Аксейд

Ивар погиб в драке. Быстро.

Сольвейг прожила после этого ещё год. Она держалась, как могла, но постепенно уходила – не от болезни, а от пустоты. Когда её не стало, я осталась одна.

Прошёл год.

Я всё ещё не привыкла к этому слову.

Я люблю тишину. Люблю одиночество. Всегда любила. Но теперь это одиночество стало другим. Оно не выбиралось – оно осталось.

Смотрю на море долго. Позволяю мыслям идти своим чередом. Позволяю боли быть, не отталкивая её.

Потом встаю.

Отряхиваю ладони. Выпрямляю плечи.

Пора идти на работу.

Цветы ждут.

А я… я всё ещё здесь.

Я иду дальше по улице, и город постепенно просыпается вместе со мной.

Открываются двери. Где-то скрипит ставня. Кто-то выносит ящики, кто-то разговаривает вполголоса, кто-то просто стоит у порога и смотрит на море. В Фьоре утро никогда не бывает шумным – оно разворачивается осторожно, шаг за шагом, как если бы сам город боялся спугнуть собственное спокойствие.

Я смотрю вокруг и ловлю себя на улыбке. Небольшой. Тихой.

За этот год здесь изменилось так много, что иногда я не сразу верю своим ощущениям. Улицы стали чище. Люди – спокойнее. Взгляды больше не скользят по земле. В голосах появилось что-то живое, не зажатое. И каждый раз, когда я думаю об этом, внутри возникает уверенность: теперь всё действительно пойдёт иначе.

С правильной властью город всегда расцветает. Не сразу, не резко – но верно.

Я верю в это. И верю в Фьор.

Дорога к теплицам проходит через несколько кварталов. Здесь уже чувствуется работа – запах влажной земли, трав, свежей древесины. Я сворачиваю за угол и почти сразу вижу её.

– Айлин! – раздаётся голос. – Ты рано сегодня.

Это Лив, моя напарница. Она младше меня, живая, подвижная, с вечно растрёпанными волосами и руками, которые всегда в земле. Она машет мне из-под навеса, придерживая ящик с рассадой.

– Доброе утро, – отвечаю я. – День сегодня красивый.

– Да, – соглашается она, улыбаясь. – И море спокойное. Значит, цветы будут слушаться.

Я улыбаюсь чуть шире. Мне нравится, как она говорит о растениях – так, словно они всё понимают.

– Ты уже начала? – спрашиваю я, подходя ближе.

– Немного, – отвечает Лив. – Проверила молодые ростки. Они окрепли за ночь.

– Хорошо, – киваю я. – Тогда я займусь южной теплицей.

Мы перекидываемся ещё парой слов – простых, тёплых, без спешки – и расходимся каждая к своему участку. Здесь не нужно много говорить. Здесь всё и так ясно.

Захожу в теплицу, и воздух сразу меняется. Он тёплый, влажный, насыщенный жизнью. Я закрываю за собой дверь, оставляя город снаружи, и на мгновение просто стою, позволяя этому пространству принять меня.

Цветы тянутся к свету. Листья шуршат тихо, почти неслышно. Я прохожу между рядами медленно, касаясь пальцами края стеллажей, проверяя почву, смотря на стебли. Здесь нет ничего резкого. Всё растёт своим темпом. И я подстраиваюсь под него.

Я ухаживаю за каждым растением внимательно. Проверяю листья. Убираю сухие побеги. Поливаю ровно столько, сколько нужно. Я знаю их наизусть – какие любят больше света, какие – тень, какие требуют терпения. Иногда мне кажется, что они отвечают мне тем же. Не словами – состоянием. Спокойствием.

Здесь я чувствую себя цельной.

Часы проходят незаметно. Я двигаюсь от одного ряда к другому, меняю воду, пересаживаю молодые ростки, подрезаю лишнее. Время здесь течёт иначе – не рвётся вперёд, не давит. Оно просто есть.

