Ключи и…

– Нет… – она тряхнула своей маленькой стриженой головкой, делавшей её похожей на птичку.

– Ты ревнуешь?.. Конечно… Думаешь, недостаточно прогнать её? Хочешь… хочешь, я убью Холлдору? Не будет больше никого, только ты, одна ты! Хочешь?! Ли, я всё сделаю для тебя… – восторженно воскликнул я.

– Да ты что… что ж ты говоришь… – произнесла Ли, бледнея. После чего обмякла в моих руках, склоняясь головкой к моей руке, глаза за миг до этого ставшие чёрными, закатились под веки, хотя они не сомкнулись вполне, я видел, как просвечивают между чёрных ресниц голубоватые белки.

– Ли… Ли! – воскликнул я, пугаясь, подхватил её в объятия, чтобы отнести в постель. Какой она стала лёгкой! Мне кажется, покрывало-халат, что было на ней, было тяжелее, чем сама Ли и больше мешало мне, пугаясь под ногами.

Я захотел немедленно сделать с ней всё, что мне снилось много месяцев неотступно каждую ночь, я даже схватился было за брюки в намерении стянуть их и выпустить на волю горящий в нетерпении член, но остановил себя. Воспользоваться бессознательным состоянием… можно, конечно, и после, думаю, я нашёл бы оправдания себе, но я не хотел так, я не хотел даже, как было прежде, я хотел огня желания с её стороны, я хотел, чтобы она сходила с ума по мне, как я схожу с ума по ней…

Поэтому я просто укрыл ножки Ли, подоткнул одеяло и подушки заботливо, чувствуя себя даже не мужем, а нежной нянюшкой и, взглянув ещё раз с тоской и надеждой на мою спящую жену, вышел из спальни…

…Честно говоря, я чувствовал вину, что привёз госпожу Ли сюда, а не отпустил. Но какой у меня был выбор? Я испугался её состояния, я боялся, что она умрет, как я мог ещё поступить? Отвезти её в Вернигор? Но там в любую секунду мог появиться господин Всеволод, а это угроза для госпожи Ли, здесь ей точно не угрожала смерть. Я не хотел думать, что я сам боялся господина Всеволода, хотя рано или поздно мне придётся предстать перед его глазами, я его собственность. Долго ждать не пришлось. Скоро господин Всеволод сам пожаловал на остров.

И первым делом он позвал меня. Долго молчал, пока я стоял перед ним. Мне кажется, это его молчание было какой-то новой формой пытки. Он молчал и не смотрел на меня, покручиваясь в кресле туда-сюда и, сложив пальцы домиком, всё это время я стоял перед ним, размышляя, что он придумает, чтобы наказать меня. Наконец, он заговорил, но будто не со мной, а сам с собой.

– Возникает вопрос, что сделать со странным строптивым рабом. Странным, строптивым, который не исполняет приказов хозяина?.. Может быть…

Господин Всеволод снова умолк и отвернулся в своем кресле, продолжая покручиваться.

– Даже совета спросить не у кого… оказалось, ни у кого никогда не было таких негодных рабов.

Он снова покрутился в кресле.

– А ты как думаешь? – проговорил он, не глядя на меня.

Я не зал, что мне сказать, и действительно ли он ждёт от меня ответа.

– Как считаешь, железный ящик будет достаточным наказанием для того, кто бессовестно ослушался приказания господина? Для наглого своевольно раба? Мне интересно твоё мнение. Ты умный, даже образованный человек, образованный благодаря мне. То есть я заботился о тебе, а ты отплатил мне чёрной неблагодарностью. Что делают с рабами за это? – наконец он поднял глаза на меня, сейчас тёмно-синие, как исландский лёд, и смотрел очень долго, даже не пронизывая, а будто сквозь, словно меня вообще нет.

Не думаю, что он в действительности ждал моего ответа. Долго-долго смотрел на меня. Потом сделал движение пальцами.

