу, как меняется его дыхание, как он задерживает его на удачных моментах. И каждый раз, когда Демарис отпускает очередную наглую реплику, я ловлю в этом дыхании лёгкую усмешку.

Мы снова сходились и расходились, ножи сменяли мечи, удары шли сериями, и ни один из нас не пытался довести до конца. Это был не бой на смерть. Это была проверка.

Наконец я отступаю на шаг и поднимаю руку.

– Всё, – говорю спокойно. – Демарис. Завязываем с нашими боями.

Он останавливается не сразу, потом всё-таки опускает клинок.

– Боишься, что в один день я тебя всё-таки завалю? – усмехается он.

Я смотрю на него прямо.

– Боюсь только того дня, когда ты начнёшь думать, что можешь.

Он смеётся снова, громко, легко, и качает головой.

– Когда-нибудь, Аксейд, – бросает он с ленивой улыбкой.

Я не отвечаю.

Демарис убирает клинок, делает шаг ко мне и хлопает по плечу – легко, по-дружески, так, как может только он.

– Ладно, брат, – говорит он насмешливо. – Признаю. С тобой драться неинтересно.

Он наклоняет голову, усмехаясь шире.

– У нас с тобой всегда ничья.

Я смотрю на него спокойно.

Он уже отвернулся, бросил это между делом – «брат» сорвалось с языка, неосторожно, почти машинально. Шутка. Очередная его наглость. Но я слышу, как у него на долю секунды сбилось дыхание. Слышу паузу. Это слово задержалось между нами дольше, чем он рассчитывал.

Демарис никогда не умел говорить прямо.

Не умел быть мягким.

Не умел признавать привязанность.

Ему проще смеяться, язвить, уходить в бой, чем сказать вслух то, что для него действительно важно.

Мы вместе с детства.

С тех времён, когда мир ещё не окончательно сошёл с ума. Когда нас ломали, собирали заново, ставили на ноги через боль и страх.

Он не говорит «я вам доверяю».

Не говорит «вы – моя семья».

Он просто называет меня братом.

И этого достаточно.

Я не улыбаюсь. Не отвечаю.

Просто стою рядом, позволяя этому моменту быть.

Потому что такие вещи не требуют слов.

Глава 4

Айлин

Свет за окном слишком яркий, чтобы быть утренним.

Я понимаю это не сразу. Сначала приходит тяжесть – в теле, в голове, в груди. Я лежу неподвижно, уставившись в потолок, и только потом доходит: день уже давно начался.

Он живёт своей жизнью, а я всё ещё здесь – разбитая, с пустыми руками и телом, которое не отдыхало ни минуты.

Я почти не спала.

Ночь прошла рвано, кусками, без сна. Я сидела, смотрела в окно, вздрагивала от каждого звука, от каждого шороха, от собственного дыхания. Я боялась закрыть глаза. Боялась, что если усну, он придёт. Просто войдёт. Выполнит то, что пообещал.

Ты будешь моей.

Горло сжимается, и я резко сажусь на диване, хватая воздух. Сердце колотится слишком быстро, ладони влажные, пальцы дрожат. Тело помнит страх лучше, чем разум.

Провожу рукой по лицу, ощущая, насколько я выжата. Ноги ватные, плечи тяжёлые, в голове пусто и шумно одновременно. Я поднимаюсь медленно, каждое движение требует отдельного усилия.

На улице – день. Обычный. Люди живут, город дышит, море шумит где-то совсем рядом, как всегда. Мир не рухнул за ночь. Только я внутри – да.

Подхожу к окну и долго смотрю на свет, пока дыхание не выравнивается.

Нет.

Мысль приходит неожиданно чётко.

Я не сдамся так просто.

Даже если он придёт. Даже если он попытается. Я не стану покорной. Не стану тихой. Я не знаю, как защищаться. Не знаю, как драться. Но я знаю одно – я не его вещь.

От этой мысли внутри поднимается слабое, но упрямое тепло.

И тут память бьёт резко.

Вальтер.

Вижу его так ясно, что пальцы сами сжимаются. Это было не так давно. Он тогда был зол. Не на меня – на кого-то другого. Мужчина спорил с ним на улице. Сказал что-то лишнее. Не то. Не вовремя.

