Пузыри

Калунга посмотрел на колодец, чернеющий в лунном свете. Он больше не был Хранителем. Он был сообщником. Инструментом, которым чужая жадность сломала свой же, только что родившийся закон. И этот закон, хрупкий и странный, лежал теперь в пыли, разбитый. И стена молчала. Она могла отсечь мир. Но не могла отсечь подлость от храбрости, страх от долга. Она была слепа. А значит, бесполезна. Или… не для этого была создана.

Он не тронул еду. Он боялся, что с первым куском проглотит этот новый, горький вкус – вкус сломанного правила.

***

Через неделю к деревне приехал белый джип с логотипом ООН. Вышли двое: африканец в строгом костюме и белая женщина с планшетом. Они говорили через переводчика с деревенскими старейшинами. Предлагали помощь: палатки, еду, лекарства. Но когда попытались пройти к колодцу – не смогли.

Потом старейшина позвал его. Голос у старика был сухой и тяжёлый, как камень.

– Иди, – только и сказал он. – Покажи им.

Калунга хотел убежать. Но вождь смотрел так, что ноги стали ватными.

Белые люди окружили его. Они не говорили на нашем языке. Звуки, которые они издавали, были резкими и непонятными, как птичий щебет. Женщина улыбалась, но улыбка не доходила до глаз. Они заставили его сесть.

Потом началось.

Мужчина приложил к его груди холодную круглую штуку на верёвочке. Другой – надел на палец тугой пластмассовый зажим. Они светили ему в глаза ярким фонариком, заставляли смотреть в сторону. Щёлкали маленькой чёрной коробочкой – раз, другой. Щипали палочкой с ватой во рту. Соскребали что-то с его ногтя. Всё это они делали быстро, молча, переглядываясь и говоря что-то своё. Их прикосновения были не грубыми, но безликими, как если бы они проверяли козу на рынке.

Самый страшный момент был, когда женщина взяла его ладонь и стала внимательно, очень близко разглядывать каждую линию, каждый шрам от детских игр. Она сфотографировала её своей коробочкой. Калунга чувствовал, как по спине бегут мурашки. Он слышал, как в деревне говорят, что по линиям на руке можно увидеть судьбу. Что она ищет?

Потом вождь снова кивнул.

– К колодцу.

Калунга подошёл к невидимой стене. Он знал, что она тут. Он чувствовал её кожей – тихое, едва уловимое давление, как перед грозой. Белые люди замерли сзади. Он сделал шаг. И ещё. И прошёл.

Там, у колодца, в тишине, которую они не могли нарушить, он на мгновение почувствовал себя в безопасности. Но когда повернулся и увидел их лица – не радость, не благодарность, а жадный, изучающий интерес, – он понял, что всё только начинается. Вождь смотрел на него теперь иначе. Не как на мальчика. Как на что-то другое.

Глава 5: Элис. Теневая артерия

5 июня 2026 г., Нью-Йорк, Манхэттен. Колумбийский университет, 10:23.

Элис, студентка факультета журналистики, увидела звонок матери посреди лекции. Сбросила по привычке. «Наверное опять свои таблетки ищет», – подумала она.

Но тут от матери посыпались непонятные СМС и голосовые. Элис включила проигрывание.

«Элис, кошмар! Меня что-то… вышвырнуло из квартиры! Я в подъезде. Подняться не могу! Приезжай, помоги!» – голос был сдавленным от слёз и ужаса.

Через сорок минут такси высадило её у старого кирпичного дома на окраине Мидтауна, где жила её мать на третьем этаже. Мать, Эвелин, сидела на ступеньках между первым и вторым этажом, в домашних тапочках и фартуке.

«Оно здесь, – она ткнула пальцем в пустое пространство на лестничном пролёте. – Как стена. В квартиру не пройти.»

Элис, не до конца веря, решила проверить сама. Она легко поднялась до матери, обняла её. «Всё хорошо, мам. Сейчас.» Она сделала шаг вверх, к своей старой комнате на третьем этаже.

И споткнулась. Не о ступеньку. Грудью, коленом, ладонью – всем телом – во что-то упругое и непроницаемое, начинавшееся ровно на границе второй ступени от матери. Она отшатнулась.

«Видишь?» – прошептала Эвелин.

Элис, стиснув зубы, попробовала снова. Уперлась плечом, надавила изо всех сил. Невидимая поверхность не поддалась ни на миллиметр. Она ощупала её руками – гладкая, чуть тёплая, идеальная стена, перекрывающая лестницу от перил до стены.