– Иди, Одиниган. Я подумаю.

Я вышел и отправился к себе, а мне в этот раз не полагалось отдельной комнаты, как бывало всегда при господине Всеволоде, как я привык в течение лет, потому что он ценил меня. А теперь… теперь мне было предоставлено ожидать наказания. И томиться этим.

В результате я слонялся без дела по острову, потому что проводить время в комнате с шестью соседями, которые вовсе не стремились принимать меня в своё общество на равных, они тут все были свои, а я чужак, причем привилегированный, ведь все рабы Вернигоров были почти на уровне свободных, располагались и даже кормились в столовых отдельно от местных рабов, а теперь я был спущен вот к этим, аборигенам, к которым всегда относился свысока. Не могу сказать, что я так уж страдал из-за этого, мне некогда довелось испытать куда большие унижения и даже жестокости, я страдал внутри себя только по одной причине, что не послушался госпожу Ли и не отпустил её.

И вот, будто в наказание мне, через неделю после нашего приезда сюда, я встретил её в одной из башен дворца, смотрящей на океан, хорошо видимый отсюда. Она ещё похудела с того дня, что я её не видел, кожа её казалась голубоватой то ли потому что было холодно, то ли потому что волосы её были белые с голубинкой, впрочем, корни уже изрядно отросли.

Услышала она мои шаги или ещё как-то почувствовала, что я рядом, но она обернулась на меня.

– Одиниган… – проговорила госпожа Ли, прекрасная госпожа.

– Это я, моя госпожа, – сказал я, склоняясь.

– Я не твоя госпожа, – холодно произнесла госпожа Ли. – Будь я твоя госпожа, ты не предал бы меня.

Я упал на колени у её ног, на ней белые одеяния: свитер, куртка из белого меха местных коз, длинная юбка из их же шерсти, и даже сапожки сваляны из тёплой шерсти этих коз. Госпожа Ли отступила на шаг, не желая, чтобы я коснулся её.

– Простите, госпожа Ли! – воскликнул я.

– Незачем протирать колени! – холодно произнесла она, даже не оборачиваясь. – Вставай и отправляйся к своему хозяину.

– Госпожа Ли…

– Считаешь, я должна быть благодарна, что оставил мне жизнь? – негромко проговорила она, по-прежнему не глядя на меня. – Так я не себя, тебя спасала. Мне здесь… – она не договорила, дрогнув шеей, оставив мне догадываться о том, как радостно здесь ей находиться. – А тебе одним грехом меньше. Всё перед Богом стоять легче.

Это удивило меня. Очень. Искренне говорит о Боге? Незачем ей лгать сейчас, не передо мной, я пыль, потому что она не просто госпожа, и даже не просто аристократка, она – Вернигор, только сейчас, в последние недели я понял и оценил, насколько во всём мире уважали и боялись прогневить этот всесильный клан. Ведь любой другой муж, вернись жена после стольких месяцев безвестного отсутствия, уж точно не стал бы, дрожа голосом и сверкая счастливыми глазами, буквально сдувать с нее пылинки, а Генрих поступал именно так. Именно поэтому я и привёз её сюда, я не был уверен, что в самом Вернигоре она будет в безопасности. И ладно бы только Генрих Исландец так поступал, можно понять, он во власти страсти, и я знал об этом, но его отец, сам Ольгерд поступал так же, в их крыле даже коридоры выстлали коврами, чтобы не беспокоить звуками шагов недомогающую госпожу Ли.

– Ты привёз меня туда, откуда я сбежала. Туда, где людей расстреливают из ледяных пушек, в качестве эксперимента и… и не только… Я по всему свету носилась, как сумасшедшая, чтобы только не видеть больше этого проклятого острова, настолько же прекрасного на глаз, насколько страшного.

– Госпожа Ли… я… я испугался.

