
Полная версия:
Ищите своих. Зло у станицы. Книга 4

Юрий Зоркий
Ищите своих. Зло у станицы. Книга 4
От автора
В книге звучит кубанская балачка, говор кубанских казаков. Его принесли на Кубань казаки-черноморцы больше двухсот лет назад, и в станицах и на хуторах на нём говорят до сих пор, особенно старики. Балачка — живая часть кубанской казачьей культуры, её речь и её память. Реплики на балачке я оставил так, как они звучат, но записал русскими буквами, а смысл всегда понятен из текста.
Когда разбегутся по степи дороги, как трещины в льду,
и каждая к старым курганам приводит, где дремлет беда,
не спрашивай старую карту: «Куда я иду?» —
спроси, кто с тобою в дороге останется навсегда.
Не всякий свой, кто с тобой одной крови и знака,
не всякий чужой, кто пришёл с незнакомых дорог.
Бывает, чужак подставит плечо среди драки —
и станет родным, как отцовский родной порог.
Ищи же своих не по крови — по свету в окне,
по тем, кто не бросит, когда темнота у ворот.
Кто встал рядом в бурю, тот свой — на земле и в огне,
и там, где своих находят, застава живёт.
С полей летописной карты
Пролог. Сигнальный огонь

В плавнях темнеет не с неба. Темнеет с воды.
Сначала чернеют ерики между камышами, потом сам камыш, потом причалы и лодки, и только в самую последнюю очередь небо. Тарас знал это с самого детства. Дед говорил: в плавнях ночь выходит из воды, как рыбак, и только тогда надевает шапку.
В тот вечер ночь вышла из воды раньше времени.
Был Сочельник, пятый час, и над протокой ещё догорала холодная зимняя заря. А потом из камышей пополз туман. Не белый, как по утрам. Серый, тяжёлый, с запахом стоячей воды и чего-то ещё, чего Тарас не знал. Он полз против ветра. И собаки на всём хуторе залезли под крыльца и молчали.
Тарасу было четырнадцать. Он сидел на перевёрнутой лодке у сарая и чистил рыбу к праздничному столу, когда из хаты вышел дед.
Дед Лукьян не спешил никогда. Даже когда горел сенник у соседей, он сначала надел фуражку, потом взял ведро и только потом пошёл. А тут он вышел без фуражки. И в руке у него была старая казачья шашка, которую Тарас до этого видел только на стене.
— Гордей! — крикнул дед в сторону мастерской. И дальше на балачке, как всегда говорил в сердцах: — Клич батька! Швидко!
Из мастерской, вытирая руки ветошью, высунулся Гордей. Ему было двадцать. Высокий, чёрный, в отца, с такими же густыми бровями. Он посмотрел на шашку в дедовой руке, потом на туман. И потёр левую руку, там, где под рукавом, от запястья до локтя, у него с шестнадцати лет была отметина. Ветвистая, как молния. Тарас видел её сто раз. И сто раз завидовал.
Гордей знал. А Тарас нет.
* * *
Отец прилетел на мотоцикле с дальнего пруда через двадцать минут. Мокрый по пояс, с сетью, которую так и не снял с плеча. Семён Нечитайло, рыбак и тракторист, лучший на хуторе гармонист и самый спокойный человек, кого Тарас знал. Сейчас он был не спокойный.
Он остановился перед дедом, и они долго смотрели друг на друга без слов. Так смотрят люди, которые давно знали, что этот день придёт, и всё равно не готовы.
— Плита? — спросил отец.
— Гуде. Злее, чем тогда. — Дед помолчал. — Семь годов назад так не гудела.
Тарас не понял. Какая плита? У них во дворе были плиты только на дорожке к нужнику. Он посмотрел туда, куда смотрели все трое. За хутор, за канал, на старый курган, где летом пасли коз и куда дед запрещал ходить ночью.
Из тумана над тем курганом торчала одна вершина. И над вершиной в тёмном небе, без единого облака, крутилась медленная серая воронка. Так крутится вода, если выдернуть пробку из ванны. Только наоборот. Не вниз. Вверх.
— Тарас, в хату, — сказал отец. — И сиди.
— А вы?
— Мы по делу.
— Я с вами.
Отец присел перед ним на корточки, так чтобы глаза были вровень. Взял его за плечи мокрыми руками, пахнущими рыбой и соляркой.
— Слушай меня. Вон там, — он кивнул на курган, — сейчас будет то, что бывает раз в семь лет. Только в этот раз злее. Мы с дедом и с Гордеем идём держать. Это наша работа. И дедова, и прадедова. И когда-нибудь будет твоя. Но не сегодня.
