Ключи и…

– На каком основании, Олег? – спросила я, касаясь пальцами ножки бокала, мне нравилось смотреть, как посверкивают бриллианты на пальцах и рукавах, я вообще люблю драгоценные камни больше всего на свете. – Потому что твой сын так и не сумел приручить молодую кобылку, которую я сама под уздцы привела ему? Или за твои красивые серые глаза?

– Кобылку?! Да ничего нет жвачного в этой… этой суке… Она же волчица! Смотрит в глаза, молчит, соглашается, и делает по-своему. Обещала моего сына любить, и что? Сбежала с любовником…

– Олег-Олег… – я поняла руку, останавливая его. – Ты уж определись, а то уж весь зоопарк перебрал. Любовников у Ли быть не может, она не так воспитана…

– Не может? Да не один, а сразу два, я охрану ей, а она…

– Ну-у, понёс… – перебила я. – Остановись, Ольг, спустись с небес на землю, какие любовники, ну ты что? Поссорились они с твоим сыном, потому что он испортил её вещь, так ведь? Законный повод обидеться, ты сам понимаешь это прекрасно, так что не приписывай того, чего нет, не было и даже не могло быть априори. Не то и я могу обидеться на твой остров.

Я посмотрела на него. Не знаю, как выгляжу я, особенно сейчас, когда, он меня, конечно, ненавидит, но сам Ольгерд очень хорош собой, скуластый и черноволосый, морщинки у глаз только украшают его, придавая лукавому взгляду обаяния, хорошая сильная коренастая северная мужская порода, мне приятно было вести с ним дела и поэтому тоже.

– В самом деле, взяли у меня девочку, мою внучку! И я приняла все ваши дикие условия, заставила её терпеть эту вторую жену, вашу дебелую рабыню-козлопаску, а ты ещё выражаешь недовольство, что Ли не полюбила твоего сына. А он-то её любил? Он сделал хоть что-то для Ли? С другой женщиной проводил каждую ночь. Какая жена захочет после этого его любить? Вы там, со своим Генрихом не думали об этом? Она согласилась, она согласилась и приняла все ваши условия. Так и твой сын не трогал бы принадлежащего ей, и всё было бы хорошо веки вечные…

– Принадлежащего… всего лишь раб. Какой-то раб, всего лишь вещь, игрушка… И этот раб её любовник!

– Это не так. Впрочем, это не имеет значения, хоть сто раз её любовник, раб это раб. Всё.

– А дети раба?! Сядут на мой престол…

– А дети рабыни? Не перетягивай одеяло, Ольгерд. «Твой престол»… он останется твоим, если так решит Большой Совет, а он может и не рекомендовать оставлять тебя…

Ольгерд умолк, неужели ты думал, что я чего-то не знаю там у вас? Многого не знаю, увы, но то, что ты ведёшь тайные испытания оружия в союзе с Западом, я знаю отлично.

– Но я забуду всё это и поддержу тебя, – продолжила я, и подняла декантер, налить ещё вина, рабов мы не подпустили близко к столу. – Поддержу, потому что ты мне нужен, и ты прав. А это самое главное.

– Что? Что именно главное? Что я прав или что я тебе нужен?

Я посмотрела ему в глаза.

– И то и другое, – сказала я, не мигая глядя на него.

– Но что важнее? Ты признаешь, что я прав или ты это делаешь потому что, я тебе нужен.

Я засмеялась, налила нам обоим вина.

– Как ты думаешь, Олег, мне было бы сложно заменить тебя на другого? – сказала я.

Я почувствовала, что он поёжился и проговорил глухо:

– Думаю, не сложно.

Я снова посмотрела на него.

– Тогда давай не ссориться. Тем более цель у нас одна.

