Ключи и…

Мы уехали на следующий день. Беспрепятственно перелетели на другой, восточный континент, серебра всё же у меня было немало, мы провели несколько дней в большом городе, среди бетонных высоких стен в отеле очень дорогом, госпожа Ли пояснила, что богатство не вызывает подозрений, чем больше город и чем роскошнее обставлена твоя жизнь, тем меньше люди склонны подозревать неладное.

– Я тебе больше скажу, Одиниган, – сказала госпожа Ли, когда мы вошли в роскошный номер отеля и остались одни, не оставив даже чаевых коридорному, который принёс наши вещи. – Можешь даже не платить, аристократы зачастую не платят, считая, что уже их внимание это плата. Именно поэтому я заставила тебя купить самые дорогие вещи для меня, чтобы никто не имел сомнений, с кем имеет дело. Чем ты богаче и наглее, тем выше, тем меньше вопросов.

Ей, безусловно, виднее, и, внутри себя я должен был согласиться, тем более что она оказалась права, что я понял через несколько дней, когда мы выезжали и с нас не потребовали никакой платы, а только поблагодарили, что госпожа из семьи Вернигор почтила отель своим вниманием.

Но сейчас я осмотрелся, номер был просторным и пронизанным светом, лившимся из широких окон от пола до потолка, золотыми лампами и подсвечниками, отделкой мебели и хрусталя. Мы и были здесь как в оазисе самой роскошной жизни.

Однако в городе были почти сплошь узкоглазые азиаты, Восток есть Восток, мы здесь были чересчур заметны, так что поэтому, хотя никто не смел и глаз на нас поднять, или, подчиняясь привычке всё время переезжать, госпожа Ли сказала, что пора лететь на Запад, что мы и сделали. Но… с Западом не задалось, уже в аэропорту госпоже Ли стало плохо и мне пришлось оперативно решать, как поступить.

Оказалось, я всё же сильно ранил госпожу Ли, она заболела от моего удара, что подтвердил дежурный в аэропорту медик, подтвердив, что ей грозит смертельная опасность и необходимо серьезное лечение. Он наговорил много непонятных слов, бледнел и таращил глаза, показывая мне снимки, в которых я ничего не мог понять, и… Удивительно, но мной обуял страх, граничащий с паникой. Я, много месяцев выслеживавший её с одной целью, найти и убить, теперь оказался напуган до безумия вероятностью её смерти…

…Я проснулся глубокой ночью от дрожи и нестерпимой жажды, поднялся, налил себе воды из кувшина, что стоял тут же, хорошо видный в лунном свете, которым, как голубоватой мутной водой, была залита спальня сквозь большие окна. Вода показалось мне противной, невкусной и не просто пресной, а словно неживой, захотелось сплюнуть, что я и сделал, но случилось больше того, меня с шумом вывернуло этой самой водой. Чистой и свежей, но мне казалось, её выпустили из животов каких-то старых лягушек…

После рвоты, отдышавшись, я вышел вон из спальни в поисках более приятного питья. Зажёгся свет в столовой, я бодро двинулся к буфету, за стеклянными дверцами которого посверкивал бар, множество разнообразных бутылок. В своей слепящей странной жажде я забыл, что алкоголь мне нельзя, что я клятвенно обещал это Никитину никогда больше его не касаться, нетерпеливо откупорил бутылку тёмно-красного вина, налил бокал до краев и стал жадно пить. Но вино было отвратительно, запах его был искусственный, вкус кислый и химический, кусал язык. Я заставил себя проглотить, с удивлением взял в руки бутылку, чтобы рассмотреть этикетку, хотя странно за время своего бражничества я отлично приспособился принимать любое пойло, но не успел, как меня снова вывернуло прямо на пол, раз и снова. Да так шумно, что…

– Что, господин Всеслав? Замучила жажда? – спросил голос Серафима, самого его я не видел, согнутый в своих тошнотных конвульсиях.