Иногда я останавливаюсь, чтобы посмотреть, как свет ложится на лепестки. Иногда закрываю глаза на пару секунд, чувствуя тепло и влажный воздух. Здесь нет одиночества – только тишина, в которой можно быть собой.

К полудню солнце поднимается выше. В теплице становится светлее, теплее. Я выпрямляюсь, вытираю ладони о ткань фартука и оглядываюсь. Всё на своих местах. Всё живёт.

Я делаю глубокий вдох.

Здесь – мой покой.

Здесь – моя работа.

Здесь – то, что удерживает меня в этом мире.

И пока этого достаточно.

Я не замечаю, как проходит время.

Свет в теплицах загорается сам – мягкий, ровный, вечерний. Я поднимаю голову только тогда, когда понимаю, что вокруг уже тихо. Слишком тихо. Лив ушла. Другие тоже. Я осталась одна, и в этом нет ничего нового.

Я не спешу.

Меня дома никто не ждёт, и я давно к этому привыкла. Эта мысль больше не режет – она просто есть. Я заканчиваю аккуратно, проверяю замки, провожу ладонью по двери, прощаясь, и выхожу в вечерний город.

Фьор гаснет медленно.

Огни зажигаются один за другим, улицы становятся глубже, тени – длиннее. Люди расходятся по домам, голоса стихают, шаги редеют. Я иду привычным маршрутом, держу руки ближе к телу, смотрю под ноги, позволяя мыслям течь спокойно.

И именно тогда я его вижу.

Вальтер.

Он стоит не один.

Чуть в стороне – его люди. Не охрана. Не постовые. Солдаты. Те, кто не спрашивает «зачем» и не ждёт приказов вслух. Они стоят расслабленно, как хищники, которые знают: добыча уже никуда не денется.

У меня холодеют пальцы.

Сердце сбивается с ритма, и я сразу меняю направление. Не резко. Осторожно. Пытаюсь раствориться в потоке, пройти между людьми, скрыться за чужими спинами. Я опускаю голову, делаю шаг в сторону, ещё один.

Руки начинают дрожать.

Я сжимаю их в кулаки, но это не помогает. В груди тесно, дыхание становится короче. Я почти верю, что смогу пройти мимо.

– Айлин.

– Стой.

Голос режет пространство.

Я останавливаюсь не потому, что хочу.

Потому что не могу иначе. Потому что он – брат лидера. Потому что если я сделаю вид, что не услышала, это станет проблемой. Большой проблемой.

Я медленно поворачиваюсь.

Он уже идёт ко мне.

Шаги спокойные. Уверенные. Тело большое, плотное, собранное из силы, которая никогда не знала границ. Плечи широкие, движения ленивые, как у человека, которому с детства никто не говорил «нельзя». Глаза ледяные. Пустые и слишком внимательные одновременно. В его взгляде нет контроля – только желание. Сырой, необузданный интерес. От этого становится страшнее всего.

Он не умеет себя сдерживать.

И он этим гордится.

Вальтер подходит близко, слишком близко, и смотрит на меня снизу вверх, как на вещь, которую давно присмотрел и наконец получил в руки.

– Никогда не видел такой… – тянет он грубо, скользя взглядом по моему лицу. – Светлой. В этом гнилом месте.

Я молчу.

Я знаю, что он видит.

Светлые волосы, слишком мягкие черты, глаза, которые здесь считают слабостью. Я всегда знала, что красота в этом мире – не дар. Это мишень. Повод. Опасность. Здесь за неё не восхищаются. Здесь за неё забирают.

Отвожу взгляд в сторону. Смотрю мимо него. На камни. На свет фонаря. Куда угодно, лишь бы не в его лицо.

– Посмотри на меня.

Я не двигаюсь несколько секунд. Потом заставляю себя поднять глаза.

Он улыбается.

Не тепло. Не приятно. Эта улыбка не про радость – она про предвкушение. У меня сжимается желудок, спину покрывает холод. Он делает шаг ближе, сокращая расстояние так, что я чувствую его дыхание.

Страх поднимается волной.

