
Полная версия:
Чёрная вода. Зло у станицы. Книга 5
Матвей молчал.
— Раз-два, — повторил Стёпа. — И на «три» ныряет. Ты не жди «три». На «два» уходи влево и встречай коленом. Он сам на него наденется. Без всяких знаков. Просто ногами. Без чудес.
За его спиной кашлянул Палыч. Не одобрительно. А так, как кашляют люди, которые собирались сказать то же самое и не успели.
* * *
Во втором раунде Тимур дважды тронул Матвея левой. Раз. Два.
И Матвей ушёл влево.
Колено встретило Тимура в самом начале нырка. Не в лицо, в плечо, вскользь, но этого хватило. Тимур провалился мимо, на сетку, и Матвей оказался у него за спиной. Первый раз за весь бой. Зал ахнул.
Тимур выкрутился. Он был настоящий борец, с пяти лет на ковре, и выкрутился бы из чего угодно. Но теперь он был осторожен. Теперь он перед каждым проходом думал. А пока он думал, Матвей бил. Джеб, джеб, лоу-кик. Джеб, джеб, уход. Скучно, как на тренировке. И очко за очком.
Третий раунд Стёпа не помнил. Вообще. Он потом пытался вспомнить и не мог. Помнил только, что орал. Сипло, дико, как на стадионе в девять лет, когда дед впервые взял его на «Кубань». И что на трибуне, в третьем ряду, кто-то орал ещё громче него, тонким и злым девчочьим голосом: «Не стой! Не стой, балбес!»
А потом был гонг. И судья посередине клетки держал их обоих за запястья, мокрых, красных, дышащих, как загнанные кони. И минута тишины, пока судьи передавали бумажки. И голос из динамика, скучный, казённый:
«Победа раздельным решением судей. Головатый. Матвей. Станица Курганная».
И рука Матвея пошла вверх.
Тимур постоял. Потом подошёл и обнял Матвея, коротко, по-борцовски, одной рукой. И сказал что-то ему на ухо. Матвей кивнул.
Потом, в раздевалке, Стёпа спросил, что.
— Сказал, в мае всё равно задушит. — Матвей улыбался разбитой губой. — Нормальный пацан.
Он сидел на лавке с золотой медалью на шее и смотрел на свою левую руку. Знак под кожей был тихий. Совсем тихий, как будто тоже устал.
— Стёп, — сказал он. — Я его сам. Ничем. Просто сам.
— Знаю.
— Ты не понимаешь. В сентябре у меня знак появился. И я всё время думал: а вдруг всё, что я до этого выигрывал, это тоже он? Тихонько. А я не знал. — Он покрутил медаль в пальцах. — А теперь знаю, что нет. Это я. Это ноги. И ты в углу.
Стёпа посмотрел на него и почему-то не нашёл, что сказать. Только взял с лавки полотенце и кинул брату на голову.
* * *
Когда они вышли из раздевалки, зал уже пустел.
Даши в третьем ряду не было.
На её месте стояла банка. Золотая, с крышкой, завязанной синей ленточкой. Под ленточкой складная бумажка.
Матвей поднялся к ней так, будто в банке была бомба. Развернул бумажку. Стёпа стоял внизу и делал вид, что смотрит на табло. На табло были нули.
Бумажка была короткая. Матвей читал её очень долго.
Потом спустился. С банкой под мышкой и с лицом, на котором было написано, что он никому никогда ничего не расскажет.
— Что там? — спросил Стёпа.
— Мёд.
— А в бумажке?
Матвей помолчал. Потом всё-таки протянул. Не выдержал. Ровным круглым почерком, с кружочком вместо точки над «ё», там было написано:
«Для чемпиона. Со слиней смешано, чтобы синяки сходили. Надо было на «два» уходить с первого раунда. Шарф не потеряй. Д.»
Стёпа перечитал. Потом ещё раз.
— Она же не слышала, что я тебе в углу говорил. Там шум был.
— Она не тебя слышала, — сказал Матвей. И забрал бумажку. — Она меня.