***

18 июня 2026 г., Нью-Йорк, периметр пузыря «Миднайт», 34-я улица, поздний вечер.

Воздух пах дождём и выхлопами, но, приближаясь к кордону у «Миднайта», она уловила другой запах – не стихийной паники, а застоявшегося напряжения: горький кофе из термосов дежурных, влажная резина плащей и пыль с перегороженных тротуаров. Элис Морган стояла, прижавшись спиной к грубой кирпичной стене старинного здания, и наблюдала за патрулём Национальной гвардии. Двое солдат в камуфляже медленно прошагали мимо, сверкая под фонарями козырьками касок. Они смотрели не внутрь зоны, а на толпу, появившуюся снаружи.

На перекрёстке Пятой авеню и 34-й, прямо посреди проезжей части, сидел мужчина в костюме дорогого покроя и одном носке. Второй носок, видимо, остался в отеле, который теперь был частью «Миднайта». Он что-то бормотал, разглядывая свои ладони, как будто ответ был записан на коже. Рядом толпилось человек десять служащих которых выкинуло из небольшого кафе рядом с банком, находящимся теперь внутри пузыря. Банковский охранник стоял под фонарём и курил. Его пистолет в кобуре был бесполезен против того, что случилось. Он просто смотрел на свой банк, такой близкий и такой невозможный, и курил одну сигарету за другой, пока пачка не кончилась.

«Миднайт» – так пресса окрестила гигантский купол из пены, накрывший половину Мидтауна. И растущий временами – рывками и непредсказуемо, захватывая соседние дома частями. Ночью, как и днём, он был невидим. Просто какой-то фантомный квартал: улицы, машины, витрины – всё на виду, но недоступно, как экспонаты за стеклом. Полиция и гвардия оцепили растущий периметр, но они охраняли не секрет, а пустоту. Они не знали главного. Не знали про дыры, в обиходе «окна». Вернее знали, что такие «окна» существуют и даже где находятся некоторые из них. Но далеко не все.

Элис подождала, пока патруль скроется за углом. Она глубоко вдохнула, выдохнула, стараясь унять дрожь в коленях. Не от страха (хотя и его было предостаточно), а от адреналина. Её «окно» было здесь, пока не затронутое очередным «наростом». Не дверь, не арка. Просто конкретное место на тротуаре у постамента чугунной скульптуры XIX века, изображавшей ангела с измождённым лицом – «Вопль». Почему именно здесь? Она не знала. Но если встать в определённую точку, направить взгляд не на границу, а сквозь неё, на конкретную цель внутри, и сделать шаг…

Она не думала о барьере. Она думала о коте Оливере её подруги Сары, уже два дня жившем в пустой квартире, оказавшейся в пене.

– Мой Оли такая прелесть, – плакала в трубку Сара. – Он же же там совсем один, голодный! У соседки собачка, я помню, когда их квартиру поглотила пена, как она там выла неделю, пока не затихла, это был ужас!! И никто из «проходных» не помог! Конечно, у них же более важные дела – доставать всякие документы, карты, деньги. Даже вон картины какие-то и старые столы. Или просто мебель вывезти.

Хотя Элис никогда не держала животных, она была согласна с подругой – не помочь животному бесчеловечно. Элис сделала шаг. Не вперёд, а сквозь. Лёгкое головокружение, будто сделала шаг в пустоту, ожидая ступеньку, а её не было. Она обернулась. Люди за спиной двигались, машины ползли, как ни в чём ни бывало. Она была внутри «Миднайта».

Воздух здесь как будто пах по-другому: пылью, застоявшимся воздухом кондиционеров, чуть сладковатым запахом гниющих фруктов из брошенного уличного ларька. Она побежала. Пустые авеню, мёртвые светофоры, автомобили, брошенные посреди улиц с открытыми дверями. Это был гигантский, безупречный музей апокалипсиса. Её шаги гулко отдавались от стен небоскрёбов. Она нашла нужную квартиру, быстро открыла дверь и проскользнула внутрь, чувствуя себя взломщицей. Оливер сразу бросился к её ногам громко мяукая. Она быстро затолкала его в лежащую в прихожей специальную сумку.

На обратном пути, проходя мимо офисного здания, она увидела за стеклом пятого этажа лицо. Мужчина, лет пятидесяти, в мятом костюме. «Проходной» как и она, очевидно местный. Хотя выйти она могла везде – такая вот странная особенность «оконных» пузырей – она предпочла не привлекать к себе лишнего внимания.