Он вязкий, плотный, липкий. Горло сжимает. Я понимаю: если сейчас отступлю, упрусь в его людей.

Он тянется ко мне.

Пальцы касаются щеки.

Меня передёргивает.

Резко. Всем телом. Я не могу это скрыть.

– Ты будешь моей, – говорит он спокойно, почти ласково.

– Я… – голос выходит едва слышным. – Я не хочу.

Он замирает.

А потом смеётся.

Громко. В голос. Так, что внутри всё сжимается ещё сильнее. В этом смехе нет веселья. Только пустота и удовольствие от власти.

– Здесь ты ничего не решаешь, – говорит он, всё ещё улыбаясь.

Во мне что-то собирается. Остаток упрямства. Остаток меня. Я делаю усилие, чтобы не распасться прямо здесь.

– Я никогда не буду принадлежать тебе, – говорю я тихо. Голос дрожит, но слова выходят.

Он наклоняет голову, разглядывая меня внимательнее, как редкую находку.

– Айлин… – тянет он. – Сопротивление – это просто часть игры.

Он отступает на полшага и снова улыбается.

– Жди меня в гости. Я скоро загляну.

Меня передёргивает снова. Сильнее.

– Я… я тебя не жду, – говорю я, и дрожь в голосе невозможно скрыть. – И не пущу.

Он двигается слишком быстро.

Пальцы впиваются мне в скулы, сжимают лицо так, что боль вспыхивает мгновенно. Он заставляет меня смотреть прямо ему в глаза.

– Мне плевать, – произносит он тихо. – Хочешь ты или нет. Если я чего-то хочу – я это получаю.

Он отпускает меня резко, теряя интерес.

– Тебе повезло, – добавляет он, отходя. – Сейчас у меня слишком много дел. Но не думай, что сможешь от меня скрыться. Я выбрал.

Он смотрит на меня в последний раз.

– Иди. И не вздумай исчезать.

Я не отвечаю.

Меня трясёт так, что я едва держусь на ногах. Я разворачиваюсь и иду – сначала быстро, потом быстрее, потом почти бегу, не оглядываясь, с комом в горле и жжением в глазах.

Слёзы подступают, но я не даю им выйти.

Не здесь. Не сейчас.

Я не знаю, что мне делать.

Не знаю, кто сможет меня защитить.

И от этой мысли становится по-настоящему страшно.

Захлопываю за собой дверь и только тогда позволяю себе сорваться.

Ноги подкашиваются, и я сползаю по стене на пол, не чувствуя холода, не чувствуя жёсткости досок под собой. Воздух вырывается из груди рваными толчками. Я закрываю рот ладонью, но всхлипы всё равно прорываются – глухие, сдавленные, некрасивые. Плечи трясёт так сильно, что я не могу удержать спину прямо.

Мне страшно.

По-настоящему.

Не так, как бывает, когда тревожно или неспокойно. Это страх без формы. Без выхода. Он внутри, в костях, в животе, в горле. Я не умею защищаться. Я не знаю, как ударить, как закричать так, чтобы это что-то изменило. Я не знаю, куда бежать, если он придёт. К кому идти.

Этот город – его.

И его брата.

Здесь нет двери, за которой я могла бы спрятаться навсегда. Нет стены, за которой он не сможет меня найти, если захочет. Эта мысль давит сильнее всего. Я обхватываю колени руками, прижимаюсь лбом к ним и плачу – долго, до боли в груди, до пустоты, которая приходит после.

Что мне делать?

Вопрос бьётся в голове снова и снова, но ответа нет.

Поднимаюсь не сразу. Сначала просто сижу на полу, пока тело понемногу перестаёт дрожать. Потом иду на кухню, делаю всё на автомате. Ставлю чайник. Наливаю воду. Руки всё ещё трясутся, и я несколько раз проливаю воду мимо чашки.

Чай заваривается слишком крепкий, но мне всё равно.

