
Полная версия:
Ищите своих. Зло у станицы. Книга 4
«Трясея. Огнея. Ледея. Гнетея. Грудея. Глухея. Ломея. Пухнея. Желтея. Корчея. Глядея».
Одиннадцать.
Двенадцатая строка была. Но на ней лежала клякса. Старая, коричневая, расплывшаяся, такая, что ни буквы не разобрать. А под ней, другой рукой, торопливо:
«Старшую же всуе не называй, ибо кто имя ея записалъ, тот на третий день и слёгъ».
И всё. Дальше страница была оборвана.
— Одиннадцать из двенадцати, — сказал Матвей. — Нормально. Как у матери деда Мирона.
Шутка не получилась. Никто не засмеялся.
* * *
В полночь они вышли на улицу.
Улицы в хуторе было одна, по хребту косы. Слева и справа дома, за домами вода. Туман полз с лимана низко, по колено, и улица стояла в нём, как в молоке. Шашка у Стёпы на поясе тихо гудела, как провода в мороз. Матвей шёл рядом и держал руки в карманах, чтобы не было видно, что они сжаты.
Первую они увидели у третьего дома.
Она стояла у калитки, спиной к ним. В белой рубахе до пят, промокшей по подолу. Волосы чёрные, длинные, мокрые, прилипшие к спине. И на них запуталась травинка с лимана. Калитка была закрыта на щеколду. Женщина постояла. Потом шагнула вперёд. И оказалась за калиткой. Не открывая.
Стёпа перемахнул через забор.
Он догнал её в сенях. В доме пахло сетями и кислой капустой, в темноте сопел кто-то взрослый. А в дальней комнате, на кроватке с сеткой, спала девочка. Лет пяти. С куклой под щекой.
Женщина в белом наклонилась над ней. Разняла сложенные ладони. Из ладоней потекла вода, тёмная, с запахом ила. Прямо на лицо девочки. И девочка во сне вздрогнула, и задрожала всем телом, мелко, часто, как дрожит мокрый щенок.
И Стёпа понял, какая это.
— Трясея! — сказал он. Не громко. Твёрдо. Как зовут игрока с поля на замену.
Женщина распрямилась. Медленно повернула голову. Лицо у неё было молодое, белое, с синеватыми губами, и оно тряслось. Не от страха. Оно всегда тряслось, мелко, непрерывно, как отражение в воде на ветру.
Она открыла рот. И завизжала тонко, пронзительно, как визжит мокрый палец по стеклу. Стёпа зажал уши. А когда открыл глаза, в комнате никого не было. Только лужа на полу, и от неё к окну мокрые следы босых ног.
Девочка на кроватке перестала дрожать. Вздохнула глубоко, со всхлипом, как вздыхают дети после долгого плача. Повернулась на другой бок. И спокойно засопела.
Стёпа выдохнул. Работает.
Одна.
* * *
Когда он выбрался обратно через забор, Матвея на улице не было.
Он нашёл его на причале. Брат стоял на самом краю досок, над чёрной водой. А перед ним, прямо на воде, как на полу, стояла девушка.
Самая красивая из всех, кого Стёпа видел в жизни. Рыжая, волосы до колен, и волосы её, единственные среди всех, были сухими. Они тихо трещали, как трещит пламя в печи. И от неё шло тепло. Стёпа чувствовал его за десять шагов, как от раскалённой плиты.
Она протягивала Матвею сложенные ладони. В ладонях была вода, и от воды шёл пар.
— Выпей, — сказала она. Голос был ласковый, сонный. — Ты же замёрз. Выпей, согреешься.
— Матюха! — заорал Стёпа.
Матвей не обернулся. Но и рук не протянул. Он стоял и смотрел на девушку, и на левом запястье у него горел знак. Ярко, бело, так, что на досках причала лежала его тень.
— Не хочу, — сказал он.
Девушка перестала улыбаться.
Она вылила воду из ладоней прямо в лиман, и там, где она упала, вода зашипела. Потом шагнула ближе. И положила ладонь ему на левое запястье. Прямо на знак.