Вернувшись к скульптуре «Вопль», она по привычке снова сосредоточилась на точке снаружи – на лице Сары, ждущей её, – и шагнула обратно. Сара, увидев переноску, расплакалась, смеясь сквозь слёзы.

– Мой милый Оли, Сара тебе поесть принесла, – проворковала Сара, вытаскивая кота из клетки и протягивая ему корм прямо на ладони. Кот накинулся на еду, как будто с рождения голодал.

– Как ты прошла, ты же не «проходная»? – удивилась Сара. – Ты сама рассказывала.

– Я домой не смогла попасть, потому что тот пузырь оказался «оконный», – ответила Элис. – Хотя «окно» в него мы так и не нашли. Наверное, где-то в квартире соседей. Меня не вытеснило, как маму, помнишь, я на учёбе была. А потом я услышала, что есть оконные пузыри, где не везде пройти можно. Несколько дней тут шастала, пока не нашла «Вопль».

– Вопль?

– Ну да, скульптура тут за углом, эта странная. А у неё «окно».

– А я точно не «проходная», я ещё когда соседку накрыло пробовала в обычный пузырь пройти, что у цветочного магазина на 33-ей улице, – огорчилась Сара.

Слух разлетелся мгновенно. На следующий день к ней подошёл сосед, мистер Родригес, пожилой пуэрториканец с трясущимися руками.

– Элис, я слышал ты можешь пройти. У меня там все наши сбережения под половицей, можешь достать?

Элис согласилась. Когда она отдала перетянутый скотчем пакет мистеру Родригесу, он вначале недоверчиво его осмотрел, потом отвернувшись вскрыл и пересчитал, а потом, обрадованный попытался сунуть ей пятьдесят долларов. Она отказалась. Он настаивал: «Это риск, дитя. Твой риск. Это плата за риск».

Вечером того же дня, сидя в своей крошечной студии, она создала зашифрованный канал в мессенджере: «Проходные. Нью-Йорк. Только проверенные». Она кратко описала свой опыт, не указывая точное место. Через час пришло первое сообщение.

– @JuliaGreen112: Я тоже нашёл проход на 74-ой. Работает с 8 до 10 утра. Могу брать груз до 10 кг.

Ещё через полчаса:

– @Raj_T74: Я могу пройти в район театра «Аполло», но только если иду один. С кем-то, кто не проходит, не пускает и меня. Проверял.

Прошло несколько недель проб и ошибок, прежде чем стихийный поток просьб и предложений хоть как-то упорядочился. Первые «курьеры» обманывали, пропадали с предоплатой, натыкались на банды внутри «Миднайта». Только к концу июля, потеряв пару доверчивых помощников и едва не угодив в засаду, Элис смогла создать что-то отдаленно напоминающее систему: закрытую группу в мессенджере, десяток проверенных людей и три простых правила: не воровать, не обещать невозможного, делиться информацией. Никаких сложных тарифов – оплата по договорённости. «Теневая артерия» была не корпорацией, а клубом взаимопомощи, который выживал только потому, что иначе все они пропали бы поодиночке. И минимальная плата была необходима для её поддержания и сохранения эффективности.

Так родилась сеть. Они не были героями. Они были курьерами, теневыми логистами разбитого города. Они составили первую схему «окон» на виртуальной карте – дыры в невидимом сыре «Миднайта». Установили ещё правила: не брать больше, чем можешь унести; никогда не раскрывать свои «окна» властям; брать плату только наличными или криптовалютой; 10% от каждого заказа идёт в общий фонд на случай, если кого-то из них арестуют или он получит травму.

Элис стала координатором. Она получала запросы: «Достать документы из сейфа банка на Мэдисон», «Вынести кота из квартиры на 72-м этаже», «Доставить инсулин в заблокированную кофейню для запертого внутри диабетика». Она распределяла заказы между курьерами, у каждого из которых была своя специализация: одни лучше находили дорогу в финансовом квартале, другие не боялись высотных зданий.

Но очень скоро специализаций перестало хватать.

В чат «Проходные. Нью-Йорк» хлынули не только просьбы. Хлынули крики. В буквальном смысле – голосовые сообщения, в которых за стеной слышался вой, лай, отчаянное мяуканье.

Это оказалось самым страшным открытием «Миднайта». Под пузырём остались не только квартиры. Остались приюты, зоомагазины, квартиры, где хозяева ушли на пять минут в магазин и не вернулись. Вивисекционные лаборатории.