– Ты?.. Ты испугался… а мне? Как считаешь, мне не страшно? – она повернулась, наконец, и посмотрела на меня горящим взглядом. – Тогда к своему раскаянию добавь ещё маленький штрих. Пока маленький, очень маленький, но который будет расти день ото дня…

– Ч-што… – растерянно пробормотал я, не понимая.

– Я беременна, Одиниган. И не от Исландца, – сверкая глазами, проговорила она. – Вот теперь подумай, угрожает мне что-то здесь? Здесь, где людей пытают, считая, что рабы не люди. Что они сделают с неверной супругой? Беглой к тому же.

– Исландец любит тебя! – воскликнул я.

Госпожа Ли усмехнулась, качнув головой. Прелестной маленькой белокурой теперь головкой, волосы вились и переливались, будто светились от высокого неба.

– Какой ты наивный, индеец… В мире правителей нет места любви.

– Но ты же прилетела на Ледяной континент ради любви! – воскликнул я, да, я уже понял, зачем она была там, где я всё же нашёл её. Отчаяние в разлуке с тем, от кого я оторвал её, подсказало мне ответ на все вопросы.

Она не обернулась на мои слова, только произнесла сухо:

– Потому что я всего лишь поделка!

Сказав это, она двинулась к лестнице с галереи, но я, чувствуя беспомощность, раскаяние и обиду вместе, шагнул за ней. Тут она оступилась и, если бы я не был рядом и не подхватил её, покатилась бы по лестнице вниз. А так я поднял её на руки высоко, она была очень лёгкой, и понёс вниз, на галерею, оттуда в их крыло. В большом замке им отвели целое крыло, ей и Генриху. Здесь же прежде были и покои второй жены Генриха Холлдоры, теперь её не было в замке и их переделывали. Куда отправили бывшую любимую жену Генриха, я не знал, позже мне рассказали, что Генрих отправил её в замок своей матери, далеко на север, причём отправили давно и вроде бы даже беременной. Вот так, любил-любил и избавился, как от ненужной вещи. Я сам никогда в любовь не верил, и в лице Генриха Исландца только получил подтверждение этому, как легко то, что называют любовью, растворяется как дым, едва сгустился дым из другой трубы.

И вот это самый Исландец не мог надышаться на госпожу Ли, которая сейчас страдала то ли от токсикоза, то ли от моего удара, не могу с уверенностью сказать, но точно была нездорова. Он брал её руку в свои и целовал каждый пальчик и ладонь, доходя до запястья, пока она спала и не отбирала у него свою руку. Пока она спала, я стоял рядом, охраняя её сон, заменяя её охрану, и, пользуясь этим, смотрел на неё. Я говорил, я ничего не понимал в красоте этих белых женщин, но в эти дни я понял одно, совершенство не требует пояснений, красота как законы физики, просто существует, просто работает, осознаем мы это или нет.

Я все время находился рядом, постоянно, я смотрел на госпожу Ли, укрытую под подбородок и спящую большую часть суток, и не мог отвести взгляд. Её лицо словно светилось, черты в гармонии и согласии, оттенок кожи и даже этот цвет волос, не её природный, но подчёркивающий её светящуюся красоту. Да, красоту… Наверное, только в эти дни я впервые в моей жизни я понял, что это такое, красота.

Да, госпожа Ли и правда была совершенство, чудо красоты. Я, в ком не могло быть вожделения к ней, смотрел и не мог оторвать взгляда от неё. За эти дни я изучил её лицо в мельчайших подробностях, каждую чёрточку, каждый волосок в бровях и ресницах, потому что у неё они росли неповторимо, как ни у кого, все тончайшие оттенки её кожи, линии шеи, ключиц, плеч, рук… Только поймите правильно, речи нет о том, чтобы я влюбился, потому что, во-первых, невозможно влюбится в госпожу, как нельзя влюбиться в звезду на небе, то есть, конечно, можно, но как в звезду, сияющую и недосягаемую, но и этого я не чувствовал. Так что это не была любовь мужчины к женщине, это было… я не знаю, не смогу дифференцировать. Никогда бы не смог, потому что это всё было со мной впервые и всё это было не объяснить моими прежними чувствами, и опытом прежней жизни. Я не мог видеть в госпоже Ли женщину и не видел. Я видел госпожу и подчинялся госпоже, и то, какой была эта госпожа, ослепляло меня.