Знак зашипел, как вода на печке.
Матвей ударил. Справа, коротко, без замаха, как бьют на ринге, когда некогда думать.
Кулак прошёл сквозь неё, как сквозь тёплый пар над кастрюлей.
И девушка засмеялась. Наклонилась к нему близко-близко, так, что их лица почти коснулись. И дунула ему в лицо. Тихонько, как дуют на свечу.
Стёпа бежал по причалу. Он знал, какая это. От неё шло тепло. Вода в её ладонях парила. Она горела.
— Огнея! — крикнул он на бегу.
Девушка вздрогнула, как от удара плетью. Взвилась вверх рыжим снопом, как искры из костра, и осыпалась в лиман. Вода на том месте ещё долго дымилась.
Но Стёпа на воду не смотрел. Он смотрел на брата.
Матвей стоял на краю причала и покачивался. Лицо у него было красное, как после парилки. Он посмотрел на Стёпу мутными глазами.
— Стёп, — сказал он. — А чего так жарко? Ноябрь же.
И упал лицом вниз. Стёпа едва успел поймать его за куртку, у самой воды.
Брат был горячий. Как печка. Как та мамина рука летом, в те сорок ночей.
* * *
К двум часам ночи градусник показал сорок и один.
Матвей лежал на Галининой кровати и говорил. Не с ними. С кем-то в углу. Про сентябрь, про склон, про красную точку в дожде. Два раза позвал отца. Один раз засмеялся. И от этого смеха Галина ушла на кухню и долго там стояла.
Напротив, на диване, Ромка перестал трястись. Дед Мирон сказал с печи: «Трясея из хутора ушла. Вся». И покрестился.
Стёпа сидел на табуретке у кровати с мокрым полотенцем в руках. Полотенце высыхало на лбу у брата за минуту. Он мочил снова. И снова. И считал про себя имена. Трясея. Огнея. Две из двенадцати. Осталось девять, чьи имена он знал. И одна, чьего не знал.
На груди у Матвея, поверх одеяла, сидел Кузьмич. Сидел и не прятался. Галина его видела, перекрестилась и больше ни о чём не спрашивала. Домовой сидел, вцепившись ручками в одеяло, и смотрел на окно.
Стёпа тоже посмотрел на окно.
За стеклом, прижавшись вплотную, стояли лица. Белые. Мокрые. Одно, два, пять, девять. Они не стучали и не входили. Они ждали. И пели. Тихо, в один голос, без слов, так, как поют над люлькой.
А за ними, на самой дороге, в тумане, стояла ещё одна. Отдельно. Выше других. Седая, с длинными белыми волосами до земли. Она не пела. Она смотрела сквозь стекло на Матвея. И улыбалась так, как улыбается тот, кому некуда спешить.
Старшая.
Дед Мирон на печи вдруг сел. Нащупал стену, спустил ноги. Он ничего не видел. Но повернул голову ровно туда, где стояла седая.
— Вот так же, — сказал он шёпотом. — Вот так же она тогда под окном стояла. Молча. Перед тем, как мати забрать.
Глава 3. Двенадцать сестёр

Стёпа считал лица.
Девять. Он пересчитал ещё раз, и снова вышло девять. Белые, мокрые, с прилипшими ко лбу прядями. Они были похожи друг на друга, как бывают похожи сёстры: тот же подбородок, те же тёмные, без белков, глаза. Но одинаковыми они не были. И если ошибиться хоть в одной, дед Мирон сказал ясно, что будет.
Он знал девять имён. Он не знал, где какое.
— Ледея, Гнетея, Грудея, — шёпотом повторял он, как повторяют перед экзаменом. — Глухея, Ломея, Пухнея. Желтея, Корчея, Глядея.
Имена ничего не говорили. Ледея, понятно, холод. Желтея, наверное, желтуха. А Гнетея? А Глядея? Глядит и что?
За его спиной Матвей перестал бредить и сказал вдруг совершенно ясным голосом:
— Синяя.