Я помню звук удара.

Помню, как тот упал. Как пытался закрыть лицо руками. Как Вальтер бил снова и снова – не чтобы наказать, не чтобы остановить. А потому что ему нравилось. Потому что в этом было что-то, что отпускало его изнутри.

Я стояла в стороне и не могла пошевелиться.

Помню его глаза – холодные, пустые и одновременно горящие. Как у человека, который не умеет тормозить. Который не знает границ. Который не чувствует, когда нужно остановиться.

Тогда я поняла, почему его боятся.

Не из-за власти.

Не из-за имени.

А потому что у него внутри что-то сломано.

Резко выдыхаю и отворачиваюсь от окна. Внутри снова поднимается дрожь, но я не позволяю ей взять верх.

Я иду в душ.

Вода холодная сначала, потом тёплая. Я упираюсь лбом в стену, закрываю глаза и позволяю воде стекать по лицу, по волосам, по плечам. Смываю ночь. Смываю страх, насколько это вообще возможно. Я дышу глубоко, медленно, пока тело не начинает слушаться снова.

Когда выхожу, одеваюсь аккуратно, почти машинально. Простая одежда. Ничего лишнего. Я смотрю на себя в отражении и вижу ту же Айлин – тихую, хрупкую, слишком открытую для этого мира.

Но внутри уже не только страх.

Я выхожу из дома и иду к морю.

Там всегда легче.

Побережье встречает привычным шумом. Ветер холодный, солёный, живой. Волны накатывают одна за другой, и в этом ритме есть что-то успокаивающее, почти лечебное. Я сажусь ближе к воде, подтягиваю колени к груди и смотрю вперёд.

Здесь мысли становятся тише.

Море не задаёт вопросов.

Не требует решений.

Оно просто есть.

Сижу так долго, позволяя себе быть слабой хотя бы здесь. Позволяю сердцу биться ровнее. Позволяю страху отступить на шаг.

И именно тогда я слышу шаги.

Не громкие.

Не торопливые.

Чужие.

Напрягаюсь всем телом, ещё до того как успеваю повернуть голову.

– Ну здравствуй, – говорит он.

Я всё-таки поворачиваю голову.

Голос спокойный. Слишком спокойный. Не приветствие – констатация. Как если бы он знал, что я здесь буду. Как если бы этот момент уже давно принадлежал ему.

Мир сужается до одной фигуры.

Вальтер.

Он стоит чуть в стороне, не торопясь, и первое, что я замечаю – его плечи. Широкие, тяжёлые. Тело человека, который привык брать силой и никогда не встречал сопротивления, способного его остановить. Он двигается лениво, шаги размеренные, уверенные. Не спешит. Ему некуда торопиться.

Глаза – холодные. Ледяные. Слишком внимательные. Они не просто смотрят – они изучают, примеряются, выбирают. В этом взгляде есть желание, но под ним – что-то гораздо хуже. Что-то дикое, нестабильное, болезненное. Как у зверя, который наслаждается моментом до укуса.

Я вскакиваю на ноги.

Руки тут же начинают дрожать. Сердце бьётся так, что закладывает уши. Воздуха становится меньше.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, и голос предаёт меня, срывается раньше, чем я успеваю его удержать.

Он усмехается и делает шаг вперёд.

– Видел, как ты свернула к морю, – отвечает он. – Решил, что тебе не стоит быть здесь одной.

Он идёт ко мне.

Шаг.

Ещё один.

Понимаю, что не могу отступить. Ноги словно вросли в землю. Всё тело застывает, сжимается в одну точку страха. Я слышу море, ветер, собственное дыхание – и всё это не имеет значения. Он заполняет собой пространство полностью.

Он останавливается совсем близко.

Смотрит на меня сверху вниз. Медленно. Не торопясь. Как на вещь, которую оценивают перед тем, как взять.

И резко хватает меня.

Я вскрикиваю и дёргаюсь.

– Отпусти меня! – вырывается у меня.

Он смеётся. Низко. Глухо. С удовольствием.

– Прекрасный день, – говорит он, оглядываясь. – Ты одна. Вокруг – никого.

Его пальцы скользят по моему лицу. Медленно. Владельно. Меня передёргивает от отвращения и ужаса.

– Я давно тебя хотел, – добавляет он тихо.

– Убери руки от меня, – говорю я резко, почти срываясь на крик.

На секунду его лицо меняется.

Он смотрит прямо мне в глаза.

– Рот закрой, – произносит он спокойно. – И больше никогда так со мной не разговаривай.

Его пальцы сжимаются на моей челюсти. Больно. Так, что я не могу отвернуться. Не могу отвести взгляд. Он наклоняется и целует меня – грубо, жестко, не оставляя мне ни секунды на вдох.

Я начинаю биться.

Толкаю его в грудь, царапаю, пытаюсь вырваться. Всё тело кричит, рвётся, сопротивляется. Но он сильнее. Гораздо. Его хватка только усиливается, он прижимает меня ближе, лишая воздуха, лишая возможности вырваться. Его руки скользят по телу жадно, нагло, как будто я уже перестала быть человеком и стала чем-то, что можно трогать без разрешения. Мир сужается до точки – до его запаха, до тяжести его тела, до липкого ужаса внутри.

И вдруг что-то ломается.

Не снаружи – во мне.

Паника отступает на один короткий, острый миг. Страх не исчезает, но уступает место отчаянному инстинкту. Я больше не думаю. Я просто делаю.

Я кусаю его.

Сильно. Со всей силой, что у меня есть. В губу.

Он дёргается и отшатывается на полшага, резко выдыхая.

– Ах ты дрянь, – вырывается у него.

Удар прилетает сразу – в лицо.

Кулак врезается в скулу с такой силой, что мир рвётся. Щёлкает челюсть, вспышка боли ослепляет, голову резко швыряет в сторону – шею прошивает резким рывком, на долю секунды я теряю ощущение собственного тела.

Я не успеваю ни вдохнуть, ни выставить руки. Ноги подкашиваются, и я падаю на землю, ударяясь плечом и щекой о жёсткий камень.

В ушах стоит глухой звон. Во рту мгновенно разливается металлический вкус крови. Зубы ноют, челюсть пульсирует – боль распирает её изнутри, давит, рвёт, не даёт сжать зубы до конца.

В глазах темнеет, изображение плывёт, и на несколько секунд я теряю ориентацию – не понимаю, где вверх, где земля, где он.

Я пытаюсь вдохнуть.

Он стоит надо мной.

Смотрит сверху вниз, тяжело дыша. Лицо перекошено, глаза горят тем самым безумным блеском, от которого холодеет внутри.

– Ты будешь послушной, – говорит он медленно. – Я тебя научу.

Он хватает меня за руку и рывком поднимает на ноги. Я едва удерживаюсь, тело не слушается, всё плывёт.

– Если нет, – продолжает он, наклоняясь ближе, – будешь валяться у меня в ногах. Поняла?

Его пальцы впиваются мне в волосы, дёргают голову назад. Он снова тянется ко мне, снова пытается прижаться, снова его руки лезут туда, где им не место.

– Убери руки! – кричу я, голос срывается. – Ты сумасшедший!

Он бьёт снова.

– Заткнись!

Спотыкаюсь, едва не падаю снова. Перед глазами вспышки, тело дрожит, но я ещё стою.

И тут он отступает на шаг.

Всего один.

Я вижу его таким, каким он есть на самом деле.

Он не просто зол.

Он закипает.

Это не ярость, которая проходит. Это состояние, в котором он теряет контроль окончательно. В котором он перестаёт видеть мир и людей. Только себя. Только желание. Только право брать.

И в этот момент я понимаю.

Если я останусь – я не встану больше.

Это мой единственный шанс.

Я резко вырываюсь, разворачиваюсь и бегу.

Не думая. Не оглядываясь. Не чувствуя боли – ни в лице, ни в теле, ни в груди. Ноги подкашиваются, дыхание рвётся, но я бегу так, что лёгкие горят, а внутри только одно – выжить.

Потому что сейчас – это правда.

За спиной раздаётся смех.