Он думал, в его глазах с прищуром ничего нельзя понять. Ты ошибаешься, Ольгерд…

– Я будто бы вижу сомнения… Не сомневайся, Олег, – я немного наклонилась через подлокотник моего кресла. – Мне нужен союзник. Но если ты не хочешь им быть, я просто заменю тебя другим. Будет это твой сын, или вообще человек, не имеющий отношения ни к тебе, ни к вашему чудесному острову, я решу. И будет ли миру вообще нужен ваш остров, в конце концов, шерсть отлично растят и производят на Востоке и на Западе самыми древними способами, так что смысл вашего существования сводится к полезности для Севера. И конкретно для меня. Я многое позволяла вам во все времена, подумай об этом. Я отдала в ваш дом мою внучку. И… что я получила? Мелкие уколы, глупые интриги, вся возня за моей спиной, о которой мне становится известно, едва ты задумываешь её. Ну…

– Хорошо… – поспешил ответить Ольгерд.

Я подняла руку, останавливая его.

– Не спеши, я ещё не дала тебе слова. Учти, что больше разговоров об этом не будет.

Что-то загорелось в его взгляде, и не будь я давно отцветшей женщиной, подумала, уж не влюбился ли.

– Ты угрожаешь мне, Агнесса?

Я засмеялась.

– Боже упаси! – я обернулась через плечо, и встретилась взглядом с лакеем, он понял меня, я всегда держала при себе рабов, которым не надо было говорить лишних слов. – Пойдём, поужинаем. Здесь делают умопомрачительных омаров в фирменном соусе…

Я поднялась, протянула ему руку, и Ольгерд, как галантный кавалер предложил мне свою, мы и прошли к накрытому для нас столу.

– Когда ты так жестчишь, я в тебя влюбляюсь, – проговорил Ольгерд.

– Само собой, а для чего же я это делаю, – усмехнулась я.

Разумеется, во мне не было и тени иллюзии, что он испугается и послушается, но я не для этого говорила с ним, я его предупредила и, действительно, поступлю так, как мне будет нужно, едва узнаю, что он опять что-то делает за моей спиной. А пока пусть расслабится и думает, что я ему поверила, я же понаблюдаю. А вот относительно моих намерений насчёт Ли, это требовало других слов.

– Я очень ошибусь, если скажу, что ты и твой сын предпочли бы, чтобы Ли умерла, а не сбежала? – сказала я, когда переменили блюда и принесли суфле из риса с моллюсками и перепелиными яйцами, местный рецепт.

Ольгерд посмотрел на меня, изображая изумление, уверена, он никогда не решился произнести вслух своё согласие с моими словами…

Но мне теперь надо было вернуть внука в Вернигор, меня очень злило сейчас, что я не могу его контролировать. И что я так и не знаю, где паршивка Ли, надо понять, почему я не знаю этого. Вернувшись на Север, я ждала в Вернигоре Всеслава, которого вызвала.

– Всеволод, где Ли? Не верю, что ты не следишь за ситуацией и не знаешь, где сейчас девчонка.

…Я не знал. Я сам с все возрастающим злым нетерпением ждал известий от Одинигана, но их не было. Понятия не имею, куда пропал этот проклятый индеец и выполнил ли он задачу, как было оговорено. И чем больше проходило времени, тем больше я беспокоился. Ясно, что неожиданно испортилась погода и намного серьезнее, чем предполагалось, потому и о Всеславе не было известий, и всё же, каждый день проволочки ставил под удар весь мой замысел. Могло сорваться. И поймать Одинигана могут, и… он может всё рассказать о моей роли в этом деле. И когда тетка приказала явиться к ней, я думал, так и есть, и меня сейчас строго спросят, что это я натворил. Ясно, что публичного наказания или суда не будет, но Тетка Агнесса может придумать наказание изощренное и жестокое и притом тайное.

– Ну, что уставил глаза свои рыбьи? – зло оскалилась Агнесса.

Глаза у меня совсем не рыбьи, это уж она загнула, уколоть хочет, чтобы подчинить. Всё как всегда.

– Отвечай! Рассказывай всё, что знаешь! – она почти повысила голос, совсем уж небывалое что-то.