Стёпа обернулся. Брат лежал с открытыми глазами. Глаза были красные, мутные, но смотрели они мимо Стёпы, в окно. И смотрели так, будто видели там больше, чем он.
— Чего синяя, Матюх?
— Слева. Вторая. Она синяя. От неё холодом тянет, как из морозилки. — Матвей облизнул сухие губы. — Стёп, я их вижу. Ну, не так, как ты. По-другому. Каждая своим цветом светится. Это она мне, рыжая. Когда дунула.
Кузьмич на груди у Матвея поднял голову и посмотрел на Стёпу. Кивнул. Медленно, по-хозяйски. Мол, правда. Малой не бредит.
Стёпа почувствовал, как внутри разжимается что-то, сжатое с самой полуночи.
Огнея дунула в брата огнём. А огонь, выходит, светит. В том числе и на остальных сестёр.
— Значит, так, — сказал он. — Я выхожу. Ты говоришь, кто где. Я называю. Понял?
— Понял. — Матвей попытался сесть, и Кузьмич упёрся ему в грудь обеими руками. — Да лежу я, лежу. Стёп. Окно открой. А то не услышишь.
* * *
Галина открыла окно сама. Руки у неё не дрожали, хотя Стёпа видел, чего ей это стоило. Девять белых лиц отпрянули от стекла, как отпрядывает вода от брошенного камня. И пение стало громче. Холодный воздух с лимана хлынул в комнату, свечи заметались.
Стёпа вышел на крыльцо.
Они ждали его. Стояли полукругом у забора, в тумане по колено, все девять. Рубахи белые, до пят. Ноги босые, но следов в грязи не оставляли. Пели. А как только он шагнул на нижнюю ступеньку, замолчали все разом. Как обрезало.
Седая стояла дальше, на дороге. Не подходила. Смотрела.
Шашка на поясе гудела так, что дрожало бедро. Стёпа положил на неё руку и не стал вынимать. Шашкой тут не помочь. Это он понял ещё у кроватки девочки. Тут нужно было другое.
Имя.
Одна из сестёр шагнула вперёд. Высокая, худая, с длинной шеей. Она шла к нему, протягивая руки ладонями вверх, и с ладоней капало.
— Стёп! — позвал Матвей из окна. Голос сорвался, он закашлялся. — Эта жёлтая! Как одуванчик!
Желтуха. Желтея.
— Желтея, — сказал Стёпа ей в лицо.
Сестра остановилась. Лицо у неё дёрнулось, пошло рябью, как вода на ветру. Она завизжала тем же стеклянным визгом, что и Трясея. И её не стало. Только на земле, где она стояла, осталось мокрое пятно, и от него пахло болотом.
Восемь.
Вторую Матвей назвал раньше, чем она двинулась.
— Синяя справа от столба! Которая холодная!
— Ледея!
За ней от забора потянуло холодом, по траве пробежал иней, и столб у калитки покрылся белым. А потом не стало и её.
Семь.
Оставшиеся больше не ждали.
Они пошли на него разом. Не бегом. Шагом, тихо, плотно, как идёт вода, когда прорвало дамбу. Стёпа пятился к крыльцу и слышал, как Матвей в окне хрипит, торопится, путается.
— Серая, в середине, как камень… Гнетея, наверное! Стёп, не знаю! Тяжёлая она!
Гнетея. Гнёт. Давит.
— Гнетея!
Она исчезла. Но рядом уже была другая, и от неё у Стёпы вдруг заломило все кости разом, колени, локти, плечи, как ломит перед непогодой у старых футболистов, переживших пять операций.
— Ломея! — выдохнул он, не дожидаясь подсказки.
Попал. Боль ушла так же быстро, как пришла.
Пять.
Он не успел обрадоваться. Мир вокруг вдруг стал тихим. Совсем. Не стало слышно ни лимана, ни ветра, ни собственного дыхания. Он видел, как в окне Матвей открывает рот, кричит что-то, машет рукой. И не слышал ни слова.
Глухея.
Он её не видел. Не знал, какая. Сёстры шли на него, четыре, пять, и одна из них забрала у него уши, а он не понимал, которая. Назови неправильно, и та, которую назвал, войдёт в тебя сама.
