
Полная версия:
Чёрная вода. Зло у станицы. Книга 5
— Что выбирает?
Тарас посмотрел на Стёпину ногу. На правую. Туда, куда тянул носом первый шуликун.
И ничего не ответил.
* * *
Стёпа сел на ступеньку крыльца и снял сапог.
Носок был мокрый и ледяной. Он стянул и его. Задрал штанину.
Знак был на месте. Золотистый, целый, тёплый. Только у самой щиколотки, там, где начинался нижний завиток, была маленькая тёмная точка. Размером с маковое зерно. Холодная на ощупь.
Он потёр её пальцем. Точка не стёрлась.
— Стёп? — Матвей стоял над ним с фонарём. — Что там?
Стёпа опустил штанину.
— Ничего, — сказал он. — Ногу отсидел.
Он не врал брату с сентября. Ни разу. А сейчас соврал. И сам не знал почему.
Наверное, потому, что если сказать вслух, то это станет правдой.
До Рождества оставалось двенадцать дней.
Глава 5. Тёрновый Кут
Тарас приехал в Вербовый на мотоцикле.
Мотоцикл стоял за хатой бабы Гани, под навесом. Старый, советский, с коляской, выкрашенный когда-то в зелёный, а теперь в цвет ржавчины. На баке кто-то давно нацарапал гвоздём молнию.
— Батин, — сказал Тарас и погладил бак, как гладят старую собаку. — На нём он в ту ночь с пруда прилетел. Гордей его семь лет не трогал. А я осенью починил. Тайком. Он думает, я на нём за хлебом езжу.
Утром сели так: Тарас за руль, Матвей сзади, а Стёпа в коляску, с Рыжим на коленях и фонарём Охрима между ног. «Четвёрку» оставили у бабы Гани. Баба Ганя перекрестила и машину, и мотоцикл, и каждого по отдельности, Рыжего тоже. А мальчишки на прощание сказали Матвею, что когда вырастут, тоже станут бойцами. Матвей очень серьёзно пожал им руки.
Матвей с утра был тихий. На Стёпу не смотрел. Стёпа понимал почему. И молчал.
* * *
Тёрновый Кут показался через час.
Стёпа ждал чего-то другого. Чего-то страшного, тёмного, как в кино. А увидел просто хутор. Одна улица вдоль канала. Десять дворов, из них семь с проваленными крышами, с пустыми окнами, с камышом, проросшим прямо через пол. В двух дворах дымились трубы. И на самом краю, у канала, стояла хата побольше, под новой жестью, с сараем и мастерской.
На крыльце висел фонарь. Старый, кованый. Днём он не горел.
А за хатой, за каналом, стоял курган.
Стёпа почувствовал его раньше, чем увидел. Не знаком. Затылком. Так чувствуешь, что за спиной кто-то стоит. Курган был невысокий, круглый, под тонким снегом, и похож был не на холм. На ладонь, которая лежит на чём-то и не даёт ему встать.
Крышка, вспомнил он.
И в тот же миг точка у него на щиколотке кольнула холодом. Коротко. Как иголкой.
* * *
Гордей вышел из мастерской на звук мотоцикла.
Он вытирал руки ветошью. Точно так, как, наверное, вытирал их семь лет назад, когда дед позвал его из этой же двери. Увидел мотоцикл. Увидел Тараса за рулём. Увидел их.
И стал очень спокойным.
Стёпа уже знал это его спокойствие. Так Гордей выглядел на поляне у Саввы, перед тем как поднять тесак.
— На батином, — сказал он. Не спросил. — За хлебом, значит.
Тарас слез с мотоцикла. Встал перед братом. Он был ниже Гордея на голову и уже в плечах вдвое. И всё равно не отвёл глаз.
— В Вербовом шуликуны, — сказал он. — С Николы. Детей зовут. Я там две ночи просидел.
Гордей помолчал.
— С рукой.
— С рукой.