– О-ох… – простонал я, чувствуя как дерёт горло после рвоты, прижал к лицу салфетку. – Ты… откуда знаешь.

Серафим подошёл ко мне. Я, наконец, посмотрел на него, он был очень мрачен почему-то и на удивление ещё более красив, чем всегда. Одет во всё белое и длинное… странно, я никогда не видел его таким.

И вдруг у меня закружилась голова, как спьяну, хотя из меня не только всё вино, но и вся вода вышли, расплескавшись теперь по цветной плитке на полу.

Серафим протянул мне руку. Это было странно. Но ещё страннее и страшнее произошло в следующее мгновение, кто-то голосом Серафима произнес резко:

– Не смей!.. Не смей касаться его, Фос!

Странный белый Серафим обернулся, а я посмотрел на голос, там тоже был Серафим, но никакой не белый, а нормальный, у меня загудело в голове, качнулась вся комната, я упал на колени, пытаясь сдержать рвоту, но меня мучительно вывернуло опять, и я повалился на пол, в какую-то давящую темноту, а потом вынырнул, судорожно вдыхая.

– Пей… – услышал я как через шапку, и почувствовал странный вкус во рту.

– Что это?.. Кровь?!.. – прошептал я, пытаясь оттолкнуть бокал, прижатый к моим губам. – Ты… что… ты с ума сошёл?!

– Пей ты! Вампир недоделанный… – пробормотал Серафим…

…Я поднялся на шум и застал лохматую Кики, тоже выходившую из своей комнаты, поспешно запахивая халат, шлёпая толстыми ногами по полу, шлёпанец соскочил, она едва не оступилась, если бы я не поддержал её под мягкий бок. Мы с ней оказались на пороге буфетной, Кики вначале обмерла, а потом ринулась было, собираясь завопить и прекратить происходящее. Но я остановил её, обхватив руками и зажав рот. Я вытянул её в коридор и зашипел на ухо.

– Тихо!.. Не мешай им!

Кики забилась, тараща глаза и отталкивая меня. Я оттащил её дальше, в её комнату.

– Ты что?! Ты… ты видел?! – шепотом закричала она. Именно так, побоялась и не посмела кричать в голос.

– Именно, что я видел! – тихо сказал я. – А если мы такое увидели, что будет, если они узнают, что мы это видим?..

Я сделал «глаза». Кики смотрела на меня расширенными зрачками, в которых до сих пор стоял испуг.

Вообще-то было, чего испугаться. Мы с Кики увидели, как Серафим, склонившись и придерживая господина Всеслава за затылок, поил его кровью из большого бокала. Не было никакого сомнения, что это именно кровь, и не только потому что у Серафима была окровавлено запястье, но и по виду жидкость, капавшей с подбородка господина Всеслава. Кровь не перепутать ни с чем. Как оказалось.

– Так Серафим… теперь обратит господина Всеслава… ты представляешь…

– Я не знаю, кто тут кого обратил и во что, и вообще, что там происходит, я знаю только, что некоторые тайны должны оставаться тайнами, и господа никогда не должны догадаться, что тебе известны их секреты, – тихим, но отчетливым шепотом проговорил я.

Кики продолжила таращиться, поэтому я добавил:

– Я не только не знаю точно, что там происходит…

– Как что? Мы же своими глазами…

– Глаза лгут. Мы видим, то, что хотим видеть или то, что когда-то видели. Так мы устроены. Поэтому, что именно там сейчас происходит, мы не знаем. Это, во-первых. А во-вторых: Серафим уехал с госпожой Ли, а вернулся с этим вашим царевичем Всеславом. Мне он не господин, я раб госпожи Ли, куда они дели её? Эти двое? Они вернулись вдвоем, а где она? Что они с ней сделали?!

– Ты… дурак, что ли, Атли? – моргнула, наконец, Кики. – Вот вроде умный с виду, а дурак…

Она покачала головой, очевидно, от моей несусветной дурости.