— А Гордей?
— У Гордея знак. А у тебя нет. Без знака туда только помирать ходят. А ты хату стережёшь. Мамкину. — Он помолчал. Мамы не было уже год, и отец про неё почти не говорил. — И ещё. Мы не одни. По всей Кубани такие же курганы и такие же люди. Если не сдюжим, дед зажжёт огонь на плите, и соседи поймут. У них своя плита тёплой станет. Они придут. Так всегда было. Через час, через два, но придут. Понял?
Тарас не понял ничего. Но кивнул.
Отец встал, взъерошил ему волосы и снял наконец с плеча сеть. Аккуратно повесил её на забор. Тарас потом долго не мог смотреть на эту сеть. Отец ведь вешал её так, будто завтра снова пойдёт на пруд.
А потом завёл Тараса в хату. Вышел. И повернул в замке ключ. Снаружи. Тарас слышал, как ключ звякнул у отца в кармане.
* * *
В кухне было темно. Тарас свет не включал. Он снял с полки мамину икону и стоял с ней у окна. Держал её так, как мама держала, когда отец уходил на лиман в шторм. Как держат сковородку, чтобы обороняться. Из кухонного окна курган было видно лучше всего.
Он видел три фигурки на вершине. Деда, отца, брата. Видел, как туман лёг на плавни, как вата. Видел, как гаснут окна у соседей, одно за другим. Праздник. Все легли рано, к заутрене.
А в полночь из кургана пошла вода.
Он её не увидел. Услышал. Даже сквозь двойные, на зиму заклеенные рамы. Как будто где-то под землёй открыли все краны сразу.
— Мама, — сказал Тарас иконе. Тихо. — Они там.
Икона не ответила.
* * *
Они держали. Час. Два. Три.
Тарас видел это из окна кусками, сквозь туман. Три маленькие фигурки на вершине. И между ними, из земли, что-то тёмное, что не имело формы, но имело вес. Оно давило вверх, а фигурки давили вниз. Иногда вершину заливало чёрным, и Тарас переставал дышать, пока фигурки не появлялись снова.
Он дёргал дверь. Дверь была дубовая, дедова. Он взял табуретку и подошёл к окну. И не ударил. Отец сказал: стереги хату.
В четыре на вершине вспыхнул огонь.
Не костёр. Огонь без дров, красный, как железо в горне, и он стоял столбом, ровно, не колыхаясь на ветру. Прямо в небо. Как держат руку, когда зовут с другого берега.
Не сдюжили, понял Тарас. Дед зовёт.
И Тарас вдруг представил её. Эту другую плиту. Где-то далеко, на севере, в степи, на чужом кургане, камень наливается теплом, как печной бок. И кто-то там смотрит на красный огонь. И знает.
Тарас смотрел на дорогу. На тёмную грунтовку, которая вела из хутора на трассу. Туда, откуда должны были приехать фары. Тут ехать-то два часа, говорил дед. А до рассвета три.
Фары не приезжали.
Никто не шёл.
* * *
В пять фигурок на вершине стало две.
Тарас не видел, кто упал. Видел только, как перед этим одна фигурка повернулась к другой. Так поворачиваются, чтобы накинуть на кого-то свою куртку. А потом её не стало.
В шесть фигурка осталась одна.
Красный огонь горел. Чёрное давило. А она стояла. И не падала. Тарас потом много лет не мог понять, как. А Гордей ему не рассказывал.
В семь рассвело. Серое, мокрое рождественское утро. И вода ушла. Тарас услышал и это: как будто под землёй разом закрыли все краны. Воронка над курганом крутилась всё медленнее, и вдруг замерла. И осыпалась. Тарас потом никому не мог объяснить, как может осыпаться то, что и так было из воздуха. Но она осыпалась. Серым пеплом на туман. И красный столб стал ниже, тоньше, прозрачнее, как свеча, когда кончается воск. И погас.
И стало тихо.
Так тихо, что из камышей с плеском поднялась стая лысух. Потом собака у соседей вылезла из-под крыльца и залаяла. Плавни дышали, как всегда.
А фигурка на вершине сидела. Не шевелилась. Не спускалась. Тарас ждал ещё час.
В восемь он поставил икону на подоконник. Взял табуретку. И выбил окно.
* * *
Он бежал по мёрзлой грязи, без шапки, и не чувствовал холода. Курган был скользкий, мокрый, весь в тине, как дно пересохшего ерика. Тарас лез на четвереньках.