И ушёл к выходу так быстро, что Стёпа едва его догнал.
* * *
Уже у дверей Стёпа обернулся.
Сам не знал почему. Просто затылком почувствовал взгляд. Как на поле чувствуешь спиной защитника, который идёт в подкат.
Зал был пуст. Уборщица со шваброй у клетки. Парень в футболке организаторов скатывал баннер. И наверху, в самом последнем ряду трибуны, под самыми лампами, сидел человек.
Старый. В длинном тёмном пальто и в кубанке, серой, каракулевой, сдвинутой на затылок. Сидел, положив руки на колени, и смотрел вниз. Не на клетку. На них. На них двоих.
Лица Стёпа не видел. Лампы светили старику в спину, и лицо было в тени. Только усы. Длинные, седые, как у старых казаков на фотографиях в школьном музее.
И Стёпе вдруг показалось, что пахнет табаком. Здесь, в спорткомплексе, где везде висели таблички «Не курить». Крепким самосадом, как пахло от стариков у магазина в его детстве.
— Матюх, — сказал он. — Смотри. Наверху.
Матвей обернулся.
Последний ряд был пуст. Синие пластиковые кресла. Лампы. И никого.
— Что?
— Там сидел дед. В кубанке.
Матвей посмотрел туда ещё раз. Потом на брата.
— Стёп. Тут целый день деды сидели. Тут половина зала деды.
Стёпа ничего не ответил. До лестницы наверх было метров тридцать. Старик не мог уйти за те две секунды, пока Матвей оборачивался. Никто бы не смог.
Он втянул носом воздух. Резина, хлорка, согревающая мазь. И всё.
Он не стал спорить. Просто взял у брата сумку с формой, как брал всегда после его боёв, и пошёл к машине. А в голове сидела одна мысль, и от неё не удавалось отделаться до самой Курганной.
Старик смотрел не на клетку. Он смотрел на них. Так смотрит тренер с трибуны на новеньких, приехавших на просмотр.
Оценивающе.
До Рождества оставалось семнадцать дней.
Глава 3. Солнцеворот
Василий Семёнович встретил их на дамбе так, будто ждал с утра. Стоял у своей «Нивы» в телогрейке и в резиновых сапогах, с термосом под мышкой, и смотрел на них, прищурившись.
— Так, — сказал он вместо приветствия. — Опять к нему.
— К нему, — сказал Стёпа.
— В солнцеворот. — Василий Семёнович сплюнул в снег. — Моя бабка в солнцеворот даже ведро из колодца не доставала. Говорила, в самую длинную ночь вода слушает. А вы в плавни прётесь.
— Нам надо.
— Вам всегда надо. — Он сунул термос Стёпе в руки. — На. Чай с чабрецом. До бугра провожу. Дальше не пойду, вы уж не обижайтесь. У меня Лёха до сих пор во сне копает.
Лёха был жив, здоров и навсегда перестал ходить на рыбалку в ту сторону. Василий Семёнович рассказал это по дороге, пока они шли по дамбе. А ещё рассказал, что на бугре с того дня, как вернули искру, каждую ночь горит огонёк. Маленький, красный. И что рыба пошла такая, какой старики не помнят.
— Доволен он, — сказал Василий Семёнович и кивнул в сторону бугра. С уважением. Как кивают в сторону соседа, который всегда ворчит, но даёт взаймы. — Слово держит.
* * *
Солнце село в четыре сорок.
Стёпа посмотрел на часы, когда оно коснулось камыша. И почему-то запомнил. Самая длинная ночь в году началась в четыре сорок, когда дети в их станице ещё только идут со сдвоенных уроков.
Плавни темнели с воды. Сначала ерики между камышами, затянутые тонким серым льдом. Потом сам камыш. Потом дамба под ногами. И только небо долго стояло над ними бледное, желтоватое, как старая бумага.
Рыжий шёл у ноги Матвея и не отходил ни на шаг. Кузьмич сидел у Стёпы за пазухой, в дедовом кожухе, и тоже молчал. Домовой притих ещё на трассе, когда они свернули к лиманам. Стёпа чувствовал его сквозь свитер. Маленькое сердце билось часто, как у воробья.