Сажусь за стол, обхватываю кружку ладонями, пытаясь согреться. В доме тихо. Слишком тихо. Каждый звук кажется громким – скрип дерева, щелчок остывающего чайника, собственное дыхание. Я смотрю в одну точку и думаю о том, что будет, когда он придёт.

Не если.

Когда.

Мысли ходят по кругу. Может быть, пойти к Эйде. Она добрая. Она защитит. Но за этой мыслью сразу приходит другая – если он узнает, что я прячусь у неё, он сломает и её жизнь тоже. Я не могу этого допустить. Не могу привести страх в чужой дом.

Я смотрю в окно.

Ночь тянется бесконечно. Я не ложусь. Не раздеваюсь. Сажусь на маленький диванчик и просто смотрю – на улицу, на тени, на редкие огни. Каждый шорох за стеной заставляет меня вздрагивать. Каждый звук – повод задержать дыхание.

Я боюсь закрыть глаза.

Боюсь, что если усну, не услышу шаги. Не успею. Не смогу ничего сделать.

Часы тянутся мучительно медленно. Я встаю, снова наливаю себе чай, потом забываю о нём. Сажусь обратно. Встаю. Снова сажусь. Мысли путаются, возвращаются к одному и тому же. Страх не уходит – он просто меняет форму, становится тише, но глубже.

Я одна.

Совсем одна.

К утру тело начинает сдавать. Голова тяжёлая, глаза жгёт, мышцы ноют от напряжения. Я больше не могу держаться в этом состоянии. В какой-то момент я просто опускаюсь на диван, подтягиваю ноги к себе и закрываю глаза – не потому что хочу, а потому что сил больше нет.

Сон накрывает резко.

Глубокий. Тяжёлый.

И даже в нём страх никуда не уходит.

Глава 3

Аксейд

Мне удаётся поспать немного. Не глубоко – так, чтобы тело перестало требовать своё, а голова не потеряла контроль. Я просыпаюсь рано, ещё до того, как город начинает шевелиться по-настоящему. Тишина в этот час особенная. Она не пустая – она собранная.

Я сажусь на край кровати и несколько секунд просто слушаю. Дом. Улица. Город. Всё на своих местах. Пока.

Встаю и начинаю собираться без спешки. Каждое движение привычное, выверенное. Кожаные штаны ложатся на тело плотно, как вторая кожа. Они тёмные, изношенные, но крепкие – такие не подводят в драке и не сковывают шаг. Поверх – рубашка, тяжёлая, плотная, с усиленными швами. Не для красоты. Для работы.

Оружие я проверяю молча. Ножи. Крепления. Ремни. Всё должно быть там, где ожидаешь, без поиска, без пауз. В конце – плащ. Тёмный, длинный, с капюшоном. Он гасит силуэт, прячет движения, держит тепло. Когда я его надеваю, тело окончательно собирается в одно целое.

Я выхожу наружу.

Утро в Арее прохладное. Город ещё не шумит, но уже дышит. Я иду привычным маршрутом, не глядя по сторонам. Мне не нужны глаза. Я слушаю. Шаги на расстоянии. Скрип металла. Дыхание за стенами домов. Всё спокойно.

У ворот я останавливаюсь.

За ними – пустоши. Их дыхание всегда другое. Глухое. Медленное. Я вслушиваюсь глубже, отделяя шумы от намерений. Ничего. Пока ничего.

Шаги сзади я слышу раньше, чем они становятся ближе.

Мне не нужно поворачивать голову.

– Не спишь? – спрашиваю я спокойно.

– Как всегда, – отвечает Крейден.

Он становится рядом. Смотрит туда же, куда и я – за ворота, в пустоту, которая никогда не бывает пустой.

– И ты тоже? – говорит он.

– Похоже, – отвечаю я. – Мы с тобой единственные в этом городе, кто просыпается так рано и спит по ночам слишком мало.

Крейден стоит молча секунду, потом бросает коротко, не отрывая взгляда от пустошей:

– Всё тихо?

– Пока, – отвечаю я. – Но ты же знаешь, что это ненадолго.