Пока не явился господин Всеволод, которому я принадлежал.

– Так-так, Одиниган, – проговорил господин Всеволод, обходя меня кругом и оглядывая где-то в районе пояса, будто намереваясь разрезать напополам и выискивая лучшую линию разреза. – Значит, ты ослушался моего приказа. Приказа своего господина. Значит, ты… ты неслух. То есть, негодный раб… Что ты молчишь? Если ты негодный раб, а я думаю именно так, значит, ты повинен смерти. И я могу тебя смерти предать.

Он остановился напротив меня, высокий, моего роста, великолепный, невероятно, божественно красивый господин Всеволод. Всеволод Вернигор. Потом отошёл и сел в кресло, хотя казалось, под ним трон. Яркие синие глаза сейчас гипнотизировали меня как всегда. И я, чувствуя себя в полной его власти, тем не менее, не знал, что ответить ему на его вопросы. За меня ответила госпожа Ли.

Именно в эти мгновения, когда господин Всеволод распекал меня, когда я думал, как бы мне, наконец, провалиться сквозь землю, и закончится всё вот этой бранью или он отправит меня в железный ящик. Что именно там, я не знал, даже, что значит «ледяная пушка», я не знал, но по лицу госпожи Ли мне было ясно, что это страшное испытание. Так что я замер и внутренне сжался в ожидании любого приговора моего господина, как вдруг неожиданно в покои господина Всеволода распахнулись, едва ли не по лбу ударив двоих охранников у двери, и вошла госпожа Ли.

– О! Прекрасная Ли! – рассмеялся господин Всеволод, но никакой радости его лицо не выражало, напротив, глаза стали ещё холоднее и злее. – Не ожидал увидеть тебя… в таком… странном образе. Похудела ты…

Он поднялся и обошёл её вокруг, при этом госпожа Ли, высокая и тонкая, оказалась маленький и хрупкой, способствовала этому стриженая головка, делавшая её похожей на воробышка, или то, что она очень похудела, или платьице, что было на ней и туфельки на маленьких каблучках, я не знаю, но сейчас господин Всеволод казался рядом с ней исполином.

– Впрочем, тебе идёт, – ухмыльнулся господин Всеволод. – Как-то даже… возбуждающе…

В следующие момент случилось неожиданное, я и предположить того, что увидел, не мог, но этим объяснилось всё. Господин Всеволод подняв руку, коснулся кончиками пальцев её затылка, провёл по шее до самого основания, до торчащей остренькой кочки седьмого позвонка, госпожа Ли отклонилась, и я увидел мелькнувшие отвращение на её лице. В этот момент я всё понял, я понял, почему господин Всеволод хотел убить госпожу Ли, он боится мести господина Всеслава за неё…

– Ну всё? Ты хорошо рассмотрел меня? – немного нетерпеливо и даже как-то небрежно произнесла госпожа Ли, при этом удивительным образом увеличиваясь в росте, и через мгновение она не казалась уже такой маленькой.

Господин Всеволод улыбнулся сладчайшей улыбкой:

– О, Ли, дорогая… ты красивейшая женщина в мире, мне можешь поверить, я знаю, пока разыскивали тебя по всему миру, всех женщин пересмотрели, так что я видел всех. С тобой ни одна не сравнится. Так скажи, разве можно налюбоваться тобой? – ухмыляясь, проговорил господин Всеволод.

– Хорошо, можешь продолжить «любоваться», но одновременно поговорим, согласен?