А потом впереди, в камышах, зажёгся огонёк.
Маленький. Жёлтый. Тёплый, как окно в хате.
— Вон, — сказал Матвей. — Семёныч же говорил, на бугре огонёк.
— Он говорил, красный.
Они остановились. Огонёк не двигался. Потом рядом с ним зажёгся второй. Потом третий, правее. Потом сразу много, целая цепочка, как фонари вдоль улицы, и все вели вглубь камыша, в сторону от дамбы. В ту сторону, где под тонким льдом стояла чёрная вода.
И стало тепло.
Стёпа почувствовал это сразу, всем телом. Как будто там, в камышах, открыли дверь в натопленную кухню. Пахнуло блинами. Мамиными. И ещё чем-то, от чего сжалось горло. Дедовым табаком. Отцовским одеколоном, который он слышал всего одну осень и думал, что забыл.
Ноги сами сделали шаг. С дамбы. Вниз.
И в тот же миг Кузьмич у него за пазухой вцепился ему в грудь всеми десятью пальцами, с когтями, до крови, и завизжал так, что у Стёпы заложило уши:
— Не гляди! Не гляди на них! Это не огонь! Это дырки!
Стёпа замер. Одна нога на дамбе, другая уже на склоне. Рядом с ним стоял Матвей, и лицо у него было сонное, счастливое, детское. А Рыжий стоял перед Матвеем, уперевшись лбом ему в колени, и толкал назад. Молча. Изо всех сил.
Стёпа схватил брата за шиворот. Дёрнул наверх, на дамбу. Оба упали в снег.
И огоньки погасли. Все сразу. Без звука. Как будто кто-то там, в темноте, дунул.
Матвей сел. Потряс головой.
— Я маму слышал, — сказал он. Ошарашенно. — Она меня ужинать звала.
— Я знаю.
— А ты?
Стёпа не ответил. Вынул из-за пазухи Кузьмича. Домовой трясся весь, с ног до бороды.
— Спасибо, — сказал Стёпа.
Кузьмич посмотрел на него. Потом в сторону камышей. И сказал тихо, скрипучим, серьёзным голоском, каким Стёпа его никогда не слышал:
— В солнцеворот она себе глаза проделывает. Везде, где вода. И смотрит. Кто идёт. Сколько их. И чего они больше всего хотят.
— Кто она?
Кузьмич не ответил. Только залез обратно за пазуху и больше оттуда не выглядывал до самого бугра.
* * *
На бугре горел красный огонь. На том же камне, что и в ноябре. Ровный, без дыма. Яма рядом с ним была засыпана, заровнена и притоптана так аккуратно, будто кто-то ходил по ней неделю туда-сюда босиком.
Охрим сидел у огня. Огромный, в красном жупане, с усами, заткнутыми за пояс. В руках у него был фонарь, тот самый, кованый, со слюдяными окошками, и он чистил его рукавом. Неторопливо. Как чистят оружие перед походом.
Увидев их, он не встал. Только поднял глаза, красные, ровные, и сказал на балачке своим гулким голосом, будто из бочки:
— Дирки бачилы?
— Видели, — сказал Стёпа.
— Не пишлы. — Охрим кивнул, довольный. — Разумни. А та застава, шо двисти лит назад тут стояла, пишла. Вся. Отак з дамбы и пишла.
Он поставил фонарь на камень. Похлопал ладонью по земле рядом с собой, и земля гулко отозвалась.
— Сидайте, хлопци. Знаю, шо питаты прийшлы. Про воду.
* * *
Он рассказывал долго. Не торопясь, с паузами, иногда сбиваясь с балачки на какую-то совсем древнюю речь, которую Стёпа не понимал ни слова, а потом снова возвращаясь. Рассказывал так, как рассказывают старики то, что сами слышали в детстве от стариков.
Стёпа потом записал это в летопись. По-русски. Как запомнил.