– Знаю.

Несколько секунд мы просто стоим рядом – два силуэта на линии, где заканчивается наш порядок и начинается чужая земля.

– Крейден, – говорю я, не меняя тона. – Если Кайра или Хардан успели рассказать ещё кому-то про Кордекс… ты понимаешь, что нас ждёт.

Он поворачивает голову резко.

Взгляд злой. Острый. И под ним – то, что он прячет лучше всего.

– Не упоминай при мне эту дрянь, – говорит он. – Никогда.

Я смотрю на него и слышу больше, чем он говорит. Слышу паузу. Слышу, как дыхание на долю секунды становится тяжелее, чем должно. Он отворачивается обратно.

– Мы будем готовы, – произносит он глухо. – Если кто-то решит прийти снова.

– Город надо укреплять, – продолжает он. – Стены. Периметр. Посты. Я не позволю, чтобы хоть кто-то подошёл к нашим воротам так, чтобы у нас не было запаса прочности.

– Нам нужно оружие, – добавляет он. – Всё, что сможем достать. Чем больше, тем лучше.

– Ты знаешь, – говорю я, – в пустошах почти не осталось огнестрела.

Он усмехается уголком рта.

– Мне подойдут и патроны, – отвечает он. – После стычки с Харданом у нас запас просел слишком сильно. А в следующий раз я хочу решать, как мы будем их встречать.

– Когда выдвигаемся? – спрашиваю я.

– Завтра. Придётся уйти на несколько дней.

– Наши команды? Или берём больше людей?

– Наши, – отвечает он. – Остальные остаются. Укрепляют город. Работы тут слишком много. Мы справимся сами.

Я киваю.

Крейден хлопает меня по плечу – коротко, по делу.

– Пойдём, – говорит он. – Позавтракаем, пока город не проснулся окончательно.

Мы идём в сторону столовой, не спеша. Утро всё ещё держит город в полусне, но внутри Ареи уже чувствуется движение – смены, шаги, короткие разговоры. Крейден идёт чуть впереди, как всегда, даже когда формально никуда не ведёт.

И именно тогда я слышу его ещё до того, как вижу.

Лёгкие шаги. Расслабленные.

Слишком довольные для этого часа.

Демарис выходит из-за угла, руки в карманах, плечи свободные, на лице – та самая наглая улыбка, которую хочется либо ударить, либо проигнорировать. Он выглядит так, словно ночь была создана исключительно для его удовольствия.

Крейден окидывает его взглядом с ног до головы.

– Какого чёрта ты с самого утра в таком хорошем настроении? – бросает он.

Демарис улыбается ещё шире.

– А что, нельзя? – тянет он. – Ночь выдалась… продуктивная.

Я хмурюсь.

– Ты бы лучше был начеку, а не развлекался, – говорю я ровно.

Демарис поворачивает голову в мою сторону, приподнимая бровь, и усмехается.

– Ой, – протягивает он насмешливо. – Папочка, я забыл спросить у тебя разрешение. Как там? Можно мне иногда жить?

Он смеётся, коротко, легко, как человек, который вообще не собирается воспринимать всерьёз ни угрозы, ни нравоучения.

– Когда ты перестанешь вести себя как идиот, – отвечаю я спокойно, – тогда и поговорим.

Крейден останавливается и бросает на нас обоих тяжёлый взгляд.

– Прекратите, – говорит он. – Не начинайте с самого утра. Мне не нужно, чтобы вы портили мне настроение своими разборками.

Демарис делает вид, что обижается, и поднимает руки.

– Ладно-ладно, – говорит он. – Мир. Завтрак – это святое.

Он встаёт рядом с нами и идёт дальше, всё ещё ухмыляясь, но уже молча. Я слышу, как Крейден выдыхает – коротко, сдержанно. Он не любит этот шум. Не сейчас.

Мы идём дальше вместе.

Трое, которые слишком хорошо знают друг друга.

В столовой уже тепло и шумно.