Стёпа стоял на нижней ступеньке крыльца, и в оглушённой тишине у него вдруг стало пусто и ясно в голове. Как на поле, когда до конца матча минута, а счёт ничейный, и трибуны орут, а ты их не слышишь. Тогда ты смотришь. Не на мяч. На ноги. На то, кто куда идёт.
Он смотрел.
Четыре сестры шли к нему, протягивая ладони. Пятая не протягивала. Пятая шла чуть сзади, наклонив голову к плечу, как наклоняют, когда прислушиваются. И губы у неё шевелились. Она слушала. Она слушала за него.
— Глухея, — сказал Стёпа, глядя ей прямо в лицо. Своего голоса он не услышал.
Но она услышала.
Звук вернулся сразу, обвалом: ветер, лиман, собачий лай где-то на краю хутора и Матвеев голос из окна, сорванный, злой:
— …Стёпа! Я ору, ору! Розовая, рядом с тобой, она в грудь метит!
Розовая уже стояла вплотную. И дышать стало нечем. Будто на грудь положили мешок мокрого песка.
— Грудея, — прохрипел он.
Мешок исчез.
Три.
* * *
Три последние не нападали. Они стояли у забора и смотрели на него. И впервые за всю ночь Стёпа увидел на их белых лицах что-то похожее на страх.
— Пухлая, — сказал Матвей из окна. Голос у него стал тише, слабее. — Зелёная такая. И ещё одна… Красная. Она вся корёжится, как будто ей больно.
Пухнея. Корчея.
Стёпа назвал их обеих, одну за другой. Пухнея лопнула, как пузырь на воде. Корчея скорчилась, сломалась пополам и ушла в землю, будто её затянуло.
Одна.
Последняя стояла дальше всех. Маленькая, ниже других, почти девочка. Глаза у неё были не тёмные, как у сестёр, а светлые, прозрачные, как вода в роднике. И она смотрела на Стёпу. Просто смотрела. А у него вдруг поплыло в глазах, всё стало мутным и двойным, лиман, забор, дом, как бывает после сильного удара по голове.
Глядея. Последняя. Больше некому.
— Глядея, — сказал Стёпа.
И тогда она закричала.
Не завизжала, как остальные. Закричала. По-человечески, тонко, по-детски, и бросилась не в лиман, не в землю, а к дороге. Туда, где в тумане стояла седая.
— Невея! — кричала она на бегу. — Невеюшка! Сестрица! Заступись!
Она добежала, упала седой в ноги, обхватила её за колени. И пропала. Растаяла, как растаял бы снег, если бы его прижали к горячей печи.
Седая стояла на дороге одна. Смотрела на свои колени. Потом подняла глаза на Стёпу.
И впервые за ночь перестала улыбаться.
* * *
— Невея, — повторил Матвей в комнате. Шёпотом. Будто пробовал на вкус. — Стёп. Ты слышал? Она её назвала.
Стёпа слышал.
За его спиной скрипнула дверь. На крыльцо, держась одной рукой за косяк, другой за Галину, вышел дед Мирон. В валенках, в ватнике, в шапке. Он ничего не видел. Но повернул голову к дороге.
— Мати тогда одна была, — сказал он тихо. — Звала, звала. А они от неё молча уходили. В воду. Ни одна не крикнула. Старшая их при себе держала, рядом. Не боялись они. А ты, хлопче, вон как. Вдвоём.
Он помолчал.
— Ото ж и всё, — сказал он на балачке, как говорили тут его отец и дед. — Шо одному не сдюжить, то двоим як раз.
Седая пошла к ним.
Медленно. Не по воде, не над землёй. По дороге, как идёт живой человек, и туман расступался перед ней. Волосы, белые, длинные, волочились за ней по грязи и оставались чистыми. Лицо было красивое. Старое и молодое одновременно, как лицо на иконе, которую писали сто лет, и каждый мастер прибавлял своё. Глаза у неё были серые. Спокойные. Усталые.
Она остановилась у калитки. Посмотрела на Стёпу. Потом на окно, за которым лежал Матвей.