До света была тьма. Не ночь. Ночь — это когда свет ушёл и вернётся. А тогда света ещё не было никогда. И тьма была всем. И водой, и небом, и землёй, потому что ни воды, ни неба, ни земли ещё не было.
А потом сказано было слово. И стал свет.
И тьма ушла. Не умерла, её нельзя убить, как нельзя убить пустоту. Ушла вниз. Под землю, под воду, под самое дно. И легла там. И с тех пор хочет одного: чтобы всё снова было как до слова. Пусто. Тихо. Темно. Ничего.
Она не злая, сказал Охрим. Злыми бывают те, кто чего-то хочет для себя. А ей для себя ничего не надо. Ей надо, чтобы и себя не было.
А нечисть — это её капли. То, что просочилось наверх за века и обросло телом. Анчутки, лихоманки, ырки. Капля тьмы, которая захотела жить. И завидует живым. Потому и пьёт их.
А курганы — это замки. Их поставили там, где тьма ближе всего подходит к свету. И в каждый положили искру. Крошку того самого первого света. Чтобы держала.
А в Тёрновом Куте не замок.
В Тёрновом Куте крышка.
— Крышка? — переспросил Матвей.
Охрим долго смотрел в огонь. Потом сказал по-русски. Медленно, тщательно, словно чтобы ни одного слова не потерялось по дороге.
— Все курганы держат капли. А тот держит всю. Раз в семь лет она поднимается и толкает крышку. И если крышка не удержит… — Он помолчал. — У вас в телефонах свет есть. Выключите его ночью в хате и посмотрите вокруг. Вот так. Только навсегда. И не в хате. Везде.
Рыжий тихо заскулил.
— А убить её можно? — спросил Матвей. И Стёпа подумал, что точно так же, наверное, семь лет назад спрашивал своего деда Гордей. И каждый парень на каждом кургане двести лет подряд.
Охрим усмехнулся. В усы. Невесело.
— Шашкою? — Он кивнул на Стёпин пояс. — Шашка рубает то, у чего тело есть. А у неё тела нет. У неё ничего нет. Вы воду рубить пробовали? А темноту? Нет, хлопцы. Её не убивают. Её держат. До рассвета. А потом крышка. И снова семь лет. И снова. И снова. И так до самого конца света.
— А если не удержать?
— То и будет конец света, — просто сказал Охрим. — Не всего. Сначала плавней. Потом дальше. Она не спешит. У неё времени больше, чем у света.
* * *
Огонь на камне трещал. Над плавнями стояла самая длинная ночь в году, и звёзд в ней не было. Ни одной. Стёпа только сейчас это заметил.
— Когда я ещё живой был, — сказал Охрим и снова перешёл на балачку. — Колы ще жывый був, то в Риздво туды вси йихалы…
Он осёкся. Помотал головой, будто сам себе не верил.
— Все, — повторил он по-русски. — Со всей Кубани. Двенадцать застав. С Тамани братья Руденки на лодке. Из-под гор старик, слепой, который видел лучше зрячих. Из вашей Курганной — один, высокий, с усами простой казачина, а слово скажет — все молчат. Все стояли. Вокруг крышки. Плечо к плечу. И удержали. И один отвечал другому огнём. И никто не умер. Никто.
Он помолчал.
— А потом забыли. Сначала одни не приехали, потому что далеко. Потом другие, потому что война. Потом третьи, потому что у себя курган стоит, что им чужая крышка. И каждый стал сидеть на своём. А в Тёрновом Куте стали стоять трое. Потом двое. Потом…
Он не договорил. Стёпа и так знал конец. Потом один. Гордей между дедом и отцом. До обеда.
Стёпа задал вопрос, который вертелся у него с самого турнира.
— А тот, из Курганной. Высокий, с усами. Кто он был?
Охрим посмотрел на него. Долго. Красными ровными глазами. И Стёпе показалось, что в этих глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку.
— Свой був, — сказал он на балачке. — И всё.
И больше ничего не сказал.
* * *
Перед тем как они ушли, Охрим взял свой фонарь.
Открыл крошечную дверцу. Пальцами, толстыми, как черенки, взял с камня щепоть красного огня. И положил внутрь.