Гордей сидел на вершине, у плиты. Между ними. Дед и отец лежали по обе стороны от него, на спинах, лицом в небо. Мокрые, как из реки. Гордей не обернулся. Он смотрел на дорогу.
Тарас сел рядом. И только тогда заметил, что левая рука у него в крови. От стекла. А под кровью, на тыльной стороне ладони, от костяшек до запястья, ветвилась молния. Маленькая. Больная, как ожог от крапивы. Он даже не заметил, когда она там взялась.
Гордей посмотрел на неё. Долго. Потом взял брата за запястье и развернул к себе. И Тарас увидел, что у брата на левой руке отметина стала другой. Тёмной, почти чёрной. Как будто её прожгли второй раз.
— Теперь мы, — сказал Гордей.
И больше ничего в то утро не сказал. Они сидели вдвоём и смотрели на дорогу. До обеда.
Потом пришли соседи. Понесли их на дверях от сарая. Лейтенант из района потом написал: молния. Сухая гроза. Бывает. На вершине кургана, два раза в одно место, отец и сын. Бывает.
Грозы в ту ночь не было. Но лейтенант был не с хутора и не знал.
* * *
На поминках Гордей просидел все девять дней за дедовой тетрадью. Старой, кожаной, с листом, вложенным посередине. На листе была старинная карта. Половина карты, неровно оторванная. Реки, море, десятки маленьких холмиков. У их хутора была нарисована молния. А верхний край, там, где должна была продолжаться степь на восток, был оборван.
На самом обрыве дедовой рукой, карандашом, была дорисована стрелка. И два слова: «Соседи. Ближайшие».
Гордей смотрел на эту стрелку девять дней. А на десятый взял нож и процарапал поверх дедовых слов другие. Так, что нож прошёл сквозь бумагу и оставил след на столе.
«Не пришли».
Тарас стоял за его спиной. И впервые в жизни побоялся брата.
— Семь лет, — сказал Гордей, не оборачиваясь. Голос у него был спокойный, деловой. Так отец говорил, когда считал, сколько малька нужно запустить в пруд. — Дед писал: после такого курган спит семь лет. Семь лет мы силу копим. А потом поедем.
— Куда?
Гордей положил палец на оборванный край карты. Туда, куда указывала дедова стрелка.
— К соседям, — сказал он. — Спросить, чем они были заняты в ту ночь.
Глава 1. Валенок

Первые сто метров отцовская дорога шла рывками.
«Четвёрка» дёргалась, как конь, которого то пускают вскачь, то тянут за узду. Матвей вцепился в руль обеими руками, на десять и на два, как учили в автошколе, которую он не закончил, потому что не начинал. На столбе у магазина машина заглохла. На повороте к мехдвору заглохла ещё раз. У старой мельницы, где кончался асфальт, заглохла в третий раз, и Стёпа перестал держаться за панель.
— Сцепление, — сказал он. — Отпускай медленно. Как душу из пяток.
— Я медленно.
— Ты её бросаешь, как коврик после гонга.
Матвей посмотрел на него так, что Стёпа поднял руки. Потом повернул ключ. Мотор завёлся. Вторая передача воткнулась с таким хрустом, будто коробка ломала зуб. И машина покатилась по грунтовке, мимо жёлтой стерни, мимо лесополосы, на юг, туда, куда показывала стрелка отцовского компаса.
Стёпа обернулся на курган.
Зелёный. В ноябре. С чабрецом до самой вершины. Он смотрел, пока курган не спрятался за балкой. И потом ещё чуть-чуть, на пустое небо над балкой.
Матвей не оборачивался. Он смотрел в зеркало заднего вида.
* * *
Насчёт прав они договорились ещё вчера.
Права были у Стёпы. Он сдал их ещё в девятнадцать, со второго раза, и с тех пор ни разу не сидел за рулём дольше десяти минут, потому что машины в семье не было. А у Матвея были семнадцать лет и ключи. Так что уговор был простой: по грунтовкам и полям, где никого нет, рулит Матвей. На трассе и в городе Стёпа.
— Ключи мне дали, — сказал вчера Матвей. И всё. Без дальнейших объяснений.
Стёпа не спорил. Мама положила ключи рядом с тарелкой Матвея. Не его. Значит, так и надо.
А насчёт мамы они ни о чём договариваться не стали. Она и так всё знала.