— Хороший, — сказала она. Голос был низкий, как гудение шашки. — Горячий. Сестрица Огнея хорошо выбрала. Я бы с ним до утра посидела. Как с той, на причале. Она тоже горячая была.
Дед Мирон на крыльце перестал дышать.
— Не посидишь, — сказал Стёпа.
Она склонила голову к плечу. Совсем как Глухея.
— Двести лет, — сказала она, — никто не знал. Двести лет записать боялись. Кто записывал, того я на третий день навещала. Ты знаешь?
— Знаю.
— И всё равно скажешь?
Стёпа спустился со ступеньки. Встал у калитки, лицом к лицу. Между ними было полметра и старые, некрашеные доски.
Он вспомнил первого своего детского тренера, который говорил: «Если боишься пенальти бить, бей сильнее». Он вспомнил маму, которая звонила вчера в девять и спрашивала, поели ли они. Он вспомнил брата на причале, красного, качающегося, и его «Чего так жарко? Ноябрь же».
— Невея, — сказал Стёпа.
Ей в лицо.
Она не завизжала. Не закричала. Она закрыла глаза, и на миг ему показалось, что она улыбнулась. Не злорадно. Облегчённо. Как улыбается человек, которого наконец окликнули после долгого пути.
— Застава, — сказала она, не открывая глаз. — Вернулась, значит.
И пошла назад. По дороге, к кургану. Медленно, не оборачиваясь. Туман смыкался за ней. А когда сомкнулся совсем, над лиманом вдруг поднялся ветер, сухой, резкий, северный. И разметал туман в клочья.
Небо над хутором было чистое. Звёздное. Холодное.
* * *
К пяти утра у Матвея было тридцать семь и две.
Он спал. Не бредил, не метался. Просто спал, как спят после тренировки, с открытым ртом и рукой, свешенной с кровати. Кузьмич слез с его груди и сидел теперь у изголовья, на подушке, в валенке. Сидел и клевал носом.
На диване напротив Ромка проснулся, сел и спросил у матери, есть ли что поесть. Галина заплакала. Ромка не понял, почему, и спросил ещё раз.
Знак на запястье у брата Стёпа проверил дважды. Он был на месте, тёмный, спокойный. Только по краю, там, где лежала ладонь Огнеи, осталась тонкая красная полоса. Как от ожога.
Дед Мирон на печь не полез. Сидел за столом, у погасших свечей, сложив руки на коленях, и молчал. Долго. А потом сказал, не поворачивая головы:
— Записывать будешь?
Стёпа посмотрел на летопись.
Она лежала на столе раскрытой. Сама. На той же странице, черноморской, с одиннадцатью именами и кляксой. Но ниже, после оборванного края, теперь шёл чистый лист. Его вчера не было. Стёпа был в этом уверен.
Лист был пустой. Ждал.
— Буду, — сказал Стёпа.
Он сел. Достал ручку. Обычную, синюю, шариковую, из бардачка. И подумал, что так в летописи ещё никто не писал. Гусиным пером писали, карандашом писали, чернилами. А шариковой ручкой нет.
Он написал число. Потом подумал и написал, как писали прадеды, своё имя и откуда: «Степан, внук Петра, застава станицы Курганной. В дороге».
В дороге. Он посмотрел на эти два слова и понял, что это первая запись не из дома. Двести с лишним лет летопись писали у одного кургана. А теперь её везли.
Дальше пошло легко. Хутор Солёный. Курган без заставы. Двенадцать сестёр. Как отличали. Кто видел. Кто называл. Стёпа писал коротко, по делу, как пишут протокол матча. Когда дошёл до старшей, рука сама остановилась над бумагой.
Кто записал, тот на третий день слёг.
Он занёс ручку. Подержал.
— Не пиши, — сказал Матвей с кровати.
Стёпа обернулся. Брат не спал. Лежал и смотрел на него, бледный, мокрый, с прилипшими ко лбу волосами. Но глаза были ясные.
— Не пиши, — повторил Матвей. — Мне ещё на турнир через две недели. Я без тебя не поеду.