Не громко – по-домашнему. Запах еды тянется сразу, густой, настоящий. Марта на месте. Она всегда здесь раньше всех, и всегда в движении – что-то мешает, что-то переставляет, что-то бормочет себе под нос.

– Ой, – оборачивается она, заметив нас, – вы уже все на ногах? Ну надо же. Садитесь, садитесь, сейчас накормлю.

В её голосе привычная забота, без вопросов и удивлений – нет ничего естественнее, чем видеть нас здесь так рано. Мы садимся за стол. Дерево тёплое, затёртое, знакомое до мелочей. Марта исчезает обратно на кухню, и на несколько секунд остаётся только утренний гул столовой.

Крейден откидывается на спинку стула и смотрит на Демариса.

– Завтра выдвигаемся в пустоши.

Демарис оживляется сразу. Улыбка становится шире, глаза загораются.

– Наконец-то, – тянет он. – Хоть какая-то движуха.

Я смотрю на него без эмоций.

– Ты можешь хоть иногда быть серьёзным? – спрашиваю я.

Он переводит взгляд на меня и фыркает.

– А что, мне быть такими же, как вы? – говорит он легко. – Один вечно угрюмый, второй вечно серьёзный. Нет, спасибо. Мне и так нормально живётся.

Крейден не реагирует на поддёвку.

– Нам нужно оружие, – продолжает он. – Патроны. Всё, что сможем найти. И готовьтесь: выходим на несколько дней. После Хардана у нас слишком пусто, а я не собираюсь снова встречать гостей с пустыми руками.

– Принято, – отвечает Демарис коротко, уже без смеха. – Разберёмся.

В этот момент возвращается Марта. Она ставит перед нами тарелки одну за другой, быстро, уверенно, как человек, который кормил этих людей не раз и не два.

– Ешьте, – говорит она строго-добро. – С пустыми желудками в пустоши не ходят.

Я беру приборы, слышу, как рядом двигаются Крейден и Демарис, и на секунду позволяю себе просто быть здесь. В этом шуме. В этом тепле. Пока оно ещё есть.

Пока мы едим, столовая постепенно наполняется людьми. Шаги. Голоса. Движение. Утро окончательно вступает в свои права. Я не смотрю по сторонам специально – мне это не нужно. Я и так знаю, кто где садится, кто с кем говорит, кто кого избегает.

И именно поэтому я сразу замечаю её.

Нора входит уверенно, как всегда. Не торопится. Не оглядывается. Она выбирает место напротив и садится так, чтобы Крейден был в поле зрения. Слишком явно, чтобы это было случайно. Я ловлю её взгляд – он снова и снова возвращается к нему, цепляется, задерживается дольше, чем принято.

Она не отступает.

Я знаю, что Крейден снова её выгнал. Знаю, что разговор был коротким и жёстким. Знаю, что это не первый раз. И всё равно она здесь. Сидит, смотрит, ждёт. Не его – момента.

Норе нужен не Крейден.

Ей нужна власть. Его положение. Его город. Его статус человека, от которого зависят решения и судьбы. Она из тех, кто готов терпеть унижение, холод, отталкивание – лишь бы остаться рядом с источником силы. И это делает её опасной. Не сейчас. Не напрямую. Но со временем.

Перевожу взгляд на Крейдена.

Он ест молча. Спокойно. Лицо собранное, взгляд направлен в тарелку или чуть в сторону. Он не смотрит на Нору. Делает вид, что её здесь нет. Я не знаю, как он терпел её всё это время. И, если честно, не понимаю, почему терпит до сих пор.

Я надеюсь, что больше он с ней не свяжется.

После того как Кайра ушла, он не тот. Это видно не сразу, не всем. Но я вижу. Слышу. Он стал тише внутри. Собраннее. Жёстче к себе. И в этом есть что-то опасное – для него самого.

Кайра поселилась слишком глубоко.

Думаю, он не скоро её забудет. Если вообще сможет.

Я медленно выдыхаю.