– Мы не знаем… всё бывает.

– Что бывает, идиот?! – Кики толкнула меня, нависшего над ней. – Я вырастила их, своим молоком вскормила, и Серафим на моих глазах рос, уж я-то знаю, что тут… и кто кого, когда и как. И даже сколько и во сколько… И… если я молчу, не значит, что ничего не знаю. По твоим же правилам. Между прочим…

Она взяла стакан, налила воды и жадно выпила, почти так, как господин Всеслав пил сейчас кровь из хрустального бокала. Потом снова посмотрела на меня, не опуская стакан на стол и сказала:

– И потом… для чего они, в таком случае, сюда бы приехали? Вот если твоя выдумка верна!?

Действительно, глупо… Я почесал затылок.

– Вот то-то! Прежде, чем умничать, ты все обдумай, – Кики как всегда неожиданно выдала слова достойные мудрейшего человека. Как ей это удавалось, никогда не понимал. Но она тут же меня припечатала в своём обычном духе: – Вот же… дурак исландский.

– Ну ладно тебе… – пробормотал я.

– Ладно… зачем ты мне помешал? – у Кики были слишком светлые водянистые глаза, казалось, она не может ими сверкать, но она сверкнула. Очень сердилась на меня, ни разу ещё не видел её такой.

– Мы ничего бы не изменили, что произошло, уже произошло, хоть я и не понимаю, что…

– Что тут понимать-то?! Яснее некуда.

– Да не верю я в вампиров! – воскликнул я, сердясь, вот то умная, то какая-то бабка, суеверная мракобеска. – Какие-то страшилки из средних веков.

Кики посмотрела на меня, качая головой, глядя на меня снисходительно, едва ли не с жалостью.

– Ты не знаешь их, поэтому не видишь, они изменились оба, – выдохнула Кики, поднимаясь. – Я не могла понять, что именно, что за чертятина… теперь ясно, что. Как их к Ли подпустить теперь?

– Ли… Госпожу Ли ещё найти надо… – вздохнул я…

…Невозможно описать, как я хотел её найти. Найти мою жену, которую я так ненавидел. Которая обманула меня. Казалась такой необыкновенной, такой чистой, чище потоков воды с наших тысячелетних ледников, и обманула. Сбежала. С рабом. Отказалась от потомка Одина и сбежала с вещью, игрушкой. Я бы даже понял, что она со скуки развлекалась, все так делают, но она выкрала его, как какую-то ценность, и с ним сбежала…

Но я не мог дышать без неё. Все эти месяцы я был как в железном ящике, и ещё с удавкой на шее. Я метался по всему миру из конца в конец, где будто бы находили её или её следы, но все безрезультатно. Многие-многие бесконечные месяцы. И вдруг в один совершенно прекрасный день ко мне вошёл начальник охраны и доложил, что в нашем аэропорту задержан странный пассажир с ещё более странной спутницей и настаивает на встрече со мной.

– Чем он странный?

– Всем. Мне кажется, это человек господина Вернигора Всеволода.

– Всеволода?..

Уж совсем непонятно.

– Да. И он передал вам записку. Будете смотреть?

– От Всеволода?

– Нет. Он от себя.

Я развернул листок. «Господин Генрих! Со мной госпожа Ли. Она ранена. Вы позволите привезти её во дворец?»

У меня задрожали руки. Не может быть… ты ищешь Ли по всему миру, потеряв сон и всё самообладание, и вдруг просыпаешься и тебе говорят, что Ли в аэропорту… Я снова посмотрел на начальника охраны.

– Что за странная спутница с ним? – спросил я.

– Я не знаю, господин Генрих. Мне кажется, она больна. Или ранена. Я не понял, – пожал плечами начальник охраны. – Я не очень разглядел её.

– Привезите их сюда. И лекаря пусть пришлют сюда.