– Связи нет, там циклон, ждут, что через пару дней сместится, и тогда заработают телефоны.

Да, когда-то наши предки, те, кто еще до деда Всеволода жили, прекрасно пользовались спутниковой связью, но… в ходе той войны, что покончила с прежней цивилизацией, спутники все были утрачены и что с ними сталось, никто не знал, в телескопы, наверное, разглядывали мусор на орбите, но выводить летательные аппараты в космос с тех пор не пытались, это было слишком затратно теперь для маленького населения нашей планеты, едва ли не половина суши которой была погребена под слоем радиоактивной пыли и не пригодна для жизни, уже поколения занимались тем, что превращали отходы прошлого в сырьё для настоящего, и этого хватало с лихвой, чтобы все были довольны, так что причин совершать эти прорывы в космос для завоевания новых рынков или опережения в прогрессе конкурентов в настоящее время не было. Нам бы планету от многовекового мусора избавить, а там уж и на звезды можно будет взглянуть. Так что, связи с Белым континентом, действительно, никакой не было сейчас, пока бушевала снежная стихия, вместе с мощной магнитной бурей.

Тётка Агнесса после моих слов скорчила недовольную мину. Я понимаю, я и сам был напряжен и недоволен эти дни. Было очевидно, что Одиниган задержался там, в Антарктиде, и если он попался тамошним властям, а на Ледяном континенте царили свои правила, и хотя формально он подчинялся Мировому Правительству, фактически жил своей жизнью, потому мог диктовать условия до известной степени, потому что хоть без их научных изысканий, а это были наблюдения за климатом и звёздами, предсказания, и довольно точные, тайфунов, цунами и ураганов, планета не могла обойтись, но и они не могли обойтись без снабжения с большой земли. Так что автономия, да, но с согласия и при попустительстве всей остальной планеты, потому что контролировать их было намного сложнее, чем закрывать глаза на их независимость. И я беспокоился о том, что может рассказать тамошним властям мой раб. Что ему обещали за правду…

…Нет, господин Всеволод ошибался, я успел на тот самый обратный самолёт. Я ударил госпожу Ли, и, не разбираясь, жива она или нет, просто унёс с собой, спеша скрыться и скрыть своё преступление. Не придумав ничего лучше, я засунул её, или её тело в большую сумку, что была со мной, вывалив все вещи, и направился на посадку, замирая от ужаса при мысли о проверке, оставалось только надеяться, что заглядывать в сумку повторно не будут. Оказалось, волновался я напрасно, только на прибытие работали проверяющие, тщательно изучая багаж и лица новичков, на вылет проверки не было вовсе. Воровать с ледяного континента было нечего, даже имён пассажиров никто не проверил, ни просканировал датчики, ведь все были наперечёт на этом ужасном куске льда в пупке планеты, и никто не беспокоился о том, что летит от них.

Пассажиров было немного, вылет состоялся раньше из-за преследующего нас циклона, поэтому многие не успели, так что свободных мест было множество, и мою сумку, в которую я не решался даже заглянуть, я поставил на сиденье рядом, у окна, на случай, если она зашевелится, чтобы никто этого не увидел.

Но за пять часов полёта никакого движения в моём багаже не произошло, и я уже обрадовался, что так легко выполнил моё задание. Теперь я думал о том, как сообщу об успехе господину Всеволоду, остальное меня не касалось.

Первая же посадка в Кейптауне, и я сошел со своим бесценным и опасным грузом. Рейсы из Антарктиды никто не проверял, все знали, что туда и мышь, да что мышь, таракан не проникнет случайный, и все и всё проверено досконально, поэтому не утруждались, так что я легко и бесконтрольно отправился в отель, чтобы там разобраться, наконец, всё я выполнил или нет. Вообще-то было немного не то что бы страшно, но не по себе, когда я остался наедине с сумкой в отеле. Не знаю, какое мнение у людей складывалось при взгляде на меня, но хладнокровным головорезом я не был, поэтому увидеть покойницу мне не было приятно или хотя бы легко.