Стёпа хмыкнул. И написал:
«Имя старшей узнали. Не пишем. Кому надо будет, найдите нас и спросите. Заставы должны знать друг друга. Ищите своих».
Он перечитал последние два слова. Он не собирался их писать. Они написались сами. Как будто кто-то давно хотел, чтобы их наконец кто-то написал.
Чернила, синие, шариковые, на глазах потемнели и стали коричневыми. Как у прадедов.
Летопись приняла запись.
* * *
Утром, когда рассвело, Стёпа пошёл к кургану один. Матвея не пустили. Галина встала в дверях, как вчера, и сказала, что из её дома больной не выйдет, хоть он трижды казак. Матвей ворчал, но остался.
Курган стоял за хутором, у самого лимана. Невысокий, оплывший, заросший сухой полынью. На вершине лежал камень, плоский, серый, размером с кухонный стол. И камень был расколот. Пополам, по самой середине. Из трещины ещё тянуло сыростью.
Стёпа обошёл его кругом. И остановился.
Трещина была не от времени. Время колет камень иначе: мелко, сетью, кривыми ломаными линиями. А эта была ровная. Чистая. Как будто по камню провели чем-то тяжёлым и острым. А по краям, на сером, было выжжено чёрное. Завиток. Спираль. Будто кто-то приложил к камню раскалённое клеймо.
Вокруг, в мокрой глине, были следы. Свежие. Неделя, может, две. Две пары. Одни большие, тяжёлые, с глубоким каблуком. Другие поменьше, легче, и шагали они неровно, будто тот, кто их оставил, всё время оглядывался.
А дальше, у дороги, в глине отпечатались широкие следы шин. Как от уазика.
Стёпа сел на корточки у расколотого камня и долго смотрел на чёрную спираль.
Сёстры не вышли сами. Камень не треснул от старости.
Его кто-то открыл. Специально. Открыл, взял что-то своё. И ушёл, оставив хутор Солёный двенадцати сёстрам.
Летопись в сумке на плече вдруг потеплела. Стёпа расстегнул застёжки прямо там, на кургане. Книга легла раскрытой не на сегодняшней записи. На старой карте, той самой, половинчатой, найденной в третьей книге. Там, где карта обрывалась, по краю, у нарисованных плавней, проступила новая, свежая, едва заметная точка.
Красная. Как кровь.
Или как сигнальный огонь.
Глава 4. Плавни
Уезжали в полдень.
Галина собрала им в дорогу пакет: жареную тюльку в фольге, хлеб, банку огурцов и отдельно, в газете, шесть варёных яиц. Ромка стоял на крыльце в отцовской куртке до колен и махал, пока машина не скрылась за поворотом. Матвей махал ему в ответ через заднее стекло, хотя Ромка этого видеть уже не мог.
Дед Мирон провожать не вышел. Он позвал их к себе на печь ещё утром, когда Галина ушла кормить кур. Позвал, похлопал по лежанке рядом с собой, и Стёпа полез, хотя печь была узкая, а он не маленький.
— Я вчера не всё сказал, — проговорил дед, глядя мимо него, в потолок. — Не знал, шо вы за люди. Теперь знаю.
Он помолчал, пожевал губами.
— Осенью были тут хлопцы. На уазике. Чёрный уазик, старый, с решёткой. Двое. В хутор не заезжали. Встали на дороге у кургана и два дня там стояли. Мне Галька говорила, она в магазин ходила мимо. А на третий день один пришёл сюда. Молодой. Воды попросить.
— Какой он был? — спросил Стёпа.
— Я ж не вижу, хлопче. — Дед усмехнулся. — Голос был молодой. Весёлый. Пил, как конь, и всё смеялся, шо у нас вода солёная. А потом спросил, не помню ли я, где тут люди в войну на кургане стояли. Я сказал, не помню. Он ещё посмеялся и ушёл.
Дед повернул голову, и мутные глаза уставились Стёпе точно в лицо, как ночью уставились на седую.