И уже через полчаса Ли, очень худая, коротко стриженая и даже белокурая, абсолютно неузнаваемая и абсолютно та же, моя жена, лежала в нашей спальне, а лекарь осматривал её.

Я не мог поверить в это. Я стискивал руки, чтобы никто не заметил моего волнения. Вышел в гостиную, где оставался этот гигант, что привёз её, большущий, лохматый Одиниган. Я помню его, видел при Всеволоде.

– Господину Всеволоду передай мою благодарность, – сказал я. – Ты же получишь золота от меня. Но… расскажи, что случилось? Что с ней?

– Она ударилась, – с готовностью ответил Одиниган. – Оступилась и сильно ударилась головой. Я это сказал вашему лекарю. ..

Но ему не пришлось продолжить, потому что вошёл мой отец.

– Ступай. Тебя накормят и разместят. Я после найду тебя, – скомандовал я Одинигану, незачем отцу его видеть.

Но отец видел всё, даже то, чего, кажется, видеть не мог.

– Где она? – спросил он, глядя мне в глаза. – Где Ли?

– Ты всё знаешь… откуда?

– Я в своём доме, – ответил отец. – Так где она?

Он шагнул к спальне, но я преградил путь. Отец усмехнулся, щуря серые глаза.

– Не пустишь?

– Нет, – тихо, но твёрдо сказал я.

– Ну что ж… учись быть львом. Я слышал, больна? Серьёзно? Заразу бы не притащила на остров.

Я вспыхнул, но в этот момент в гостиную вышел лекарь.

– Нет, господин Ольгерд. Нет никакой заразы. У госпожи нервное истощение, сотрясение мозга, возможно. И ещё госпожа сильно простыла. Лучше помесить госпожу в лечебницу.

– Сюда всё пришлите, – сказал мой отец.

Лекарь поклонился.

– Слушаюсь, господин Ольгерд.

– Ты можешь не сообщать Агнессе Вернигор? – проговорил я.

Отец усмехнулся снова, качая головой.

– Ты как дитя, сын мой. Полагаю, Агнесса всё знает уже. У неё всюду глаза и уши. Но… с чего это надо от неё скрывать?

Я пожал плечами. Я сам не знаю, почему, но мне от всех хотелось скрыть, спрятать мою жену. Словно примчатся и отнимут…

Ли пришла в себя к вечеру. Открыла глаза, посмотрела на меня, коснулась пальцами моей руки и плеча и снова закрыла, уснула. Глаза её были проплывшие между ресниц огромные, тёмно-синие, их взгляд… я так и не понял, увидела она меня, узнала ли.

Наутро стало ясно. Узнала и, не говоря ни слова, расплакалась, закрываясь ладонями.

Я обнял её плечи, стараясь касаться нежно, плечи её были тёплыми, горячими даже из-под одеяла, и такими худенькими, острыми… не были такими прежде.

– Ну что ты, Ли, не плачь, не бойся, я не сержусь, я понимаю, почему ты…

Она отняла руки от лица, поднялась, садясь.

– Генрих, отпусти меня, слышишь? Отпусти, у тебя же есть любимая жена, на что тебе я?..

– Ли…

Но после этого она впала в лихорадочное забытьё и эти её слова я отнёс к болезни…

…Я вернулся в Вернигор. Оставаться в Кейптауне дольше не имело смысла. Надо было возвращаться в Вернигор и разобраться с Всеволодом, выяснить, какого чёрта его человек похитил Ли. Во мне всё клокотало от злости при мысли об этом. Но пока мы летели, я думал, и, главное, понял, что спрашивать Всеволода об Одинигане не имеет смысла, только понять, для чего он это сделал? Похитить Ли было странно и необъяснимо, если только он хочет заслужить дружбу Исландцев.

Однако была ещё одна странность, оказалось, после того странного ночного приступа я пролежал без сознания два дня. Когда я проснулся, было утро третьего дня от того, когда мы приехали сюда. Я смотрел в обеспокоенные лица Кики, Серафима и Атли, столпившихся у кровати.

