
Полная версия:
Ищите своих. Зло у станицы. Книга 4
— Тридцать семь и два, — сказал Матвей. И это была правда. Утренняя.
Мама долго ничего не говорила. А потом сказала тихо, без упрёка, так, что Стёпе стало хуже, чем если бы она закричала:
— Вы мне врёте, как ваш отец врал. Он тоже всегда говорил: ерунда, мам. В смысле, Оль. Ерунда, Оль. Я голос знаю, Матюша. Я сорок ночей твою руку держала. Я знаю, как у тебя голос садится, когда ты горишь.
Матвей сглотнул.
— Мам…
— Я не прошу, чтобы вы мне всё рассказывали, — сказала мама. — Я прошу, чтобы вы мне не врали. Это разное. Если не можете сказать, говорите: не могу сказать. Я пойму. Я дочь своего отца. А враньё не надо. Договорились?
— Договорились, — сказал Стёпа.
— Матвей?
— Договорились, мам. — Матвей помолчал. — Было сорок один. Ночью. Сейчас нормально. Правда нормально. Меня дед один крестиком наградил. Холодный.
На том конце долго молчали. Потом мама сказала: «Хорошо». И ещё: «Спите». И отключилась.
Стёпа завёл машину. Матвей смотрел в окно, на жёлтые фонари заправки, на фуру с прицепом, на кота, который сидел у мусорного бака и умывался.
— Надо было сразу сказать, — сказал он.
— Надо было.
— Ты тоже хорош. Головой мотал.
— Я тоже хорош, — согласился Стёпа.
* * *
Хутор назывался Гирло.
До него от асфальта было двенадцать километров грунтовки, и последние три из них шли по такой грязи, что Матвей, который рулил, вспотел, как на тренировке. С обеих сторон дороги стеной стоял камыш. Высокий, в два человеческих роста, сухой, светло-жёлтый, с бурыми метёлками. Он шелестел, даже когда не было ветра. И за ним ничего не было видно. Ни воды, ни неба над водой, ни других дорог. Только камыш, и полоса грязи между ним, и над головой узкая полоска серого света.
— Как в коридоре, — сказал Матвей.
Стёпа кивнул. Ему не нравился этот коридор. Здесь было слишком тихо для места, где кругом вода. Ни уток, ни цапель, ни лягушек. Только шелест.
Хутор вынырнул из камыша неожиданно: семь домов на сваях, причал с лодками, сети на шестах, развешанные для просушки, как огромная серая паутина. Дым из одной трубы. Собака, которая выскочила навстречу машине, хотела было залаять, но посмотрела на них и не стала. Отбежала и легла у забора.
Дым шёл из крайнего дома, у самого причала. На крыльце сидел мужик лет шестидесяти, в брезентовой куртке, и чинил сеть. Большой, бритый, с обветренным красным лицом и седыми усами. Когда они вышли из машины, он даже головы не поднял.
— Здрасьте, — сказал Стёпа.
— И вам не хворать, — сказал мужик сети. — Заблудились?
— Нет. Мы сюда ехали.
Мужик поднял голову. Посмотрел на Стёпу. На Матвея. На машину с краснодарскими номерами, залепленную грязью по самые стёкла. Потом снова на Стёпу.
— Сюда, — повторил он. — В Гирло. Специально.
— Специально.
— Ну, — сказал мужик и отложил сеть. — Тогда заходите. Раз специально. Чего на ветру стоять.
Звали его Василий Семёнович. Он был в Гирле егерем, сколько себя помнил, а до него был егерем его отец, а до отца дед, и про плавни он знал всё. Это он сказал не хвастаясь, а так, как говорят про погоду. Он налил им чаю из чёрного, закопчённого чайника. Чай был крепкий, как дёготь, и пах дымом.
— Ну, — сказал он. — Говорите. Только не врите. Я враньё за версту чую. С браконьерами двадцать лет дело имею.
Стёпа переглянулся с братом. И сказал правду. Не всю. Но правду.
Что они ищут двоих. На чёрном уазике. Старшего и младшего. Что те, может, проезжали здесь недавно, неделю-две назад. Что они, может, что-то искали в плавнях.