Элис сначала пыталась включать такие заказы в общий поток. «Спасти собаку из квартиры 12G, 75-я стрит. Хозяева в слезах у границы, предлагают 500$». Но масштаб был чудовищным. Один из курьеров, пройдя в зоомагазин на 8-й авеню, вышел оттуда белый как полотно и вышел из сети. Он прислал последнее сообщение: «Клетки. Все клетки. Попугаи, хомяки, кролики. Большинство уже мёртвые. Остальные… едят друг друга. Я не могу. Я не Бог».

Элис поняла: они могут быть артерией для вещей. Но они не были службой спасения животных. У них не было ни ресурсов, ни этического права решать, кого спасать в первую очередь. Активисты PETA и местные волонтёры осаждали их чаты, требуя, прося или угрожая. Государство делало вид, что проблемы не существует – у него и с людьми-то не было плана.

Именно тогда Элис ввела в своём канале жёсткое правило, которое многие назвали бесчеловечным: «Не более одного живого существа в неделю на курьера. Только по предоплате и с гарантией, что снаружи есть тот, кто готов немедленно взять питомца. Никаких приютов и лабораторий. Только личные питомцы по просьбе хозяев.»

Это правило спасло её сеть от коллапса. И разбило ей сердце. Потому что каждую ночь она выключала звук у телефона, но всё равно слышала тот самый вой из чатов. Вой существ, которых их новый мир признал нецелевым грузом. И она училась жить с этим. Так же, как училась жить с мыслью, что, возможно, они все – и проходные, и наружные – просто нецелевой груз в каком-то большом, непонятном эксперименте.

***

Однажды к ней обратился мужчина в дорогом пальто. Через третьи руки, с проверенной рекомендацией.

– Мне нужно, чтобы вы доставили небольшой пакет из офиса на 50-м этаже Башни Трампа в определённое место в Чайнатауне, – сказал он, не глядя ей в глаза. – Оплата – пять тысяч. Наличными.

– Что в пакете? – спросила Элис.

– Не ваше дело. Это не оружие и не наркотики. Это информация. Цифровые носители.

Она отказалась. Правило сети: никакой контрабанды, только личные вещи. Мужчина ушёл, пожав плечами. Но она знала, что рано или поздно кто-то из курьеров соблазнится. Их сеть была хрупкой этикой в вакууме нового мира, где правила писались на ходу. И она чувствовала, как под ногами начинает колебаться эта тонкая льдина. Они были артериями, по которым ещё текла жизнь застывшего города. Но кровь может быть разной.

Глава 6: Чан. Приказ сверху

29 июня 2026 г., Пекин, зал заседаний Комиссии по чрезвычайным ситуациям, утро.

Воздух в подземном зале был стерильным и ледяным от кондиционеров, но Чан Вэй чувствовал, как под манжетой безупречно отглаженного мундира проступает холодный пот. На экране во всю стену в безмолвном цикле проигрывались одни и те же кадры: в Шанхае, в деловом квартале Луцзяцзуй, военные инженеры изучали купол, накрывший башню «Шанхай». Они использовали всё: от термитных резаков до направленных микроволновых излучателей. Результат был один и тот же. Пламя, раскалённое до трёх тысяч градусов, упиралось в пустоту в метре от стеклянного фасада и рассеивалось, как будто его лизал невидимый гигантский язычок. Температурные датчики, выставленные с обеих стороны, показывали парадокс: со стороны резака – адское пекло, со стороны пузыри – ровно 24 градуса по Цельсию, комнатную температуру. Ветерок проходил свободно, но без пыли, как через невидимый фильтр.

Полковник Ли, представляющий НОАК, докладывал монотонным, лишённым эмоций голосом:

– Физического взаимодействия не зафиксировано. Электромагнитное, акустическое, радиационное воздействие – нулевое. Объект демонстрирует свойства иррационального изолятора и барьера для некоторых форм тепловой энергии и дисперсной материи. Пропуск биологических объектов – избирательно.

«Биологических объектов – избирательно». Эта фраза висела в воздухе тяжёлым грузом.

Слово взяла доктор Цяо Лань, ведущий социолог Академии наук, женщина с острым, умным лицом и усталыми глазами. Её презентация была куда опаснее военных отчётов.