– Два дня? И разбудить не могли?

– У вас был жар, господин Всеслав, – тихо проговорила Кики, напугано хмурясь. – Как вы себя чувствуете?

– Хорошо, – немного растерянно проговорил я, садясь в постели. – Позволь, Кики, я встану.

Она поднялась с края постели, куда присела ко мне.

– И вы ничего не помните, господин Всеслав? – спросил Атли,

Я ещё больше удивился. Странно, но на него зло сверкнул глазами Серафим, бледнея.

– Помню? А что я должен помнить?

Атли немного сжался под взглядом Серафима, поднимая плечи, будто хотел от него скрыться, и проговорил:

– Ну мало ли… может быть, господин упал. Причина должна быть…

– А я упал? – недоумевая, проговорил я, осознавая, что вообще не помню, как ложился. Может быть, я уже эпилептиком стал?..

– Нет, господин Всеслав, вы не падали и вы здоровы, – быстро проговорил Серафим, и мне показалось, он хочет загородить меня от всех. Теперь. – Просто нервное напряжение. Нервная система дала сбой.

Я посмотрел в его голубые глаза, сейчас он был очень бледен и следил за мной очень внимательно.

– Так… хватит таращиться, – сказал я. – Кики, накорми меня. Приму душ и после завтрака поедем отсюда домой, в Вернигор. Оттуда станем искать Ли.

Добраться домой заняло время, в течение которого я размышлял, планируя. Если Ли похитил человек Всеволода, а сомневаться в этом причин нет, то зачем? Значит, врал мне, разыскивал Ли для каких-то своих целей. Каких? Это странно. Какие цели у него могут быть? Зачем ему Ли?!

Мной обуяла ревность, туманя разум, к счастью долгая дорога на Север, способствовала успокоению и раздумьям, этот вынужденный временной перерыв помог мне справиться с эмоциями и снова заставить себя трезво размышлять. Выводы не были утешительны, но точно преждевременны. Единственное, что успокаивало, Всеволоду незачем причинять вред Ли, скорее всего хочет выгодно для себя вернуть Исландцам? Тогда и бабушка в курсе дела. Но в таком случае вообще не понимаю… Я окончательно запутался.

Сейчас я знал только одно, пока Ли не рядом со мной, она в беде. В этом я был уверен. Но от моей способности собраться и соображать зависело все теперь. Впрочем, как и всегда. Мне понять бы это раньше…

Потому по прибытии в Вернигор все свои эмоции я спрятал поглубже. И направился к бабушке сразу. Она улыбнулась, поднимаясь навстречу мне из-за своего стола, едва не обняла, но ограничилась тем, что положила руки мне на локти.

– Ты здоров? Мне докладывали, у тебя там случилось что-то странное с рабом Ли, этим Серафимом, которого, помниться, ты терпеть не мог.

– Какой-то неизвестный напал на нас, обоих ранил и похитил Ли.

– Кому и для чего надо похищать Ли? – бабушка удивленно подняла светлые, ровными скобками брови, лоб собрался в складки, но тут же расправился, у моей бабушки не было морщин. Помню, я спросил её во времена нахального отрочества, почему она уничтожает морщины, если мужчины ей не интересны. На этот вопрос она ответила, рассматривая своё лицо в зеркале: «Правитель не имеет права показывать слабость. Дряхлость тем более», коснулась кончиками длинных пальцев своего подбородка и безупречной белой шеи и, посмотрев на меня, добавила: «Ты когда-то это поймёшь».

– Выкуп пока не требуют?

– С меня? – бабушка удивлённо посмотрела на меня. – С меня – нет. Быть может, потребуют с Генриха Исландца.

– С Генриха?

– Она его жена. С кого ещё требовать.

Я пожал плечами.

– Если она ещё нужна ему.

– Нужна, будь спокоен, – бабушка снова села за стол в своё похожее на трон готическое резное кресло. – Быть может, только для того, чтобы сохранить реноме, но нужна. Ольгерду тоже, бъявить всему миру, что невестка бросила сына… на это мало кто решится.

В этот момент я подумал, что моя бабушка знает намного больше, чем говорит мне.

– Ты успел хотя бы поговорить с Ли?

Бабушка посмотрела на меня, и я понял, что этого она не знала, потому что просто не могла знать, но знала обо всём остальном. Интересно, знает ли она, что Ли похитил раб Всеволода? Я долго смотрел на неё, пытаясь понять. Нет, не думаю всё же, что ей хоть что-то не известно об Одинигане.

И тут мне пришла в голову мысль, я удивился, что не подумал раньше использовать потайные ходы, в которых когда-то пряталась Ли, чтобы тайно присутствовать при переговорах и заседаниях Совета. Почему я ни разу до сих пор сам не воспользовался этими проходами, чтобы подслушать, что происходит в кабинете моей бабки, когда меня туда не зовут? И почему наивность во мне осталась нетронутой с детства? Всё же бесхитростность почти всегда означает глупость. Пора умнеть.

И, выйдя от бабушки, я нырнул в тайную дверцу в узкий коридор, что шел между всех комнат и коридоров. Я чётко помнил, за какой панелью здесь задвижка, за которой открывался вид на бабушкин кабинет как раз у нее за спиной. Теперь я видел всё, что видела бабушка. И… вот этого я не ожидал и не предполагал, что у неё есть такая вещь.

Перед бабушкой открылась панель, скорее всего голографическая, потому что она развернулась на ширину всего кабинета и, когда она набрала код на пульте, засветились несколько точек. Я увидел инициалы и сразу понял, что они означают. Да, у нас с Ли не было маяков в крови, как у всех прочих людей на планете и почти всех правителей, но на ней, а значит, и на мне был какой-то иной маяк, потому что точка с именем Ли была на экране, не инициалы, имя, правда, и светилось не красным, как у всех, а голубым светом. Я увидел и Всеволода, он перемещался, и довольно быстро, правда, направления я не смог определить…

Бабушка Агнесса в задумчивости отодвинулась от стола, отвернулась, потом снова перенабрала код, который я теперь отлично запомнил, и снова вспыхнули яркие точки-инициалы на карте. Она снова долго всматривалась в них, будто что-то было не так. Наконец я понял, что её смутило, и, честно говоря, мне стало очень не по себе, как полагаю, и моей бабке. На этой карте не было точки с моим именем… ни красной, как все, ни голубой, как Ли. Никакой

Глава 5. Чайки

Мы с Ли завтракали в спальне. Она была ещё очень слаба, чтобы выходить к общему столу, я не хотел рисковать и позволил ей, завернувшись в халат, который был, как продолжение пледа, большой и мягкий, только с рукавами, сойти с кровати и сесть за маленький чайный столик, предназначенный для таких вот, камерных завтраков. Я хотел, чтобы принесли поднос в постель, но Ли воспротивилась.

– Я не люблю есть в постели, – сказала она, хмурясь, очень бледная, осунувшаяся, а с этими стриженными крашеными волосами вообще не похожая на себя, если бы не длинные соболиные брови и чёрно-синие громадные, даже пугающе большие глаза, даже щёки ввалились, и выступил подбородок. – И… позволь, я приму душ.

Она не смотрела на меня, то ли смущаясь, то ли просто не имея сил.

– Тебе ещё нельзя.

– Я умру, если не сделаю это немедленно, – сказала она, всё же посмотрев огромными чёрно-синими глазами мне в лицо. Наконец-то.

– Конечно. Но рабыни последят и сразу оденут тебя.

Возражать она не стала, да и с чего бы, сопровождать госпожу при купании обязанность, почетная притом. Раньше с ней была её личная вернигорская рабыня, Кики, которая управляла всеми, теперь ее нет, ничего, выберет и назначит любую. И вот теперь она, Ли, сидела напротив меня в маленьком креслице, в белом пушистом халате, расшитом золотыми лепестками, вся укрытая им, потому что шлейф был достаточный, чтобы обернуть её ножки, они мелькнули перед моим взглядом в маленьких туфельках с каблучком и брошками на мысках.

Как похудела моя милая Ли, выступили скулы, эти короткие волосы, по странной причуде белокурые, шея казалась бесконечной, ушки, открытые сейчас, прежде прятались под волосами, такие маленькие белые раковинки, не знал, что они такие красивые, ключицы… впрочем, она запахнулась, словно почувствовал мой взгляд. Она взяла чашку, костяной фарфор это из её приданого, белоснежный из каких-то старинных коллекций, в нем и чай и кофе имеют совсем иной вкус, так говорила Ли, теперь я знал, что моей жизни вкус придает только одно – присутствие в ней самой Ли.

– Вкусный чай, – сказала Ли, опуская чашку на блюдце, на кистях просвечивают тонкие вены, выступили косточки. Мне захотелось прижаться губами к ним.

Я это и сделал, не владея собой уже, упал на колени перед нею, впрочем, было мягко: ковёр, её халат, я не ударился костями. Сама она… её и не нащупать там, в волнах душистого и мягкого белоснежного велюра. Но руки её я поймал и прижал к своему лицу, горячие, тонкие, узкие…

– Ли!.. Ли, прости меня! Прости меня, умоляю!.. Я так виноват…

– Да ты что, Генрих?! – она чуть ли не отшатнулась. – Это ты прости меня.

– Нет… я виноват. Я понимаю… я понял… я не должен был… Прости меня… я больше никогда… Только не оставляй меня… – выпалил я.

Наверное, будь я умнее, промолчал бы, сдержался, но я впервые был так счастлив. Вообще, кажется, впервые в жизни. Ли немного растеряно, как мне кажется, гладила меня по плечам. Гладила очень осторожно, будто опасалась. А раньше бы погладила волосы… так или нет? Или я уже начал фантазировать, выдумывать прошлое, которого не было? Или оно всё же было? Я осмелел в желании проверить и притянул Ли к себе, как-то нащупав её в волнах белого пухлого велюра.

Она всплеснула руками, то ли пугаясь положить их мне на плечи, то ли от растерянности, которая владела ею, в итоге я прижал её, а она прошептала:

– Генрих… прости меня…

Я отодвинул её, чтобы посмотреть в лицо, она такая худенькая, прозрачная, сквозь тонкую кожу просвечивали вены на веках и шее, ставшей такой длинной, тонкой, глаза сейчас казались невероятно большими и совершенно бездонными от синевы ли, или от удивительно широких зрачков, которые втягивали меня в себя, как в омут.

Я не ожидал от себя того, что сделал в следующее мгновение, я притянул Ли к себе и впился в ее рот губами. Она отпрянула, словно испугавшись.

– Генрих… – беззвучно проговорила она.

Но я подумал, что проявить решительность, будет лучшим решением и притянул её голову ладонью, целуя уже смелее, прижимая губы к её рту, но и Ли отодвинулась решительнее.

– Генрих… я… нет… я изменила тебе. Я больше не твоя жена. Да и не была… не должна была…

Я не стал настаивать. Не монстр же я, в самом деле. Я могу и подождать. Конечно, обида и долгая разлука… к тому же…

– Ли, я понимаю… – проговорил я. – Ты оскорблена, я с самого начала вёл себя, как идиот… Но теперь всё иначе, я прогнал Холлдору. Ты одна будешь моей женой. Только ты… Ты одна!

Ли смотрела на меня, зрачки её стали ещё шире, мне кажется, её трясло, я это почувствовал сквозь пухлые складки ткани.