Я открыл сумку и, оставив её стоять так, не сразу заглянул внутрь. Но, ничего не произошло, и я, поняв, что девчонка, скорее всего, мертва, всё же подошёл и раскрыл её. Непонятно… Я просунул внутрь руку. Да нет, живая, теплая, и дышит. Вот чёрт…

Я вытащил госпожу Ли из сумки и положил на кровать. Удивительно маленькой она оказалась, между прочим, всегда виделась мне высокой, хотя я и видел её всего несколько раз и издали, но да, выглядела высокой, слишком тонкой, казалось, неловко повернётся и сломается, а вот нет, не сломалась и от моего удара, жива, но спит или без сознания, как в чувства привести? Лицо тонкое, прозрачное… коже такая, что ли?.. Какая она всё же… странная, не похожа на других.

А для чего мне приводить её в чувства? Я должен её убить, и если она без сознания, то мне это только удобнее и проще…

Я глотнул виски, что был здесь в мини-баре, дешевого и дрянного, поморщился, потому что стало ещё хуже, но что было делать? Я шагнул к кровати, намереваясь задушить госпожу Ли. Я уже наклонился и протянул руку к её шее, не утруждая себя взяться двумя руками, что там делать, сжать, так, чтобы хрустнула гортань и дело с концом, так я прикончил господина Всеслава, но там я ударил, зная, куда бить, никто бы не устоял и не выжил, а тут и бить не надо…

Я раскрыл ладонь, нависая над ней, намереваясь сдавить ей шею, как вдруг она встрепенулась и перехватила мою руку своими горячими пальцами.

– Нет-нет! Одиниган, пожалуйста! Не убивай меня! Не убивай меня!.. Остановись!.. Я… Я могу… я могу быть козырем для тебя, а мёртвую никому не продашь!.. – быстро-быстро зашептала госпожа Ли, тараща большие, даже какие-то огромные чёрно-синие глаза.

Я оторопел немного, выпростал руку из её цепких пальцев, выпрямляясь. Момент был потерян, но, главное, что заставило меня отпрянуть, что она назвала меня по имени. Откуда она его знает? Растерявшись, я так и спросил.

Она села тем временем, сжимаясь вся в комок.

– Как откуда? – удивилась госпожа Ли, продолжая таращиться. – Что ж я глухая и слепая? Видела тебя при Всеволоде. Это он послал убить меня? Зачем? Чтобы я не рассказала Всеславу, что он сделал со мной? Пусть будет спокоен, не расскажу, если Всеслав убьёт за это его, так же он убьёт и меня. Своим разочарованием…

Какая она странная, болтает много, я прежде и голоса её не слышал, тем более не видел её взгляда, а теперь она смотрела на меня, прежде она мне казалась очень спокойной и молчаливой, отстранённой и высокомерной, как все Вернигоры, а она… не такая вовсе. Странная. Вся она странная…

– Я не могу оставить вас в живых, госпожа Ли, – сказал я.

– Можешь, Одиниган! – сказала она, обхватив себя за колени, она так притискивала ладони, что её пальцы побелели. – Сам подумай. Если ты меня убьёшь, ты просто выполнишь приказ Всеволода. А если я буду жива, ты за меня сможешь получить всё, что захочешь. От Всеслава, или… если вздумаешь просто отпустить. Я тоже могу заплатить тебе. Просто отпустить на свободу.

– Вы не можете освободить меня, вы не моя хозяйка, – сказал я, не подумав, из меня выскочило моё сокровенное желание, и она это сразу поняла.

– Ты ошибаешься, – сказала она, немного выпрямляясь. – Я выше твоего хозяина. Я могу освободить любого раба в мире, кроме личных рабов моей бабушки Агнессы Вернигор, или Всеслава, это их собственность, а они выше меня. Только они двое. С остальными рабами в мире я вольна поступать, как заблагорассудится. Ты не знал?