Фонарь загорелся. Впервые за всё время, что Стёпа его видел. Не ярко. Ровным тёмно-красным светом, как уголь в печи под утро.
— Мени… — Охрим помотал головой и начал снова, по-русски: — Мне с этого бугра ходу нет. Вы знаете. А огонь мой пусть поедет. Ваш дед факелы оставил. А зажечь их от спичек или от зажигалки — это не ответ. Это просто огонь. А ответ — это когда огонь с одной заставы пришёл на другую.
Он протянул фонарь Стёпе.
Фонарь был тяжёлый. И тёплый. И Стёпа почувствовал, как знак на его голени отозвался на него теплом. Как отзывается на оклик.
— Слово держу, — сказал Охрим.
И вдруг наклонился. Низко, так, что его лицо оказалось вровень со Стёпиным. И сказал тихо. Так, чтобы слышал только он.
— И ещё, старший. Запомни. Тьма любит то, что светится. Как мотылёк на свечу, только наоборот. Она идёт на свет, чтобы его задуть. А ваши знаки светятся ярче всего, что есть на том кургане. Понял?
Стёпа не понял. Но кивнул.
Понял он много позже.
* * *
Обратно они шли по дамбе с фонарём. И ни один жёлтый огонёк в камышах больше не зажёгся.
У «Нивы» их ждал Василий Семёнович. Он так и не уехал. Сидел в машине с выключенным мотором, в телогрейке, и на лице у него было такое выражение, будто он час назад поспорил сам с собой и проиграл.
Увидев фонарь, он долго молчал.
— Это что же, — сказал он наконец. — Он своё отдал?
— Отдал.
Василий Семёнович посмотрел в сторону бугра. Там, в темноте, над камышами, едва тлела красная точка.
— Двести лет никому ничего, — сказал он. — Даже ложки не отдавал. А тут…
Он снял шапку. Стоял так некоторое время. Потом надел.
— Куда вас теперь, хлопцы?
Стёпа посмотрел на юг. Там, за плавнями, за лиманами, был хутор в десять дворов, из которых жилых осталось три. И крышка. И фонарь на крыльце.
— В Тёрновый Кут, — сказал он. — Раз уж тут. Тут близко.
До Рождества оставалось тринадцать дней.
Глава 4. Шуликуны

Хутор Вербовый стоял в двадцати километрах от Тёрнового Кута, и дальше на «четвёрке» было не проехать.
Асфальт кончился ещё у моста через канал. Дальше шла грунтовка, разбитая тракторами в кисель, а потом подмороженная и застывшая колдобинами, как стиральная доска. «Четвёрка» два раза села на брюхо, на третий Стёпа сдался. Остановился у первой же хаты с светом в окне.
Хата была низкая, под шифером, с побелёнными стенами. На крыльце стояла старуха с кочергой в руках. Не потому, что услышала машину. Она стояла так давно, что на платке у неё лежал иней.
— Вы кто? — спросила она, не опуская кочерги.
— В Тёрновый Кут едем, — сказал Стёпа. — К Нечитайло.
Старуха опустила кочергу. Долго смотрела на них: на Стёпу в дедовом кожухе, на Матвея с красным шарфом, на Рыжего. На фонарь в Стёпиной руке, тёмно-красный, как уголь. И заговорила на балачке, быстро, шёпотом, словно боялась, что услышат:
— Та ви ж нэ доидете. Та ви ж слипи чи шо? Воно ж вжэ вылизло. Рано. Ще Риздва нема, а воно вжэ тут.
— Кто вылез?
Старуха махнула рукой в сторону канала. И сказала уже по-русски, тихо, как говорят про покойника в соседней комнате:
— Шуликуны.
* * *
Их звали баба Ганя. В хате у неё было жарко и тесно, пахло сушёной рыбой и ладаном. На печи сидели два мальчишки лет семи и девяти, внуки, и смотрели на гостей огромными глазами, а больше всего на Рыжего.