— Я тебе что сказал?
— А я не тебя слушал. — Тарас сказал это тихо, но так, что Рыжий у Стёпы на коленях прижал уши. — Я деда слушал. Дед бы пошёл. И батя бы пошёл. А ты тут фонари вешаешь и думаешь, я не понимаю, зачем.
Гордей не ответил. Он смотрел уже не на брата. Он смотрел на фонарь у Стёпы в ногах. На тёмно-красный, ровный, угольный свет за слюдяными окошками.
И лицо у него вдруг стало таким, каким Стёпа его никогда не видел. Молодым.
— Это… — Гордей сделал шаг. — Это чей огонь?
— Охрима, — сказал Стёпа. — Из плавней. Он сам отдал. Вчера. Сказал, ответ — это когда огонь с одной заставы пришёл на другую.
Гордей долго стоял над фонарём. Потом протянул руку, но не взял. Просто подержал ладонь над ним, как держат над печкой, когда пришли с мороза.
— Дед рассказывал, — сказал он. Тихо. — Что так делали. Раньше. Давно. Я думал, сказка.
Он убрал руку. И лицо у него снова стало каменным.
— Заходите, — сказал он. — Чаю налью. А потом уедете.
* * *
Хата у Нечитайло была чистая и пустая. Так бывает в домах, где живут одни мужики и стараются ничего не трогать. На стене висели фотографии в рамках. Старик с усами, с цепкими глазами, в фуражке. Мужчина с гармонью, смеющийся, чёрный, похожий на Гордея, только добрый. Женщина в белом платке. И два мальчишки на лодке, старший и младший, с удочками.
Стёпа посмотрел на этих мальчишек и подумал про себя с Матвеем. На речке, лет пятнадцать назад. Такие же.
Гордей поставил чайник. Сел. Тесак лежал на лавке у стены, в тряпке, и сквозь тряпку едва светились три искры. Стёпа посмотрел на них. Гордей перехватил взгляд.
— Не отдам, — сказал он. — До Рождества не отдам. А после… — Он пожал плечами. — После сами заберёте. Если будет у кого.
— У тебя три, — сказал Стёпа. — А надо девять. Ты не удержишь один.
— Знаю.
Стёпа замолчал. Он не ждал, что Гордей скажет «знаю». Он ждал спора.
— Знаю, — повторил Гордей. — С Николы знаю. С той ночи, как плита тёплая стала. Она в этот раз сильнее. Без девяти искр не удержать. А с девятью, может, и тоже не удержать. Всё я знаю, курганный.
— Тогда почему «уезжайте»?
Гордей посмотрел на него. Потом на ноги Стёпы под столом.
— Покажи правую, — сказал он.
* * *
В хате стало очень тихо.
Стёпа почувствовал на себе взгляд Матвея. Не поворачивая головы. Так, как на поле чувствуешь того, кого подвёл.
Он снял сапог. Задрал штанину.
Точка была больше, чем ночью. Не маковое зерно уже. Горошина. И от неё, очень тонко, как трещина на стекле, шла вверх по золотому завитку знака тёмная нитка.
Матвей втянул воздух. И ничего не сказал.
Гордей смотрел на точку долго. Потом молча закатал свой левый рукав.
Знак у него был от запястья до локтя. Ветвистый, как молния. И почти весь чёрный. Не тёмный, как старый шрам. Чёрный, как дыра. Только у самого локтя ещё оставалась полоска синеватого, живого. С палец.
— У меня так же начиналось, — сказал Гордей. — Семь лет назад. За две недели до Рождества. Точка. Холодная. С маковое зерно. Я думал, простудился. А дед увидел и побелел. И сказал: она тебя выбрала.
— Выбрала для чего?
— Для себя. — Гордей опустил рукав. — Она идёт на свет, курганный. На самый яркий. И сначала помечает. Чтобы в ту ночь сразу знать, куда бить. Семь лет назад она била в меня. А дед встал между. И накинул на меня последнее, что у него было. И всё, что должно было попасть в меня, попало в него.