– У тебя ко мне дело?

– Само собой, я же не считаю, что тобой можно любоваться бесконечно. И не для этого я пришла.

– Да? – господин Всеволод скорчил притворно недовольную мину и, дурачась, посмотрел в зеркало. – А я себя красавцем полагал… думал, ты соскучилась, – явно пытаясь вывести её из себя, продолжил господин Всеволод, но ему это не удавалось и, похоже, немного обескураживало, хотя виду он не подавал, я это чувствовал, потому что очень хорошо и давно знаю его и привык разбираться в его настроениях.

– Соскучилась… – госпожа Ли посмотрела ему в лицо, пауза затягивалась, она смотрела очень спокойно, а потом в её глазах заблестели искорки. – Несомненно. Очень соскучилась, как же иначе, мы с тобой большие друзья, правда ведь, милый дядюшка? – она улыбнулась, обнажая белые зубы в широкой, светящейся улыбке и даже мило сморщила носик.

И даже подошла к нему, прильнула к боку немного.

– Ведь мы друзья?

– Ну… конечно, – похоже, господин Всеволод не мог раскусить игру госпожи Ли, потому что не только не ожидал, но и считал её неспособной на неё. – Конечно, друзья.

Тогда госпожа Ли погладила его по плечу.

– Я могу попросить у тебя кое-что? Как самая красивая женщина на свете? И, главное, как твой друг, – и она улыбнулась самой милой на свете улыбкой, блестя глазами. – Очень близкий и любящий друг.

Господин Всеволод улыбнулся.

– Господи, да всё, что угодно, Ли, дорогуша. Только с острова не проси увезти, я не смогу.

– Какие глупости, зачем мне бежать с острова? Генрих обожает меня. Даже Ольгерд обожает меня. Так что мне бежать незачем. Да и некуда. Скитаться надоело.

– Я… тоже обожаю тебя, малышка Ли, – проговорил господин Всеволод, переводя и ставя её перед собой, как маленькую.

– Правда? – спросила госпожа Ли.

– Ну конечно! – Всеволод, провёл пальцами по её щеке и поднял за подбородок, мне даже показалось, что он может её поцеловать.

Но госпожа Ли накрыла его руку своими пальцами.

– Тогда прошу, подари мне твоего раба.

– Которого?

Госпожа Ли, не поворачивая головы, легким движением, указала на меня, до сих пор стоявшего здесь столбом.

– Одинигана?.. – изображая изумление, проговорил господин Всеволод.

– Да. Моя охрана теперь потерялась, Одиниган будет мне полезен. Ну… или я попытаюсь задобрить моего свекра и мужа чем, что они отправят в железный ящик этого индейца вместо Серафима. Может, простят, что я сбежала тогда. Обидно было, что тронули моего раба. Тем более Серафима.

– Я могу понять… – ухмыльнулся господин Всеволод и наклонился к госпоже Ли всё же и поцеловал её в губы. Легко, но прижал свои губы к её рту. – Но… Одиниган великолепен, он очень дорогой раб.

Госпожа Ли наклонила голову и посмотрела на него исподлобья, и при этом удивительно образом складывалось впечатление, что она смотрит сверху вниз.

– Для красивейшей женщины в мире ведь не жаль? Просто потому что ты хочешь сделать мне подарок. Ведь так, дядюшка?

Господин Всеволод выглядел изумлённо и даже немного растерянно, как и меня, ее просьба застала его врасплох.

– Ну… если ты так хочешь… не знаю уж, для каких утех тебе нужен этот медведь,в особенности после Серафима… но можешь брать. Так и быть.

– Отлично, подпиши документ, – госпожа Ли посмотрела на меня. – Чего стоишь столбом, орясина, принеси бумагу и перо.

Я мгновенно сориентировался, понимая, что если упущу момент, господин Всеволод передумает и устроит некую каверзу в своём привычном духе. Полагаю, так же думала и госпожа Ли, поэтому и спешила. Через несколько минут мы вышли из покоев моего бывшего господина Всеволода и направились по коридору к покоям госпожи Ли.