Я смотрел на неё, такая вот маленькая, слабая и хрупкая, прозрачная, вены сквозь кожу просвечивают на руках и на шее даже, и что, она может и правда осуществить главную мечту моей жизни?

– Если ты убьёшь меня, придётся отвечать, ты этого хочешь? Выбирай вместо смерти свободу.

– Это неважно, потому что я уже убил вашего брата Всеслава, – сказал я, зорко глядя ей в лицо.

Но нет, ни страха, ни растерянности, только сосредоточенность.

– Нет, не может этого быть, он живой, – сказала она уверенно.

– Я сломал ему гортань, я это слышал, – сказал я. Я не хотел, чтобы она питала иллюзии.

Она качнула головой упрямо.

– То, что ты слышал и то, что на самом деле, не одно и то же, – снова сказала она удивительно спокойно. Она его так любит или просто упёртая девчонка? Но я был уверен, что я его убил, после такого удара невозможно выжить, так что мне в любом случае смерть, а не свобода.

– В известном смысле смерть та же свобода, – сказала госпожа Ли, глядя мне в глаза. – Вопрос, чего ты боишься больше?

– А вы, госпожа? Умереть или узнать, что господин Всеслав мёртв? – спросил я, задавать вопросы госпоже Ли было неслыханной наглостью.

– Не может он быть мёртв, я бы знала, – спокойно и убежденно сказала госпожа Ли.

А потом посмотрела на меня.

– Сомневаешься, хотя бы не спеши, подожди несколько дней, никто же не знает, где мы, – сказала госпожа Ли, словно речь шла не о её жизни.

В любом случае, она права, надо подождать несколько дней, понять, как мне действовать теперь, когда я не убил её.

Глава 3. Кто ты нынче, Серафим?..

Я злился, никогда не умел ждать, а сейчас это вообще убивало, когда я не знал, где Ли. Из-за какой-то глупости с погодой я не мог немедленно преследовать её похитителя, потому что ясно, что её похитили. Здесь, на станции её точно не было, Джеки организовал доскональный обыск всей станции. Мышей и тех всех нашли, но ни этого их липового фельдшера, ни Ли не было здесь.

– Значит, улетели… Но пока бушует шторм, мы не найдём их, мы не можем связаться с большой землёй, – сказал Джеки.

– Вы не нервничайте, ваш… э-э-э… ваш раб выздоравливает, скоро вы сможете отправиться домой. Но вначале всё же объясните, почему и для какой цели вы приехали к нам? – настаивал Роман Романыч.

Я посмотрел на него.

– Боюсь, я не смогу удовлетворить ваше любопытство, Роман Романыч, – сказал я, посмотрев ему в глаза. – Вам придётся довольствоваться моими объяснениями такого рода: у меня не было иной возможности встретиться с… неважно… Имя девушки не важно, важно, что её похитил человек, которого вы выписали себе как фельдшера.

Он хмыкнул, плохо скрывая пренебрежение, я не нравился ему, и это я мог понять, я не понимал, почему он пытается это скрыть.

– Вас мы тоже считаем гляциологом, Пётр Петрович, впустили под этим соусом, а вместо необходимого нам специалиста мы получили…

– Да ладно вам! – я отмахнулся, злясь.

Ну вышвырни меня! Не можешь, так и молчи! Поэтому я продолжил, нагло повышая голос:

– У вас этих специалистов по этому вашему снегу выше самых высоких вершин, одним больше одним меньше, не имеет значения, не лгите, вы меня приняли, потому что кто-то вам сказал, что надо принять. Так?

Он зло зыркнул на меня, его зелёные глаза сверкнули, но плевать на его злость, сейчас я думал о том, что с Серафимом и может ли он найти Ли и переместиться к ней. Поэтому я поднялся, направляясь к выходу.

– Куда вы? Я не отпускал вас! – разозлился Роман Романыч.