– На основе данных по 1 347 342 случаям успешного и неуспешного проникновения в зоны типа «А» на территории нашей страны, – её голос звучал чётко, но в нём слышалась лёгкая дрожь, – мы не выявили корреляции с полом, возрастом, национальностью, состоянием здоровья, социальным статусом или уровнем доходов. Однако… – она сделала паузу, перелистнула слайд. На экране появился пугающе простой график. – Однако наблюдается слабая, но статистически значимая обратная корреляция с показателями социальной конформности, лояльности установленным нормам и индексом безусловного доверия к институтам власти.

В зале наступила мёртвая тишина. Даже шёпот прекратился. Генерал Пэн, заместитель начальника Главного политического управления, медленно поднял голову. Его лицо было каменным.

– Доктор Цяо, вы можете проще объяснить, что означает этот ваш… график? На языке, понятном партии.

– Это означает, товарищ генерал, – голос Цяо стал тише, но твёрже, – что у людей, склонных к самостоятельному мышлению, скептицизму, тем, кого в тестах мы определяем как «низкоконформных», шанс пройти через барьер… несколько выше. Это не значит, что все «проходимцы» – диссиденты. Но тенденция… есть.

«Тенденция есть». Эти слова были приговором. Государство, чья сила зиждилась на единстве, контроле и лояльности, столкнулось с феноменом, который, казалось, награждал привилегией именно тех, кто в этой системе был на подозрении. Это было не просто ЧП. Это была идеологическая диверсия мироздания.

Чан наблюдал, как на лицах членов комиссии – партийных бонз, старых революционеров, «молодых ястребов» – сменяются выражения: от непонимания к гневу, от гнева к холодной, расчётливой ярости. Угроза была ясна: если доступ к новым территориям, к ресурсам, к самому пространству будет определяться не партбилетом, не заслугами, а какой-то неподконтрольной «ментальной аномалией», то вся пирамида власти рухнет. Вместо классовой диктатуры возникнет диктатура «избранных» по неведомому признаку.

Он достал телефон и посмотрел на недавнее фото дочери Ли-Линь – она красит волосы в кислотно-розовый цвет и корчит рожу камере. Он подумал: «По шкале конформности – ноль баллов. По шкале отцовской любви – бесконечность. Где она окажется, если её город накроет? По какую сторону стены от меня?»

Были приняты тезисы Директивы №1. Чан зачитывал их вслух, и его собственный голос звучал ему чужим:

Все аномальные объекты (зоны типа «А») объявляются территорией стратегического значения под юрисдикцией Центрального военного совета. Всякая деятельность в них или с использованием их свойств без санкции властей запрещена.

Все граждане, обнаружившие у себя способность к произвольному или избирательному проникновению в зоны «А», обязаны в течение 7 дней пройти регистрацию в районных комиссиях. Уклонение влечёт крупный штраф, принудительную явку и запрет на выезд за границу.

Зарегистрированные лица направляются в Научно-адаптационные центры (НАЦ) для изучения их способностей и их «гармоничной интеграции в решение общегосударственных задач.

Фраза «гармоничная интеграция» означала одно: превратить их в инструмент. В госкурьеров, в разведчиков, в добытчиков ресурсов из заброшенных зон. А если не подчинятся… Чан видел приложение к директиве, помеченное грифом «Совершенно секретно. Уничтожить после прочтения». В нём рассматривались «крайние меры по нейтрализации неконтролируемых элементов, представляющих угрозу безопасности».

Ему, Чану Вэю, карьерному аппаратчику с безупречным досье, поручили курировать создание первого НАЦ под Сианем. Провожая его, председатель комиссии, седой как лунь старик из самого ядра политбюро, обнял его за плечи. Дыхание пахло дорогим чаем и старостью.

– Товарищ Чан, мы верим в вас. Вы должны превратить эту… аномалию, в оружие. Оружие партии. Или обезвредить. Третьего не дано. Помните: у государства нет нерешаемых проблем. Есть только задачи.

Чан летел в Сиань, глядя в иллюминатор на проплывающие внизу рисовые террасы, похожие на гигантские отпечатки пальцев.

«Пока Европа спорила о юрисдикции, а Россия экстренно расселяла тысячи, в Китае уже на второй день был запущен План «Небесная сеть» – тотальный учёт и классификация всех инцидентов. Идеологический аппарат среагировал быстрее гражданской обороны». – подумал Чан. Ещё он думал не о задачах партии. Он думал о докторе Цяо и её графике. Обратная корреляция.