Не громкий сначала – низкий, рваный, как если бы воздух рвался у него в горле. Потом он усиливается, становится шире, грязнее, заполняет пространство так, что мне хочется закрыть уши. В этом смехе нет веселья. Нет злости. Там что-то другое. Ломанное. То, от чего по позвоночнику пробегает холод.

Я слышу, как он делает шаг. Потом ещё один.

– Ты от меня не уйдёшь, – его голос режет спину, как нож. – Я знаю, где тебя найти.

Его смех накрывает волной – хриплый, довольный.

– Ты можешь сколько угодно бежать, – орёт он. – Но выбора у тебя нет.

– Либо подо мной.

– Либо под землёй.

Я бегу быстрее.

Лёгкие горят, ноги путаются, земля уходит из-под ног, но я не останавливаюсь. В глазах темнеет, слёзы смешиваются с потом, дыхание сбивается до боли, но я бегу, потому что остановиться – значит остаться там, под его взглядом, под его руками.

Смех ещё звучит где-то позади, расползается по побережью, цепляется за камни, за ветер, за волны. Он преследует меня даже тогда, когда шаги уже не слышны.

Я бегу и понимаю это внезапно, резко, как удар.

Домой нельзя.

Мысль вспыхивает ясно и холодно. Дом – первое место, куда он придёт. Первое. И если я закроюсь там, если спрячусь за знакомой дверью, это не защита. Это ловушка.

Я резко меняю направление.

Ноги подкашиваются, дыхание рвётся, перед глазами всё плывёт, но я знаю, куда бегу. К Эйде. Только туда. Только не быть одной.

Почти падаю у её двери. Стучу неровно, слишком громко, пальцы срываются с дерева, снова и снова.

Дверь распахивается.

– Айлин?.. – Эйда замирает, увидев меня. – Девочка моя… что случилось?

Я больше не держусь.

Слёзы прорываются сразу. Глухо. Беззвучно сначала, потом с рывками. Она тянет меня внутрь, закрывает дверь, прижимает к себе, не задавая вопросов.

– Заходи, заходи, – говорит быстро. – Всё, ты здесь. Тихо. Тихо.

Она усаживает меня на стул, сама опускается рядом, осторожно берёт моё лицо в ладони. Я вздрагиваю, когда она касается губы – там больно, там кровь.

– Господи… – шепчет она. – Ты вся дрожишь.

Она аккуратно вытирает кровь, бережно, как с ребёнка. Я смотрю в пол, не в силах поднять глаза.

– Что случилось, моя дорогая? – её голос мягкий, но в нём уже тревога.

– Это… – я захлёбываюсь. – Это Вальтер.

Имя падает в комнату тяжёлым камнем.

Эйда застывает.

– Вальтер?.. – повторяет она медленно. – Он… что он сделал?

– Он преследует меня, – слова вырываются рывками. – Он… он говорил… – я задыхаюсь. – Он сказал, что я буду его. Он… – голос ломается. – Он ударил меня. Там, у моря. Я… я еле убежала.

Эйда резко закрывает рот рукой. Глаза расширяются.

– Боже мой… – выдыхает она. – Почему… почему этот сумасшедший положил на тебя глаз?

Она смотрит на меня пристально, напряжённо – ищет решение, как защитить меня прямо сейчас, без промедления.

– Дорогая… – она хватает меня за руки. – Я скажу мужу. Мы что-нибудь придумаем.

– Нет, – я почти кричу. – Пожалуйста, нет.

Я поднимаю на неё глаза, полные слёз.

– Вы ничего не сможете сделать, – говорю я быстро. – Вы же знаете, кто он. Он брат лидера. Если вы вмешаетесь, вам станет только хуже. Прошу вас. Не надо.

Она качает головой, сжимает губы.

– Но что тогда делать, Айлин? – её голос дрожит. – Он же… он же тебя уничтожит, если захочет. Такие, как он, берут и не отпускают.

Я закрываю лицо руками.

– Я не знаю, – шепчу я. – Я правда не знаю, что делать.

Эйда осторожно убирает мои руки, берёт лицо в ладони, заставляет посмотреть на неё.

– Послушай меня, – говорит она твёрдо, несмотря на слёзы в глазах. – Ты должна уйти отсюда.

Я замираю.

– Уйти… – повторяю глухо.