– И что? – нагло спросил я. Вообще анонимность придаёт какой-то наглой оторванности от реальности. – Я иду проведать моего раба, и вы мне ничего не сделаете. Что станете делать? Орать? Мне плевать на это, а ваш авторитет упадёт.

Он выпрямился в кресле.

– Вы забываетесь, юноша…

– Нет. Во-первых, я не юноша, Роман Романыч, мне двадцать четыре года, я не мальчик. А во-вторых, я не забылся, просто мне плевать на ваши приказы. И молитесь, что никто из ваших подчинённых не слышит меня, – сказал я, оглянувшись на пороге, и вышел за дверь.

Я пришёл в лазарет к Серафиму, сейчас для меня было безразлично всё, кроме одного, чтобы он очнулся и нашёл Ли. Чтобы он нашел Ли для меня…

Серафим пришёл в себя. Он был очень слаб, смотрел на меня сейчас с подушки едва ли не более белой, чем его лицо.

– Она жива, Серафим? – спросил я, придвинувшись к нему и стараясь унять дрожь, которая владела мной сейчас.

Он смотрел на меня своими удивительно светлыми глазами.

– Спросите у себя, господин Всеслав… я не могу сказать…

– То есть как? Как это ты не можешь сказать?!

– Не знаю пока. Но я не могу пока почувствовать её, я больше чувствую вас, сидящего около меня, чем её… может быть потому, что она далеко, а вы рядом, а вы… Не знаю… что-то странное произошло…

– Мне сказали, я не мог выжить, получается, ты меня спас от смерти.

– Спас… оказывается, это не так просто… – проговорил он и отвернулся. – Вы можете уйти сейчас, господин Всеслав? Я… я не могу вас видеть…

Я поднялся.

– Тебе больно от того, что я рядом? – спросил я, недоумевая.

– Не знаю, от чего. Но… я не могу выносить ваше присутствие сейчас, мне больно. Физически… Уйдите…

Ну что мне было делать? Я ушёл…

В вечнотёмной снежной кутерьме мне казалось, что время вообще не двигается, потому что я не мог ни спать, ни есть, а солнца, как вы понимаете, здесь просто сейчас не было. Но всё когда-то заканчивается, наконец, прекратилась и буря, продлившись небывалое, по словам аборигенов, количество дней, зато за это время окреп и Серафим настолько, что мы теперь уже вдвоём ожидали самолета. Больше всего я, но и он мучился, как я чувствовал. Но я ничем не мог ему помочь.

Наконец, мы оба стояли, наблюдая за самолётом, заходящим на посадку, за толстыми окнами аэропорта. Глядя на эти их окна, я уже не в первый раз думал, а что, если метеорит в них влетит, выдержат?.. Глупость неимоверная лезла в голову все эти дни, только не думать о том, что происходи в остальном мире. Мы тут были как в загробном, каком-нибудь Ниффльхейме, ледяном и одиноком. Только здесь было слишком шумно для холодной части ада, слишком много суеты, болтовни и алкоголя. Считалось, что все здесь заняты делом, вероятно, так оно и было, но благодаря постоянной ночи у каждого отдела, каждого работника, если он был автономным, был свой режим, а это означало, что станция не спала никогда. Настоящий муравейник.

– Серафим, Ли жива? – спросил я, наверное, в тысячный раз.

И он в тысячный раз ответил:

– Я не знаю, господин Всеслав, я говорил, я сейчас вас чувствую сильнее, чем госпожу Ли.

– Я не понимаю… почему?!

– Наверное, если бы мы с вами знали, почему, мы бы уже нашли её. Что-то сломалось…

– Что?! Что сломалось?

– Я не знаю. Но среди своих я больше не желанен. Не вхож. Я теперь, как… демон. Нет…

– Ты всегда им был, разве нет? – я посмотрел на него.