Марта возвращается с подносом. Ставит на стол кружки с чаем, ещё что-то – быстро, заботливо, без лишних слов. Я беру чашку, киваю ей.

– Спасибо, Марта.

Она улыбается и идёт дальше, к другим столам.

Чай горячий, крепкий. Он немного заземляет, возвращает в тело. Я сижу, пью, слушаю столовую, город, людей. Всё живёт. Всё движется.

Допиваю чай и ставлю кружку на стол.

Тепло в руках задерживается на секунду – потом уходит. Я встаю.

– Я пройдусь, – говорю я.

Крейден поднимает взгляд.

– Не забудь, – бросает он, – скоро тренировка.

– Я никогда ничего не забываю, – отвечаю спокойно.

Он машет рукой, коротко, по делу. Он машет рукой, коротко, по делу. Демарис, как всегда, нагло ухмыляется – для него всё это игра. Я разворачиваюсь и выхожу из столовой.

За дверью шум резко становится тише. Я делаю шаг – и почти сразу сталкиваюсь с ней.

– Ой, прости, – говорит Луна, отступая.

– Ничего страшного, – отвечаю я.

Она останавливается, смотрит на меня чуть дольше, чем нужно. Я тоже смотрю. И сразу понимаю – что-то не так.

– Не скучно тебе теперь одной в домике? – спрашиваю я, как бы между делом.

Луна улыбается, но улыбка выходит натянутой.

– Очень, – говорит она. – Как Кайра ушла… даже чай пить не с кем.

Слова простые.

Состояние – нет.

Я слышу, как у неё сбивается дыхание. Как сердце ускоряется. Как голос становится чуть выше, чем должен. Это не тревога за прошлое. Это страх настоящего.

– Почему ты волнуешься? – спрашиваю я прямо.

– Я не волнуюсь, – отвечает она слишком быстро.

Я смотрю на неё внимательнее.

– Когда ты в последний раз видела Кайру?

Луна замирает.

Глотает.

– Я… – начинает она и запинается. – Я видела её спящей. Крейден просил меня присмотреть за ней.

Я молчу. Слушаю.

Её тело говорит громче слов.

– А когда она очнулась, – продолжаю я, – ты тоже была там?

– Нет, – отвечает она.

И это звучит неправдой.

Сердце у неё начинает биться сильнее. Дыхание становится поверхностным. Плечи напряжены. Я делаю шаг ближе.

– Луна, – говорю тихо. – Ты врёшь мне.

Она поднимает на меня глаза.

– Я не вру, – говорит она, но голос дрожит.

– Ты прекрасно знаешь, – продолжаю я, – что я чувствую всё. Так что говори правду сейчас. Если не хочешь разговаривать с Крейденом.

Этого хватает.

Луна ломается. Слёзы подступают мгновенно, она закрывает лицо ладонями.

– Я не хотела… – выдыхает она. – Но Кайра попросила меня. Она хотела сбежать. Я не могла ей отказать.

Она всхлипывает, слова срываются.

– Она бы всё равно ушла. С моей помощью или без неё. Но так я хотя бы смогла дать ей еды… воды… Она была в таком состоянии… Она бы не выжила в пустошах.

Я выдыхаю медленно.

– Почему? – спрашиваю я. – Почему она решила сбежать? Она тебе сказала?

Луна кивает, вытирая слёзы.

– Она знала, что Крейден её не простит, – говорит она тихо. – Она боялась его реакции. Боялась посмотреть ему в глаза. Она слишком хорошо знает его. Он не прощает.

Наклоняю голову чуть вбок и смотрю через открытую дверь столовой.

Крейден там.

Сидит за столом. Собранный. Спокойный снаружи.

Я отворачиваюсь обратно к Луне.

– Ладно, – говорю я. – Иди в столовую.

Она смотрит на меня с испугом.

– Я… я не…

– Иди, – повторяю я ровно.

Луна кивает и быстро уходит, не оглядываясь.

Остаюсь на месте ещё на секунду, потом разворачиваюсь и иду дальше, а память не отпускает.