– Да, – она кивает. – Он не даст тебе жизни здесь, в Фьор. Не после этого. Посмотри, что он уже с тобой сделал.

Я качаю головой.

– Куда я пойду? – голос пустой. – Там же пустоши. Я одна. Я не знаю, что там дальше.

– Есть другие города, – говорит она. – Есть места, где тебя никто не знает. Где ты сможешь начать сначала. Здесь оставаться – опасно. Очень опасно.

Я снова плачу. Беззвучно. Сломано.

– Я не смогу дойти одна, – шепчу я. – Я не воин. Я не выживу.

Эйда притягивает меня к себе, гладит по волосам.

– Ты сильнее, чем думаешь, – говорит она тихо. – Но здесь ты точно погибнешь.

Она встаёт, наливает чай, ставит кружку передо мной, усаживается рядом, обнимает за плечи.

– Я справлюсь, – говорю я наконец. – Я что-нибудь придумаю.

Эйда смотрит на меня долго.

Я вижу – она не верит, что всё обойдётся. Не верит, что я «что-нибудь придумаю». В её взгляде нет иллюзий, только опыт и усталое знание того, как заканчиваются такие истории. Но она не спорит сразу. Она молчит, подбирает слова, которые не сломают меня окончательно.

Потом снова берёт меня за руки.

– Айлин, – говорит она тихо. – Я всё равно думаю, что тебе нужно уходить. В другой город.

Я вздрагиваю.

– Я понимаю, – продолжает она, – что это страшно. Что ты одна. Но если идти медленно, если прятаться, если не лезть на рожон… ты дойдёшь.

Я смотрю на неё растерянно.

– Я не выживу там, – шепчу. – Там же пустоши.

Эйда качает головой.

– Ты думаешь, тогда было легче? – спрашивает она вдруг.

Я поднимаю на неё взгляд.

– Ты не помнишь, – продолжает она. – Ты была маленькая. А я помню.

Она откидывается на спинку стула и на мгновение возвращается в другое время – это видно по её взгляду, по тому, как лицо становится тише и тяжелее.

– Когда всё началось, – говорит она, – никто не понял сразу. Сначала люди просто болели. Обычная слабость. Жар. Ломота в теле. Думали – простуда, сезон, ничего страшного.

Она сжимает пальцы.

– А потом началась лихорадка. Такая, что людей трясло до судорог. Кожа горела. Сознание путалось. Кто-то умирал за день. Кто-то мучился неделями. Медленно. Очень медленно.

Мне становится холодно.

– Люди теряли рассудок, – продолжает Эйда. – Бредили. Кричали. Некоторые просто вставали и уходили, потому что не понимали, где находятся. Их находили потом – или не находили вовсе.

Я сглатываю.

– Города закрывались, – говорит она. – Больницы переполнялись. Сначала все думали, что это временно. Что переживут. Перетерпят.

Она делает паузу – взгляд замирает, и я понимаю: она снова это видит.

– А потом началась другая болезнь. Страх.

Люди запирались. Другие – ломали двери. Горели кварталы. Не от взрывов – от рук. От факелов. От поджогов.

– Власть пыталась удержать порядок, – продолжает Эйда. – Но когда еды и лекарства стало меньше, чем людей, началась война. Не одна.

Много маленьких.

За вакцину, которой не хватало.

За улицы. За склады. За право выжить ещё один день.

Она сжимает пальцы.

– Города воевали сами с собой. Соседи убивали соседей. Появились отряды, банды, “защитники”, которые защищали только своих.

– А потом всё рухнуло окончательно. Связь. Законы. Любые правила.

Эйда смотрит на меня тяжело.

– Остались только те, кто выжил.

И страх.

Она смотрит на меня внимательно.

– Мы тоже прятались, Айлин. Все прятались. Мы жили тише воды, ниже травы. Не потому что были сильными. А потому что хотели жить.

Я молчу.

– После падения мира было хуже, чем сейчас, – говорит она мягче. – Тогда вокруг были толпы. Отчаявшиеся. Озверевшие. Сейчас пустоши другие. Людей меньше. Опасности есть, да. Но если идти осторожно… если выбирать путь… ты сможешь.

– А если нет? – шепчу я.