Его исключительно правильное лицо, эти ровные брови, эти светящиеся голубые глаза, прозрачные, как вода в чистых родниках у нас в Вернигоре на исходе лета, эти его прекрасные русые волосы, струящиеся к плечам, он перехватил их шнурком как обычно. Всегда удивлялся правильной его красоте, впрочем, чему удивляться, ангел есть ангел… хотя он говорит, демон, но тем более.

Серафим посмотрел на меня, не стал спорить. Именно не стал, не не посмел, просто не посчитал нужным, как взрослые не спорят с детьми.

– Возможно… что-то изменилось, господин Всеслав. Что-то с вами и со мной. Что-то с Ли тоже, но я не знаю, что. Я чувствую её, но не так как прежде… Кстати, я неверно выразился, я не как демон, демоны ничем не хуже ангелов в моём мире, я же стал как что-то чуждое сейчас.

– Человеком стал? – усмехнулся я.

Он покачал головой, улыбнулся.

– Если бы…

В это время к нам подошёл Бугров и разговор наш прервался.

– Петр Петрович, Серафим… э-э… хоть вы и проникли к нам незаконно, но выяснение обстоятельств заставляют меня отнестись к вам лояльно и отправить с нашего континента без заявлений недовольства Вернигору.

Я едва сдержал усмешку, потому что само собой невыгодно заявлять какие-либо недовольства, потому что огласка ему нужна намного меньше, чем извинения моей бабки за проникновение мнимого гляциолога. И тем более Серафима, чей статус, как и способ приезда сюда они так и не выяснили, впрочем, его расспросили, конечно, на что он отвечал «я прилетел», что было правдой только отчасти, а то, что им хотелось узнать, то есть, как и когда, каким самолётом он и «девушка, которую никто не видел» оказались здесь, они списали на амнезию после ранения.

Наконец, мы сели в самолёт, намереваясь сойти в Кейптауне, откуда Серафим и Ли переместились в Антарктиду и где оставались Кики и ещё какой-то новый раб Ли, подаренный ей, по словам Серафима, её свекром Ольгердом Исландским. Надо было забрать их, прежде чем двигаться дальше. И вообще понять, как действовать теперь.

– Ты как считаешь, для чего похитили Ли?

– Смотря, чей это человек. Я не видел его, но я ничего и прежде не видел, надо его показать Атли, он скажет, видел ли его и тогда станет ясно, как нам поступить дальше…

Разговоры об этом мы вели множество раз, и всё же мне казалось, Серафим не договаривает…

…Не договаривал, да. Слишком о многом мне пришлось теперь не договаривать господину Всеславу. Начиная хотя бы с того, что меня остановили на пороге, на грани миров, когда я намеревался войти туда вместе Фосом, как обычно. Но он вошёл, а я остался снаружи. Так нас разделили. Для начала.

Чуть позже всё же ко мне вышел Йовонос, кивнул, призывая идти за собой. И не говоря ни слова при этом. И все звуки стихли, когда я двинулся за ним, словно все были напуганы моим появлением.

Сегодня здесь собралось сущностей всех видов намного больше, чем это было, когда мы с Фосом привели сюда Ли. И тогда все только любопытничали, а сейчас смотрели с осуждением и ужасом. Тоже намного большим, чем даже, когда меня судили тут за то, что я посмел спать с Ли…

Выходя из-за холма, я увидел Фоса, поставленного на колени, его руки связали за спиной, а огромного роста Плироми и Катавикиг держали один обнажённый меч, другой – топор. Я никогда не видел, чтобы кого-то казнили здесь. Притом, не надо думать, что обитатели этого мира бессмертны, очень даже смертны, некоторые живут мало, их существование в мире людей и здесь параллельно предопределяется только увлечением или даже модой иногда, так было с многочисленной нечистью из комиксов, или романов, они умирают и их хоронят со слезами и вздохами вполне искренними, порождения человеческой фантазии недолговечны. Но есть и, всегда, похоже, были те, кто так никуда не девался, испокон веков, ведьмы, духи, феи всех видов, и прочие, которые не умирали.