Государство, которому он служил, было совершенной машиной по производству лояльности. Оно отбирало, воспитывало, поощряло конформность. И теперь выяснилось, что его лучший продукт – идеальный гражданин – оказывался браком в новой реальности. Стена, которую нельзя было взять ни оружием, ни технологией, просто игнорировала тех, кто слишком хорошо встроился в систему.

Значит, чем лучше человек вписывался в систему, тем меньше у него шансов пройти сквозь стену. А что, если сама стена – это не барьер, а фильтр? Фильтр, отсеивающий определённый тип сознания? И что, если те, кто прошёл, – не просто курьеры или мародёры? Что, если они – семена чего-то нового? Семена, которые государство сейчас попытается посадить в горшок под названием «НАЦ» и вырастить в удобную, послушную рассаду.

Но что, если эти семена прорастут не там, где их посадят?

Глава 7: Игорь. Черта

16 июля 2026 г., жилой комплекс «Северное Сияние», Владивосток, 11:10.

Игорь пялился в монитор, пытаясь дописать курсач, когда за окном раздался оглушительный скрежет. Он дёрнулся – похоже на жуткое ДТП прямо под окнами. Но через секунду – ещё один удар, и ещё. Металл рвался, стекло сыпалось градом. Это было похоже не на одну аварию, а как если бы кто-то расставил машинки на парковке и прошёлся по ним кулаком.

Он рванул к окну и распахнул створку. В лицо ударила тёплая, пыльная волна. Внизу, на проходящей трассе несколько машин смялись в бессмысленную кучу, чуть поодаль ещё и ещё, будто все разом потеряли управление.

Но это было не самое странное. Странным была толпа. Она уже стояла на той стороне дороги, будто возникла из воздуха одновременно с авариями. Десятки людей. Игорь сначала подумал – сбежались смотреть на ДТП. Но так быстро? И почему они такие… тихие?

Он присмотрелся. И ледяная червоточина поползла по спине. Они были в домашнем. Все, как есть: мужчина в одних семейных трусах Олег сосед с седьмого с тапочком на одной ноге. Женщина в ночнушке и с бигуди. Соседка сверху, Алла Витальевна, в растрёпанном халате, держала на руках кота, который выгибал спину. Дети с расширенными глазами. Они не смотрели на аварии. Они смотрели на свои дома.

Потом началось движение. Женщина с котом сделала шаг к своему подъезду – и отпрянула, будто ударилась лбом. Мужик в трусах рванулся вперёд – и его отбросило обратно, он упал на асфальт. Тихое оцепенение толпы лопнуло, как мыльный пузырь. Её накрыла волна звука: сначала недоуменные крики, потом вопли. Люди начали толкаться, но не друг в друга – в пустоту. Они тыкались в невидимую стену, отбивали о неё ладони, бросались на неё плечом. Они были здесь, в нескольких шагах от своего дома, и не могли сделать эти шаги. Их вытеснило.

Игорь отшатнулся от окна. Тишина его квартиры вдруг стала гулкой и звенящей. Тепло, свет монитора, запах его кофе. Его не вытеснило.

Мысли завертелись, сбиваясь в чёткую, холодную схему. Пузырь, как в новостях показывали. Он внутри. Он – «проходной». Его взгляд автоматически скользнул за угол, к тёмной вывеске. АПТЕКА. мысль сработала моментально.

Он схватил телефон. Трубку взяли на втором гудке.

– Буль, слушай сюда, – Игорь говорил быстро, низко, глядя на зелёные сполохи за окном. – Тут пузырь на районе накрыл. Меня не выкинуло. Я внутри. Рядом аптека «Здоровье» на первом. Там камер нет, я давно срисовал.

На том конце пауза, затем хриплый голос:

– Ты гонишь?

– Сам смотри в новости ща покажут. Работать будем? Что брать?

– Всё, что гонится. Опиаты, сильные анальгетики, снотворное, стимуляторы. Особенно кодеиносодержащее, трамадол, морфий в ампулах, если есть. Бензодиазепины: феназепам, диазепам. Я через час буду у границы, где народ толпится. Пронесёшь – разденем по-взрослому. Только чтобы чисто.

– Чисто, – бросил Игорь и отключился.

Он уже натягивал тёмную куртку. Внизу продолжался немой спектакль: люди бились о невидимую стену своего дома. Он смотрел на них без сочувствия. Они были проблемой. Он – решением. Он был по правильную сторону стены. И эта стена сейчас стоила дороже любого сейфа. Он проверил карман – перчатки на месте. Время работать.