Шуликунов, рассказала баба Ганя, в их местах ждут в святки. После Рождества и до Крещения. Они вылезают из прорубей, маленькие, с кулак, с головами острыми, как колотые дрова, в высоких шапках. Носят сковородки с горячими углями. Бегают по хутору, стучат в окна, зовут детей играть. А кто выйдет, того в прорубь. И на Крещение уходят обратно, когда воду святят.
А в этом году они вылезли на Николу.
— Рано, — повторила баба Ганя. — На две недели рано. Так не бывает. Мне восемьдесят три года, и так никогда не было. Семь лет назад на десять дней раньше было. И через семь лет до того. А на две недели никогда.
Стёпа и Матвей переглянулись.
Раз в семь лет.
— У Семёновой вчера гусей утащили, — продолжала баба Ганя. — Всех троих. У Пидоричей собаку. А ночью в окна стучат и поют. Тоненько так… — Она бросила быстрый взгляд на внуков и понизила голос. — Детей зовут. По именам. Ваньку моего вчера звали. Я его за ногу у самой двери поймала. В одной рубашке шёл. И улыбался.
Мальчишка помладше на печи втянул голову в плечи.
— А сегодня? — спросил Стёпа.
Баба Ганя посмотрела на часы. Старые, с кукушкой. Без десяти полночь.
— Сегодня ещё не приходили, — сказала она.
И в окно постучали.
* * *
Стук был лёгкий, частый, дробный. Как будто стучали не кулаком, а крошечными копытцами. За стеклом была темнота. И в темноте светились угольки. Много. Десятки. Красные, дрожащие, на разной высоте, как сигареты в темноте на остановке.
А потом запели.
Тоненько, протяжно, на десять голосов, как дети на утреннике. Слов было не разобрать. Только имена.
«Ва-анька-а… Серё-ожа-а… Иди-ите игра-ать… У нас горка-а… Ледяна-ая…»
Мальчишки на печи перестали дрожать. Сразу. Оба. Лица у них стали спокойными, сонными, счастливыми. Стёпа эти лица уже видел. Два часа назад. На дамбе. У своего брата.
Старший, Серёжа, начал слезать с печи.
Баба Ганя кинулась к нему. Матвей был быстрее. Он сдёрнул с себя шарф, Дашин, красный, и накинул мальчишке на голову. На глаза. И завязал сзади, как Даша завязывала ему самому во дворе на пасеке.
Серёжа замер. Потом всхлипнул и сел на пол.
— Глазами они зовут, — сказал Матвей, держа мальчишку за плечи. — Не голосом. Голос — это так. А тянут огнём. Угольками. Как те жёлтые на дамбе. Бабушка, дайте платок для малого.
Баба Ганя смотрела на него с открытым ртом. Потом сорвала с себя платок и сама завязала младшему глаза.
А пение за окном оборвалось.
И вместо него раздался смех. Тонкий, мерзкий, злой. И что-то тяжело ударило в дверь.
* * *
Стёпа вышел на крыльцо с шашкой.
Не потому, что был храбрый. Потому, что дверь была старая и после второго удара треснула по всей длине, и сидеть за ней и ждать было хуже.
Их было много. Он не смог сосчитать. Маленькие, по колено, с острыми головами, действительно похожими на колотые поленья. На головах высокие старые шапки, как у пожарных на картинках. Ноги конские, с копытцами. И в руках у каждого сковородка. На длинной ручке. А на сковородке угли.
И только когда Стёпа присмотрелся, он понял, что угли были не углями.
Они были такие же, как та точка на карте. Дырки. Красные по краю, а внутри чёрные. Бездонные. И из них тянуло теплом. Блинами. Домом.
Шуликуны увидели его и замерли. Все разом. А потом тот, что стоял ближе всех, присел, и потянул носом. Прямо к Стёпиной ноге. К правой. К голени. Как собака тянет носом к карману, в котором колбаса.
И засмеялся. Радостно. Как ребёнок, которому показали конфету.
И все они кинулись на него.
* * *
Шашка проснулась у него в руке сама. Загудела, как провод под током. Первого она рассекла ещё в воздухе, и тот не упал, а рассыпался, как сугроб под лопатой, мокрым снегом и тиной. Второго тоже. Третьего. Шашка рубила их легко, как капусту. У них было тело. Никакое, на соплях, из ила и льда, но было. А что имеет тело, то шашка рубит.
Но их было много.
Один подкатился под ноги и плеснул со сковородки Стёпе на сапог. И Стёпа закричал. Не от боли. От холода. Холод вошёл в сапог и полез вверх, к щиколотке, к голени, к знаку. И знак дёрнулся, как живой, и засветился сквозь штанину, сам, без спроса. И шуликуны взвыли от восторга. И кинулись с новой силой. На свет.
Тьма любит то, что светится.
Стёпа рубил. И понимал, что не успевает.
И тут за спиной хлопнула дверь, и на крыльцо вылетел Матвей. Без шарфа, без куртки, в одном свитере. А в руке у него был фонарь Охрима.
Он не стал им махать. Он просто поднял его над головой.
Красный свет лёг на снег. Ровно, тяжело, как красная краска, вылитая из ведра. И шуликуны, которые в него попали, завизжали. И сковородки у них в руках потухли, как угли, на которые плеснули водой.
Чужой огонь, понял Стёпа. Огонь другой заставы. У них дырки, а у Охрима настоящий. И он их гасит.
Шуликуны попятились. От крыльца. За круг красного света. И там, в темноте, снова сбились в кучу, и снова засветились их дырки-угли. И смотрели. Не на Матвея. На Стёпу. На его ногу.
И в этот момент из темноты, со стороны канала, вылетел человек.
Худой, в кепке, в куртке нараспашку. С колом в одной руке. А другая рука, левая, перевязана бинтом до локтя, и сквозь бинт, с тыльной стороны ладони, светилось тонкое жёлтое.
Он врезался в толпу шуликунов сзади и заработал колом, как цепом. Без техники, без системы, с одной только злостью. И там, куда падал жёлтый свет с его руки, шуликуны шарахались, как тараканы от лампы.
— Курганные! — заорал он. Голос сорвался. — Гаси! Гаси знак, дурак! Ты же для них как фонарь на трассе!
Стёпа закрыл заслонку. Как учила Олеся. Вдох, и тепло внутрь, в хату, а снаружи ничего. Знак на голени погас.
И шуликуны вдруг растерялись. Замерли, завертели острыми головами, как собаки, у которых из-под носа убрали миску. Потом один взвизгнул. И все они, разом, покатились прочь, к каналу, к прорубям, и там, один за другим, попрыгали в чёрную воду. Без всплеска.
Стало тихо.
* * *
Тарас стоял посреди двора, опираясь на кол, и дышал. Кепка съехала на затылок. На лице была тина.
— Ты чего тут? — спросил Матвей.
— Я? — Тарас даже обиделся. — Я тут вторую ночь сижу. У канала. Их сторожу. А вы чего тут? Вы на Рождество должны были.
— Раньше приехали.
Тарас посмотрел на фонарь в руке Матвея. Потом на Стёпу. Потом на хату бабы Гани, из окна которой выглядывали два мальчишки с завязанными глазами. Один в красном шарфе, другой в бабушкином платке.
И вдруг улыбнулся. Растерянно. Как человек, который очень долго ждал автобус и уже не верил, а он пришёл.
— Приехали, — сказал он. Не им. Себе. — Приехали.
Потом посерьёзнел.
— Гордей не знает, что я тут. Он думает, я в сарае сплю. Он меня дальше двора не пускает. Говорит, рука не зажила. — Он посмотрел на бинт. Жёлтое сквозь него тлело, слабо, как окно вдалеке. — А тут дети. Понимаешь, курганный? У нас в куту детей нет. А тут есть. И они их зовут.
Он замолчал.
— Они не сами вылезли, — сказал он наконец. Тихо. — Их прислали. Вперёд. Как разведку. Дед так писал в тетради. Если шуликуны до Рождества полезли, значит, вода уже не спит. Значит, смотрит. Выбирает.