На кухне вчера вечером Стёпа сказал то, что репетировал целый день. Что в декабре у Матвея турнир в Краснодаре, большой, краевой. Что до него они покатаются по краю: сборы, спарринги, товарищеские с чужими залами. Что Стёпе заодно надо съездить на семинар тренеров и посмотреть на детские секции в других станицах.
Мама слушала и резала лук. Когда он закончил, она ссыпала лук в сковородку. Помешала.
— Спарринги, — сказала она.
— Спарринги.
— С летописью в полевой сумке.
Стёпа промолчал. Матвей заинтересовался узором на клеёнке.
Мама долго мешала лук. Потом сказала, не оборачиваясь:
— Звоните каждый вечер. Не пишите. Звоните. Я хочу слышать голос. И если вам где-то будет плохо, по-настоящему плохо, не врите мне про спарринги. Я достаточно в жизни ждала людей, которые мне не говорили правду.
И стала накрывать на стол.
* * *
За мельницей грунтовка пошла ровнее, и Матвей перестал глохнуть. Он даже включил третью. Посмотрел на брата, будто забил гол в девяностой минуте.
— Ну?
— Сорок два километра в час, — сказал Стёпа. — До Ахтарей двести сорок. К Новому году доедем.
— Зато целые.
— Зато от старости.
Матвей фыркнул. Первый раз за сорок дней. Стёпа сделал вид, что не заметил, и отвернулся к окну, чтобы брат не увидел его лица.
На коленях у него лежала летопись. Раскрытая на последнем листе.
Карта жила. Стёпа понял это ещё ночью, когда не спал и сидел над ней с фонариком. Линии рек не двигались, нет. Но знаки у курганов были не одинаково яркими. Одни спирали едва проступали, как карандаш через понавитую ладонь. А одна, на самом берегу Азовского моря, среди лиманов, наливалась чёрным. Как синяк. И если долго смотреть, медленно крутилась.
Приморско-Ахтарские лиманы. Он нашёл их на телефоне и сравнил. Там, где на старой карте был курган, на спутнике стоял хутор. Десять домов на косе между двумя водами. Хутор Солёный.
Никто им не сказал, куда ехать сначала. Карта не писала писем. Но чёрная спираль у Солёного смотрела на него, как смотрит ребёнок, который потерялся в толпе и уже не плачет, потому что устал.
— Ахтари, — сказал Стёпа ночью. И Матвей только кивнул.
* * *
На трассе у Кропоткина они поменялись.
Матвей пересел направо с видом человека, у которого отняли свисток. Стёпа сел за руль, подвинул кресло и вдруг замер. Кресло было отодвинуто на три зубца дальше, чем надо. Для длинных ног. Для другого человека.
Он не стал его передвигать. Вытянул ноги и поехал так.
На заправке под Тихорецком Матвей пошёл за пирожками, а Стёпа открыл заднюю дверь, чтобы достать воду. На заднем сиденье лежала дедова бурка. Бабушка положила её туда ночью и никому не сказала. Стёпа потянул бурку за край, чтобы добраться до сумки.
Под буркой стоял валенок.
Старый, серый, дедов, с заплаткой на пятке. Один. Второго не было. И он стоял не как стоит валенок, который бросили, а ровно, стоймя, забитый в угол между сиденьем и дверью, чтобы не падал.
Стёпа посмотрел на него. Валенок посмотрел на Стёпу.
То есть не валенок. Из валенка, из самого горла, из темноты и серой шерсти, на него смотрели два глаза. Маленькие, чёрные, как смородины. И очень недовольные.
— Кузьмич, — сказал Стёпа.
Из валенка показалась борода. С одной стороны полная, с другой так и не отросшая после летнего пожара. Затем морщинистый лоб. Затем ручка с чёрными ноготками, которая сердито поправила бороду.
И домовой заговорил. На балачке, скрипуче, как старая дверь, и с такой обидой, будто это его тут забыли, а не он сам пробрался:
— Та шо ж вы так идете…
И осёкся. Потому что Стёпа поднял палец. Он не знал, что так с домовыми можно. Но уже сделал.
— Кузьмич. Ты что тут делаешь?
Домовой посмотрел на него долго. Так смотрит старик, которого спросили, зачем он пришёл на свадьбу внука. Потом молча нырнул обратно в валенок. И из глубины валенка донеслось такое сопение, что сразу стало ясно: разговор окончен.
Стёпа достал телефон и набрал бабушку.
Бабушка взяла с первого гудка. Значит, ждала.
— Нашли, — сказала она вместо «алло».