Василий Семёнович слушал, не перебивая. Дул на чай. А когда Стёпа закончил, поставил кружку и долго смотрел в окно, на камыш.
— Вы им кто? — спросил он. — Родня?
— Нет.
— Друзья?
— Нет.
— А кто тогда?
Стёпа подумал.
— Не могу сказать, — сказал он. И сам удивился, как легко это вышло.
Василий Семёнович посмотрел на него ещё раз, долго и внимательно, как смотрят на незнакомую лодку у своего причала. Потом кивнул.
— Ну, хоть не врёшь, — сказал он. — Были они тут. Девять дней назад.
* * *
Он рассказывал, не торопясь, глядя в окно.
Уазик пришёл ночью, со стороны дамбы. Не по дороге, по которой приехали братья, а по старой, по которой лет десять никто не ездил, потому что её размыло. Как они по ней прошли, Василий Семёнович не знал. Но прошли. Встали у причала, не глуша мотора. Двое вышли. Старший, высокий, чернявый, с короткой бородой, спросил лодку.
— Я сказал: ночью не дам, — проговорил Василий Семёнович. — Ночью в плавни дураки ходят. А он мне денег положил. Вот столько. — Он показал пальцами толщину пачки, и Матвей присвистнул. — Я сказал: всё равно не дам. Тогда он денег больше не предлагал. Посмотрел на меня просто. Вот как ты сейчас смотришь, — кивнул он Стёпе. — Только по-другому. И я, хлопцы, вам честно скажу. Сорок лет в плавнях, на кабана ходил с ножом, браконьеров по ерикам гонял, стреляли в меня два раза. А тут взял да и отдал ключ от лодки. Сам не помню как. Будто во сне.
— А младший? — спросил Стёпа.
— А младший у машины стоял. Курил. Молодой совсем, лет двадцать. Улыбался. Мне потом подмигнул, когда старший уже в лодку садился. Вроде как: не обижайся, дядя, он такой. — Василий Семёнович помолчал. — Хороший хлопец. Видно было. Только курил одну за одной. Пальцы ходуном ходили.
Стёпа почувствовал, как у него внутри всё стянулось в узел. Так руки трясутся у того, кто боится.
— Куда они поплыли?
Василий Семёнович не ответил. Встал, подошёл к стене, где висела старая карта плавней, засиженная мухами, вся в карандашных пометках. Нашёл пальцем место. И постучал.
Место было в самой глуши, где голубые жилки ериков сплетались в сплошную сеть. Маленький кружок, обведённый карандашом трижды.
— Казачий бугор, — сказал он. — Остров. Вернее, не остров даже. Курган. Его водой обошло, когда Кубань русло меняла. Стоит посреди плавней, сухой, как на ладони. Старики говорили, там запорожцы, когда на Кубань пришли, войсковую казну зарыли. Чтоб не досталась никому, если что. Зарыли и заговорили. И поставили сторожить.
— Кого? — спросил Матвей.
Василий Семёнович помолчал.
— Того, кто там стоит, — сказал он. И сел на место. — Туда никто не ходит. Отец мой не ходил. Дед не ходил. Я раз в жизни сунулся, пацаном, на спор. Дошёл до берега. И увидел, что на бугре огонь горит. Синий. Как газ в плите. А рядом с огнём человек стоит. Большой. Выше камыша. В красном. И смотрит на меня. Я в лодку и гребу, гребу, гребу, а лодка ни с места, будто в смоле. До утра грёб. Утром оказалось, я у самого Гирла стою, у причала. Лодку к столбу привязанную. И сам не помню, когда привязал.
Он отпил чаю. Рука у него не дрожала. Но пил он долго.
— Они вернулись на рассвете, — сказал он. — Лодку пригнали, ключ на крыльцо положили. Старший нёс мешок. Небольшой. В мешковине, перевязанный. Нёс вот так, — он прижал руки к груди, — как ребёнка носят. Сели и уехали. А младший…
Он замолчал.
— Что младший? — спросил Стёпа.
— Младший белый был, — сказал Василий Семёнович. — Как стена. И на руке у него, вот тут, — он тронул себя за левое запястье, — что-то светилось. Под рукавом. Он руку в карман прятал. А оно сквозь карман светилось.