— Только я ему не поверил, хлопче. Голос весёлый был, а руки у него тряслись. Кружку об зуб стукнул два раза. Так руки трясутся у того, кто боится. Не нас. Не меня. А того, кто его ждёт на дороге.
— Старшего, — сказал Стёпа.
— Может, и старшего, — согласился дед. — А уехали они туда. — Он махнул сухой рукой на восток, туда, где за лиманами начинались плавни. — Галька видела. В плавни.
Потом он полез за пазуху, долго шарил под ватником и вытащил маленький медный крестик на чёрном шнурке. Старый, стёртый до того, что распятие на нём еле угадывалось.
— Матин, — сказал он. — Той ночью на ней был. Она в нём на причал ходила. Возьми.
— Деда, да вы что, — сказал Стёпа. — Это ж ваше.
— Моё, — согласился дед Мирон. — А мне он сколько лет без надобности висел. А вам в дорогу. Не мне, хлопче. Брату твоему. Ему горячо было. Пусть теперь холодит.
* * *
До асфальта вёл Матвей.
Так договорились ещё дома, при матери. Права у Стёпы, а Матвею семнадцать, и выезжать на трассу он не будет ни при каких обстоятельствах, хоть бы за ними гнались все черти Кубани. Но грунтовки его. По грунтовкам можно, на грунтовках менты не стоят, а если и стоят, то сами застревают.
Стёпа сидел рядом и молчал. Он не выспался, не сомкнул глаз до самого рассвета, и теперь всё вокруг было немного ватным. Дорога шла по дамбе между двух лиманов, слева вода, справа вода, серая, плоская, без единой волны. Над ней низко тянули утки. Иногда с воды поднималась цапля и летела рядом с машиной, медленно и тяжело, как старый самолёт.
Матвей вёл аккуратно, двумя руками. Крестик висел у него на шее, поверх свитера. Брат время от времени трогал его, не глядя, как трогают ушибленное место.
— Холодит, — сказал он наконец. — Слышь, Стёп? Правда холодит. Как будто кусок льда.
— Ну и хорошо.
— Я ничего не помню, — сказал Матвей, помолчав. — Вот с причала. Помню, как она воду протягивала. Красивая была. Потом жарко стало. А потом сразу утро, и ты сидишь с полотенцем и рожа у тебя такая, как будто я умер.
— Ты говорил, — сказал Стёпа. — Ночью. Цвета. Кто какая.
— Ничего не помню.
— Ты их видел. Лучше меня.
Матвей покосился на него. Хмыкнул. И не стал спорить. Но Стёпа видел, как он чуть заметно, уголком рта, улыбнулся. Как улыбался в девять лет, когда тренер в первый раз сказал ему при всех: молодец.
В бардачке, в своём валенке, спал Кузьмич. Он забрался туда сам, ещё в хуторе, и, когда Стёпа хотел открыть бардачок за картой, изнутри так зашипели, что открывать он передумал. Домовой отработал ночь. Домовой имел право.
* * *
Мать позвонила в девять. Минута в минуту, как звонила каждый вечер с тех пор, как они уехали.
Они стояли тогда на заправке под Славянском, и Матвей ушёл в магазин за чаем. Стёпа поставил телефон на громкую связь и положил на приборную панель.
— Ну, — сказала мама. — Живые?
— Живые, мам.
— Поели?
— Поели. Нас тётка одна кормила. В хуторе. Тюльку жарила.
Мама помолчала. Стёпа слышал, как у неё на кухне бормочет телевизор, как звякает о блюдце ложка.
— А Матвей где?
— В магазине. Чай берёт.
— Дай ему трубку, когда придёт.
Матвей пришёл, сел, взял телефон и сказал «привет, мам» бодро и громко. Слишком бодро. Голос у него всё ещё был хриплый после ночи, сорванный.
Мать помолчала ещё. Потом спросила совсем другим голосом:
— Что с голосом?
— Простыл чуть-чуть. Ерунда.
— Температура была?
— Ну, была. Немного. Уже нет.
— Сколько?
Матвей посмотрел на Стёпу. Стёпа покачал головой.