– Я дарую тебе свободу, Одиниган, за это ты вывезешь меня отсюда и придумаешь, как нам скрыться от слежки, – очень тихо сказала госпожа Ли, не поворачивая головы и сворачивая документ, подписанный господином Всеволодом, по которому я теперь принадлежал госпоже Ли.

Я понял, только здесь, или как давеча на открытой галерее, она могла быть уверенной, что нас не подслушают.

– Но куда вы хотите бежать? В Вернигор?

– Нет, это бессмысленно. Думай. У нас от силы неделя.

Ну и задание, за неделю или быстрее придумать способ исчезнуть не только с острова, но и со всех радаров и камер Земли.

Я отправился на берег, благо теперь у меня, как раба госпожи Ли, была теперь полная свобода, насколько она может быть у раба, но должен заметить нигде не было таких свободных в пределах своей несвободы рабов, как у Вернигоров. Особенно тех, кто жил в самом замке Вернигора. Остальные северяне тоже были более чем лояльны к рабам, но правители Вернигора отличались даже от них действительно добрым отношением. Удивительнее всего, что при этом недовольных среди рабов Вернигоров было больше, чем среди рабов всех других частей света. Однако и преданных и готовых на все ради хозяев и самого Севера тоже. Вот таких преданных не было вообще больше нигде. И это был удивительный и необъяснимый феномен. Поскольку я не только очень много путешествовал по миру, выполняя поручения господина, но и родился не на Севере, я мог оценивать объективно.

Вот тут, под мрачным сегодня небом, заполнено серыми и синими облаками, кусками туч, с чайками, покрикивающими в струях ветра невысоко над землёй, я стоял на берегу океана, катившего свои медленные холодные волны на чёрный песок, океан вдыхал и выдыхал, лаская берег большими ладонями, и услышал разговор двух рыбаков, шедших вдоль прибоя в тяжёлых сапогах до бёдер, куртках и шляпах от дождя, которого, впрочем, не было.

– Шторм будет, а мы опять в море…

– В такую погоду далеко не надо отходить от берега, перед бурей рыба у берега.

– Только успеем ли мы её выловить, пока буря не приблизится и рыба не уйдёт в глубину.

Один из них, очевидно, посмотрел на небо, я не видел, потому что не хотел смущать, поэтому я это понял по их разговору.

– Вот глупые птицы, – сказал один из них. – Улетели бы в теплые края.

– Ну да, еще скажи в Запретную зону.

– Может, и летают туда, кто знает этих глупых тварей.

И они засмеялись, удаляясь…

…Ли вошла в свои покои немного бледная и будто растерянная. Я никак не мог привыкнуть видеть её такой, стриженой блондинкой, и такой… в этих платьях и туфельках, она пока ни разу не надела одеяния, которые носила прежде, которые приятны мне. Увидев меня, она остановилась, будто споткнулась. Но в следующее мгновение улыбнулась, подходя ко мне.

– Тебе лучше? Ты уже гуляешь.

– Да, – Ли подошла ближе и обняла меня. – Генрих, ты… ты прости меня. Прости за то, что я… сбежала.

Я прижал её к себе, желание, которое я то сдерживал, то изливал куда попало. И вот она, та, кого я хочу больше, чем дышать, наконец, в моих руках. Разгораясь, я склонился, чтобы поцеловать её, коснулся её волос, притягивая её за затылок. Ли соскользнула, и заплакала.