— Ба, ты что, с ума сошла? А дом? А вы с мамой? Он же домовой, он же должен дом держать.
— Домовой держит не дом, — сказала бабушка так, будто объясняла ему, что тесто держит не миска, а дрожжи. — Домовой держит род. Род твой сейчас где? В дороге. А мы с матерью сами дом удержим, не впервой. И не спорь со мной. Я его сама не просила. Он сам в валенок сел. Ночью. Я только отнесла.
— В валенок?
— А в чём ещё домового возят? В старом валенке или в лапте. Лаптей у нас нет. Берегите валенок. И на ночь ставьте ему молока. Хоть из пакета. Он не гордый.
Из валенка донеслось фырканье, из которого следовало, что насчёт пакета он бы поспорил.
— Ба, — тихо сказал Стёпа. — А если с ним там что-то случится? В дороге?
Бабушка помолчала.
— А если с вами? — сказала она. — Вот он и поехал.
И положила трубку.
* * *
Матвей вернулся с четырьмя пирожками и пакетом молока. Стёпа поднял брови.
— А молоко зачем?
— Не знаю, — честно сказал Матвей. — Взял и взял. Рука сама потянулась.
Стёпа молча кивнул на заднее сиденье.
Матвей заглянул. Долго смотрел на валенок. Потом аккуратно, как кладут свечку перед иконой, поставил рядом с ним пакет молока и один пирожок. С картошкой.
— С картошкой он любит, — сказал Матвей. И сел вперёд, больше ничего не спросив.
Когда они выехали с заправки, Стёпа посмотрел в зеркало. Пирожка на заднем сиденье уже не было.
* * *
К лиманам они добрались в сумерках.
После Приморско-Ахтарска асфальт кончился, и Стёпа молча остановил машину и пересел направо. Матвей сел за руль и повёл «четвёрку» по дамбе, узкой, как спина рыбы. Слева вода, справа вода. И камыш, высокий, в два роста, сухо шелестит о борта.
Он ехал так медленно, что их обогнал велосипедист. Дед в фуфайке, с удочками на раме. Дед обернулся, посмотрел на Матвея и сочувственно покачал головой.
— Молчи, — сказал Матвей брату, хотя тот ничего не сказал.
Хутор Солёный показался из-за камыша сразу, целиком. Десять домов на косе, как на ладони. Сети на кольях. Перевёрнутые лодки. Причал на чёрных сваях. А за домами, на самом конце косы, там, где лиман уже переходил в море, тёмный горб. Невысокий, пологий, обросший камышом.
Курган.
Стёпа почувствовал, как заныло в правой голени. Не болью. Холодом. Так знак ныл всё лето, когда рядом была нечисть. Матвей потёр левое запястье о колено. Тоже.
В хуторе не горело ни одного окна.
Нет. Одно горело. В крайнем доме, у причала. И свет в нём был не электрический, жёлтый, как от свечи. На крыльце стояла женщина в платке и смотрела на их фары так, как смотрят на скорую, которая ехала слишком долго.
Матвей остановил машину. На этот раз не заглохнув.
Женщина спустилась с крыльца. Лет сорока, в тёплой кофте поверх халата. Глаза красные, как после трёх ночей без сна. Она подошла к окну Матвея и посмотрела на него, потом на Стёпу.
— Вы не врачи, — сказала она. Не спросила. Сказала.
— Нет.
— И не из района.
— Нет.
Она помолчала. Из дома за её спиной донёсся кашель. Детский, сухой, лающий, с присвистом. И сразу за ним, из соседнего тёмного дома, другой. И из третьего. Будто весь хутор кашлял в темноте по очереди, перекликаясь.
— Неделю так, — сказала женщина. — Свет не включаем, от света хуже. Врачи приезжали, сказали: вирус. Таблетки оставили. А дед мой говорит: какой вирус, это лихоманка пришла. Из лимана. С сестрами.
Она невесело усмехнулась.
— Деду девяносто три. С чего я вам это рассказываю, не знаю. Просто у вас сумка такая. И лица такие.
Стёпа посмотрел вниз. На коленях у него лежала дедова полевая сумка. И из неё сквозь толстую канву слабо светилось. Тепло, рыжевато, как светится лампада за красным стеклом.
А на заднем сиденье валенок вдруг выпрямился. И из него тихо, очень тихо, так что услышали только братья, донеслось:
— Двенадцать.
Матвей посмотрел туда, куда смотрел домовой. За женщину, за причал, на тёмную воду лимана.