Матвей посмотрел на своё запястье. Стёпа машинально тронул правую голень.
Василий Семёнович этого не заметил. Или сделал вид, что не заметил.
— С тех пор на бугре огонь каждую ночь, — сказал он. — Раньше раз в год было. На Пасху. Или перед большой бедой. А теперь каждую ночь. И не синий. Красный. И тот, в красном, ходит. Раньше стоял. А теперь ходит. По воде. Я видел. С причала видно. Ходит и ищет.
Он посмотрел на них.
— А три дня назад Лёха Сивоконь сетки проверять поплыл, — сказал он. — К Чёрному ерику. Там до бугра километра три. И не вернулся. Лодку не нашли. Лёху не нашли. Ничего не нашли. Полиция два раза приезжала. Вертолёт летал. А я им сказать ничего не могу. Что я им скажу? Что Лёху запорожский клад забрал?
В окне, за камышом, догорал короткий ноябрьский закат. Серое небо стало розовым, потом сизым. Где-то очень далеко, за стеной камыша, в глубине плавней, засветилась точка.
Красная.
— Вон, — сказал Василий Семёнович тихо. — Зажёгся.
* * *
Кузьмич в лодку не полез.
Стёпа достал его из бардачка вместе с валенком, принёс на причал и хотел поставить на корму. Но домовой вцепился ручками в край голенища и зашипел так, что Василий Семёнович, отвязывавший лодку, вздрогнул и выронил верёвку. Он видел Кузьмича первый раз. Он долго смотрел на валенок. Потом перекрестился и снова взялся за верёвку. И больше ничего не спросил.
— Не любит воду, — сказал Матвей. — Домовые воду не любят.
— Оставим в машине, — сказал Стёпа.
Но Кузьмич в машине оставаться тоже не захотел. Он вылез из валенка, просеменил по причалу и остановился у самого края досок. Ветер трепал его бороду. Он смотрел в плавни, туда, где горел красный огонь. И бормотал что-то неразборчивое. Не им. Сам себе.
А потом развернулся, решительно залез обратно в валенок и ткнул пальцем в лодку. Мол, грузите. Чего стоите.
— Смотри-ка, — сказал Матвей. — Передумал.
Стёпа не ответил. Он видел, как Кузьмич посмотрел на огонь. Так смотрят не на опасность. Так смотрят на того, кого узнали.
Василий Семёнович сел на вёсла сам. Мотор он заводить не стал. «Он мотора не любит, — сказал он, не уточнив, кто «он». — Мотор по воде далеко слышно». Он грёб длинно, без всплеска, как гребут люди, которые делали это всю жизнь. Лодка шла по ерику, по узкой чёрной протоке между двумя стенами камыша, и камыш смыкался над головой, и было темно, как в туннеле. Только впереди, далеко, сквозь метёлки, просвечивал красный огонь.
Стёпа сидел на носу. Шашка на поясе молчала. Совсем молчала, даже не гудела, и от этого было страшнее, чем если бы гудела. Матвей сидел на корме, с валенком на коленях. Крестик у него на шее поблёскивал.
Камыш расступился внезапно.
Лодка выскользнула на открытую воду. Круглое озерцо, гладкое, тёмное, как пролитая нефть. А посредине стоял бугор. Невысокий, круглый, поросший сухой травой, и на макушке у него, на плоском камне, горел огонь. Красный, ровный, без дыма. Без треска. Без дров. Огонь просто горел на камне, как будто камень сам был дровами.
И у подножия бугра, у самой воды, лежала лодка. Перевёрнутая. Вёсла валялись рядом, на песке.
— Лёхина, — сказал Василий Семёнович. Голос у него сел. — Лёхина лодка. Я её знаю, я ему днище смолил.
Лодка ткнулась носом в песок. Стёпа выпрыгнул первым. Песок был мокрый, холодный, и в нём были следы. Много следов. Старые и новые. Широкие следы босых ног, огромных, как лопаты, и они шли вокруг бугра. Кругами. Кругами. Кругами, будто кто-то ходил тут дни и ночи напролёт, не останавливаясь.
И ещё были следы сапог. Две пары. Одни побольше, тяжёлые, с глубоким каблуком. Другие поменьше, неровные. Девятидневной давности, полузалитые водой. Они поднимались на бугор.
Стёпа пошёл по ним вверх.
На вершине, рядом с горящим камнем, была яма. Свежая, глубокая, по пояс. Земля из неё выброшена кругом. И на краю ямы, на плоском камне, том, на котором горел огонь, было выжжено чёрное.
Спираль.
Такая же, как в Солёном. Точно такая же. Завиток к завитку.
— Стёп, — позвал снизу Матвей. Позвал тихо. Очень тихо. — Стёпа. Сзади.
Стёпа обернулся.
На той стороне ямы стоял человек.
Старик. Огромный, выше Стёпы на две головы, широкий, как дверь. В красном жупане до колен, потёртом, выцветшем, с прорехами, в широких синих шароварах. Босой. Седой оселедец свисал с бритой головы за ухо, а усы, тоже седые, были такие длинные, что их концы он заткнул за пояс. В руке он держал фонарь, старинный, кованый, со слюдяными окошками. Фонарь не горел. Огонь горел рядом, на камне. А старик стоял и смотрел на Стёпу. И глаза у него были как тот огонь. Красные. Ровные. Без дыма.
Шашка на поясе у Стёпы проснулась и загудела. Знак на голени вспыхнул белым, прямо сквозь штанину, так, что по траве на кургане пробежала тень.
Старик посмотрел на знак. Потом снова Стёпе в лицо. И вдруг заговорил на балачке, гулким, тяжёлым голосом, будто из бочки, будто из-под земли:
— Прийшлы, значит. Ну, то й добре. Заставни. Дождався.
Он опустил фонарь и показал им на яму. На пустую, разрытую, тёмную яму.
— А то я вже думав, никого и не пришлють. Будете мени ворочать, шо взялы.
Глава 5. Кладовик

— Мы ничего не брали, — сказал Стёпа.
Старик в красном жупане не ответил. Он переступил через яму, будто через лужу, и остановился перед Стёпой. Вблизи он был ещё больше. Стёпа смотрел ему в грудь, в старую красную сукно, и чтобы увидеть лицо, пришлось задрать голову. От старика пахло сырой землёй, железом и почему-то табаком. Старым, крепким, как из дедовской люльки.
— Не брали, — согласился он, всё так же на балачке. — Знаю. Не вы брали. А вертать вам.
— Почему нам?
Старик наклонился. Неторопливо, с треском в коленях, как наклоняется старое дерево под ветром. И пальцем, толстым, как черенок лопаты, с чёрным ногтем, ткнул Стёпу в правую голень. Туда, где сквозь штанину светился знак.
— Бо это ваше дело, — сказал он. — Заставное. Застава взяла, застава и вернёт. А не вернёте, так мне самому за ним идти. А мне с этого бугра ходу нема. Так я каждого, кого встречу, сюда приведу. И он тут будет копать. Пока не выкопает.
Он мотнул головой вниз, туда, где у воды лежала перевёрнутая лодка.
Василий Семёнович стоял внизу, у своей лодки, и держал весло наперевес, как дубину. Услышав про лодку, он бросил весло, кинулся к перевёрнутому днищу, упёрся плечом и перевернул его одним рывком, хотя лодка была тяжёлая, деревянная.
Под лодкой, на мокром песке, свернувшись калачиком, лежал человек. В резиновых сапогах до паха, в телогрейке. Руки у него были в земле по локоть, ногти сорваны, на пальцах засохла кровь. А лицо было спокойное. Спящее. Даже довольное, как у человека, которому снится что-то хорошее.
— Лёха! — Василий Семёнович упал рядом на колени, тряхнул за плечо. — Лёха, чёрт ты сивый! Лёха!
Лёха не проснулся. Только пальцы его, сорванные, чёрные от грязи, шевельнулись в песке. Как будто копали даже во сне.
— Живой, — сказал старик с кургана, и в его гулком голосе Стёпе вдруг послышалась обида. — Я живых не беру. Он сам пришёл. Прослыхал, шо казну выкопали, да и пришёл с лопатой. Подобрать, шо осталось. Ну, я ему и сказал: копай. Раз так хочешь. Он и копал. Лопату сломал, руками копал.
— Три дня? — хрипло спросил Василий Семёнович.
— Три дня. А на четвёртый он бы уже не проснулся. Стал бы моим. Ходил бы тут со мною, кругом. Сторожил бы. — Старик помолчал. — Одному-то скучно. Двести лет.
* * *
Стёпа не заметил, как Матвей поднялся на бугор. Брат просто вдруг оказался рядом, плечом к плечу, с валенком под мышкой. И встал так, как вставал в клетке перед тем, кто тяжелее: левым плечом вперёд, подбородок вниз.
— Отпусти его, — сказал Матвей. — Лёху. Он тут ни при чём.
Старик посмотрел на него сверху. На крестик на шее. На знак на левом запястье, с тонкой красной полосой по краю. Усмехнулся в усы.
— А то шо, — спросил он, — бить мене будешь, хлопче?
— Если надо.
— И чим?
Стёпа положил руку на шашку. Шашка гудела. Но гудела как-то странно. Не зло, не настороженно, как на Сестёр или на анчуток. А тихо, ровно, почти ласково. Так гудит провод в своём доме, в своей стене.
Он вынул её наполовину. Клинок светился не голубым. Тёплым. Жёлтым, как лампочка в окне деревенской хаты.
Старик посмотрел на клинок. И усмешка сошла с его лица. Вместо неё появилось что-то другое. Стёпа видел такое у стариков в станице, когда на День Победы играл оркестр и пели песни их молодости.
— Курганная шашка, — сказал он тихо. — Остапова. Я его знал. Он сюда на челне приходил. Самый сердитый был казак на всей линии. Хитрый, як лис. Он мне табак привозил.
Он потянул носом воздух, будто старался учуять тот табак через двести лет. И вдруг замер. Потому что из валенка под мышкой у Матвея высунулась борода.
Кузьмич вылез не сразу. Сначала борода, потом нос, потом целиком. Спустился на землю по Матвеевой штанине, как по стволу. Отряхнул рубашку. И пошёл к старику в красном. По мокрой земле, босой, не торопясь.
Он был старику по колено. А шёл так, будто был выше.
Старик смотрел на него. Долго. Потом медленно, с тем же треском в коленях, опустился на одно колено, чтобы их лица были ближе. И снял с головы шапку, которой там не было. Просто провёл рукой по бритой голове, как делают люди, которые всю жизнь носили шапку и снимали её только перед старшими.
— Кузьма, — сказал он. — Живой.
Кузьмич что-то пробормотал. Стёпа не расслышал что. А старик расслышал. И засмеялся, гулко, так, что на озерце пошла рябь, а из камыша с криком вздёрнулась цапля.
— Так, так, — сказал он сквозь смех. — Старый стал, дурной стал. Старый стал, это верно. А дурной — то ты брешешь, Кузьма. Ты завсегда брехал.
Матвей посмотрел на Стёпу. Стёпа пожал плечами и медленно вдвинул шашку обратно в ножны. Драться сегодня, кажется, не придётся.
* * *
Звали старика Охрим. Так сказал Кузьмич, точнее, не сказал, а пробормотал, и на этот раз Стёпа понял. Охрим был когда-то запорожцем. Старым уже, когда Войско пришло на Кубань. И когда казну зарывали, он сам вызвался остаться при ней. По старому заклятью, своей волей. Семьи не было, детей не было. А казну сторожить кто-то должен.
— Так ты… человек? — спросил Матвей.
Охрим сидел на краю своей пустой ямы, свесив туда босые ноги, как сидят на причале над водой. Огонь на камне стал меньше и тише, как собака, которая улеглась у ног хозяина.
— Был, — сказал он. — Теперь не знаю. Кладовик. Так люди кажут. Не нечисть я, хлопцы. Нечисть, она чужое берёт. А я своё стерегу.
Стёпа подумал, что надо будет записать это в летопись. Слово в слово.
— Что они взяли? — спросил он. — Золото?
Охрим не ответил. Он нагнулся к отвалу земли рядом с ямой, зачерпнул горстью, как зачёрпывают воду. И разжал пальцы.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