– Прости… – я почувствовал, что она оседает, я не сразу понял, что она вот-вот упадёт…

Ну в общем, Ли снова слегла и проболела ещё несколько дней. А потом она просто исчезла…

Глава 6. Кулибин

Нет, право, мне снова захотелось убить эту дрянь. Ну серьезно, только вернулась, показывала, как она уважает меня и любит моего сына, этого чёртова олуха, и снова пропала. И он, идиот, ещё и не сразу сообщил мне об этом, предаваясь своим глупым страданиям. Я решил отправиться в Вернигор к Агнессе. Теперь козыри были в моих руках, и я намеревался пустить их в ход. И это была не только её проклятая внучка, она только развязала мне руки.

…Я говорил с ней. С Ли. Она была теперь совсем другой, совсем не похожей на ту, с которой я говорил почти год назад. Во-первых: она выглядела иначе, чем прежде и дело было не в коротких белёсых волосах, которые не шли ей, не в худобе, которая, наоборот, шла, делая острее её хрупкую красоту, но в том, как она смотрела, как держалась. Я не понял сразу, я только почувствовал перемену, будто говорил совсем с другим человеком. Словно прошло полтора десятка лет, а не несколько месяцев.

Я застал её идущей по галерее. Прежде она носила положенные ей по статусу роскошные одежды, украшения, а сейчас была одета в какое-то куцее платьице и плащик, крошечные туфельки, и вся она, высокая, гибкая, восхитительная и грациозная, сейчас выглядела маленькой и слишком юной, почти ребёнком.

– Я рад, Ли, что ты вернулась, – сказал я, вполне искренне, между прочим.

– Спасибо, Ольгерд, – сказала Ли, глядя на меня своими удивительно яркими глазами, ни у кого в наших широтах я не видел таких глаз, не наши размытые холодными водами глаза.

И отошла к парапету. Вдали мерно кали свои волны океан. Отвесная скала справа сегодня прятался в тумане. Птицы срывались с краю и парили там, скрываясь в облаках.

– И… простите меня. Я понимаю, что прощения быть не может, но… я благодарна за всё. И за то, что не разгласили моё преступление.

– Не обольщайся, Ли, – сказал я, упирая свою ладонь в холодный парапет рядом с её рукой, спрятанной в перчатку из тончайшей голубой кожи в цвет костюму розовато-голубому. – Я не тебя прикрывал, а себя, ну и Генриха, конечно. Он любит тебя.

Ли покачала головой. И я не понял, то ли она не верит, что я заботился, прежде всего, о репутации моего дома, то ли в любовь Генриха к ней.

– Ли, Генрих изгнал Холлдору. Было ошибкой с моей стороны, позволять ему жениться на ней.

Ли посмотрела на меня, удивительно, небо было мрачным и облака такими низкими, что цеплялись за скалы, но когда Ли Вернигор переводила свой взгляд на меня, я становился уверен, что вокруг солнечный день, я будто даже чувствовал лучи солнца на своём лице.

– Нет, Ольгерд, ему не стоило жениться на мне. Он любил Холлдору.

– Ты же понимаешь, что говоришь глупости.

– Да, – она пожала плечами и снова отвернулась, и я опять стал чувствовать холодный туман, липнущий к щекам и ползущий за ворот. – Жаль, что я причиняю столько горя.

– Это не так, – сказал я.

Мне захотелось обнять девочку, она сирота, оторвана от дома, от своей семьи, в которой, похоже, не слишком и дорожат ею, иначе нашли бы давно и не дали бы скитаться. Да и скитаться она бы не стала, убежала бы домой в Вернигор. Мне очень хотелось её обнять, у меня не было дочери, и я не мечтал о ней, но к этой девочке испытывал чувства подобные отеческим. Наверное, из-за Генриха. Его в этот момент мне тоже стало жаль, держал при себе Холлдору, когда влюбился в свою жену, как Ли могла поверить в его чувства?

А теперь, когда она исчезла, мой сын снова страдает… Вообще, любовь и ревность не совместимы с властью. Глупее мой сын ничего не мог придумать. Так что Ли, которая обманула и меня и, уж конечно, его, и продолжения этого брака и всей этой глупой истории я в душе совсем не хотел…