Он помолчал.
— А в этот раз она выбрала тебя. Не меня. Из меня уже светить нечем. И не Тараса, у него под коркой едва тлеет. Тебя. И, скорее всего… — Он посмотрел на Матвея. На его левую руку. — И его. Вы же всегда вдвоём.
Матвей медленно закатал свой рукав.
Знак у него был целый. Серебристый, чистый, от запястья до локтя. Он повернул руку так. Потом так.
И в самом низу, у запястья, там, где начинался первый завиток, была точка. Маленькая. С маковое зерно.
* * *
Матвей вышел из хаты и хлопнул дверью.
Стёпа нашёл его за сараем, у канала. Брат стоял спиной к нему и кидал камни в лёд. Камни подпрыгивали и катились. Лёд был толстый.
— Отсидел, значит, — сказал Матвей, не оборачиваясь.
— Матюх…
— Ты мне в сентябре что сказал? На кургане? — Он кинул ещё камень. Сильно. — Что больше никаких секретов. Никаких. Ты сам сказал. А потом в ноябре с кольцом месяц молчал. А теперь вот.
— Я не хотел…
— Чего ты не хотел? — Матвей наконец обернулся. И Стёпа увидел, что лицо у него не злое. Испуганное. Как в сентябре на склоне кургана. — Чтобы я испугался? Стёп, мне семнадцать. Я в финале с борцом дрался. Я шуликунов фонарём разгонял. Я не маленький. И я тебя прошу. Прошу. Не спасай меня молча. Потому что когда ты молчишь, ты один. А когда ты один, ты…
Он не договорил. Но Стёпа услышал конец. Ты как дед. Как дед Петро на крыльце.
Стёпа подошёл. Встал рядом. Поднял камень и тоже кинул в лёд. Камень подпрыгнул и покатился.
— Прости, — сказал он.
Матвей молчал.
— У меня точка на ноге, — сказал Стёпа. Вслух. В лёд. — Со вчерашней ночи. Холодная. И растёт. И мне страшно. Вот.
Матвей покосился на него.
— И у меня, — сказал он. — На руке. Тоже. И мне тоже страшно.
Они постояли. Потом Матвей вдруг хмыкнул.
— Стало легче?
Стёпа прислушался к себе.
— Стало.
— Вот. — Матвей кинул последний камень. — А ты боялся.
* * *
Вечером Гордей зажёг фонарь на крыльце. Они сидели под ним вчетвером. Два фонаря, деда Лукьяна и Охрима. Жёлтый и тёмно-красный. Рыжий лежал у ног Гордея, как на поляне в горах. Он почему-то запомнил Гордея. И Гордей гладил его, не глядя.
— Уезжайте, — сказал Гордей в третий раз за вечер. Уже без силы. — Я тут двоих уже положил. Из-за меня. Из-за того, что я светился. А вы светитесь ярче. Вы её приведёте. Вы ей как маяк.
— А если нас не будет, — сказал Стёпа, — она пойдёт на тебя. Или на Тараса. Или на Вербовый. На Ваньку с Серёжей.
Гордей молчал долго.
— Охрим сказал, — продолжил Стёпа, — что раньше сюда на Рождество двенадцать застав приезжало. И никто не умирал. Никто.
— Раньше.
— А сейчас не раньше. Сейчас мы.
Гордей посмотрел на него. Потом на фонарь Охрима. Потом на Тараса, который сидел на ступеньке ниже всех и смотрел на брата снизу вверх. Так, как смотрел, наверное, когда ему было четырнадцать.
— Двенадцать, — сказал Гордей наконец. — Двенадцать ты не найдёшь, курганный. Их нет. Их давно нет. — Он помолчал. — Найдёшь шесть. Живых. Со знаками. Которые приедут. Тогда поговорим.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