По воде, не проваливаясь, к хутору шли женщины. В белых рубахах до пят. Босые. С распущенными волосами, которые не шевелились на ветру. Шли не спеша, цепочкой, одна за другой. И каждая несла что-то в сложенных ладонях, бережно, как несут воду из родника.
Матвей начал считать. На девятой сбился. Начал снова.
Женщина в платке проследила за его взглядом. Обернулась. Посмотрела на лиман.
И ничего там не увидела.
Глава 2. Лиманы
Женщину звали Галина. Она пустила их в дом так, как пускают ночью чужих: стоя в дверях и держа руку на косяке, чтобы в любой момент захлопнуть. Но захлопнуть не захлопнула.
В доме пахло рыбой, лекарствами и стеарином. На столе горели две свечи. В углу, на диване под двумя одеялами, лежал мальчишка лет девяти и мелко трясся. Зубы у него стучали так, что было слышно от порога.
— Ромка, — сказала Галина. — Сын. Третий день так. То трясёт, то горит. Таблетки не берут.
А на печи, настоящей, белёной, каких Стёпа не видел со времён прадедовой хаты, сидел старик. Маленький, сухой, как вяленая таранька. В ватнике и в шапке. Глаза у него были мутные, выцветшие, но смотрели они прямо на полевую сумку у Стёпы на плече.
— Дед Мирон, — сказала Галина. — Я вам говорила.
Старик пожевал губами. И сказал на балачке, тонким трескучим голосом, как говорили старики в приазовских хуторах:
— А шо це в тебе в сумци свититься, хлопче?
Стёпа посмотрел на брата. Матвей пожал плечами: сам решай.
Он снял сумку, расстегнул и положил летопись на стол, между двумя свечами. Кожа переплёта тепло лоснилась. Застёжки не светились, но что-то в них было такое, что Галина сделала шаг назад.
Дед Мирон полз с печи. Долго, задом наперёд, нащупывая ногой ступеньку. Галина хотела помочь, он её отмахнул. Добрался до стола и положил на переплёт сухую жёлтую руку. Подержал. Не обжёгся.
— Застава, — сказал он уже по-русски, медленно, над самой книгой. — Мати моя говорила, что застава ещё вернётся. Я думал, брешет. Девяносто три года думал.
* * *
Он рассказал всё, что знал. А знал он немного, но точно, как старый рыбак знает свой лиман.
Курган за хутором старый. Старее хутора, старее Ахтарей, старее всего. Когда-то на нём стояла застава, два казака. Их правнуков забрала война, та ещё, большая. Обоих в один день, под Керчью. С тех пор курган никто не держит.
И раз в сорок, в пятьдесят лет из него выходят они.
— Сёстры, — сказал дед Мирон. — Двенадцать. Мати говорила: дочки царя Ирода, за отцов грех проклятые. Сидят под землёй под камнем. А когда камень треснет, выходят и идут по воде в хутор. Несут в ладонях лиманскую воду. И умывают сонных. Каждая своей хворью. Одна трясёт, другая жжёт, третья ломает кости, четвёртая давит грудь. Детей любят. У детей лица тёплые.
Галина не выдержала и села на край дивана, к сыну.
— В сорок шестом они тоже приходили, — сказал дед. — В голод. Мне мало было. Троих с хутора забрали. А потом мати вышла ночью на причал. Одна. И стала их по именам звать.
— По именам? — переспросил Матвей.
— По именам. У каждой имя есть. А имени своего всякая нечисть боится. Назови в лицо, и уйдёт. Только надо видеть, которую зовёшь. Ошибёшься, назовёшь трясучую жгучей, так она тебя самого умоет. Мати видела. Мати наша из заставного рода была, по женской линии. Знака не имела, а видела.
— И они ушли?
Дед Мирон помолчал.
— Одиннадцать ушли, — сказал он. — А двенадцатая, старшая, осталась. Имени её мати не знала. И старшая её забрала. Поцеловала в лоб, и забрала. За ночь. А потом ушла и она. Насытилась.
Он посмотрел на Ромку на диване.
— Теперь вот снова. И никто их не видит. И никто имён не знает. А я старый. Я их только слышу. Они по ночам под окнами поют.
* * *
Имена нашлись в летописи. Стёпа даже не искал. Книга сама легла раскрытой, едва он расстегнул застёжки. Черноморская тетрадь, та же рука, что писала про огненного змея. Мелко, столбиком.
«О лихоманкахъ, сирѣчь о двѣнадцати сестрахъ. Имена ихъ суть».
И столбиком, по одному имени на строку:

