Читать книгу Чёрная вода. Зло у станицы. Книга 5 (Юрий Зоркий) онлайн бесплатно на Bookz
Чёрная вода. Зло у станицы. Книга 5
Чёрная вода. Зло у станицы. Книга 5
Оценить:

5

Полная версия:

Чёрная вода. Зло у станицы. Книга 5

Юрий Зоркий

Чёрная вода. Зло у станицы. Книга 5

От автора

В книге звучит кубанская балачка, говор кубанских казаков. Его принесли на Кубань казаки-черноморцы больше двухсот лет назад, и в станицах и на хуторах на нём говорят до сих пор, особенно старики. Балачка — живая часть кубанской казачьей культуры, её речь и её память. Реплики на балачке я оставил так, как они звучат, но записал русскими буквами, а смысл всегда понятен из текста.


Она была раньше, чем свет и чем слово,


чем первая искра во мраке зажглась.


Её не возьмёшь ни клинком, ни подковой —


её только держат. И держат сейчас.

Раз в семь лет из-под камня, из ила, из тины


она поднимается, гасит огни.


Не шашка спасает, не знак — а спины


своих, что стоят с тобой в чёрные дни.

Её не убить — её можно лишь запереть


на семь долгих лет под тяжёлой плитой.


А значит, успей за семь лет повзрослеть


и встать на курган, когда грянет седьмой.

Из летописи. Почерк неизвестен

Пролог. Под плитой



На Николу в плавнях всегда тихо.

Гордей знал это с детства. Дед говорил: Никола зимний зиму запирает, как хозяин запирает ворота на ночь. Лёд встаёт на ериках. Камыш стоит седой, звонкий, тронешь — звенит, как стекло. Рыба уходит в ямы и спит. И даже ветер с лимана дует тише, будто боится кого-то разбудить.

В эту ночь ветра не было совсем.

Гордей поднялся на курган в одиннадцатом часу. Один. Тарас спал. Гордей сам дал ему таблетку, потому что обваренная рука ныла так, что малой третью ночь лежал и смотрел в потолок. Теперь он спал, отвернувшись к стене, и перевязанную руку держал на груди, бережно, как держат котёнка.

Курган был невысокий. В плавнях всё невысокое, кроме неба. Летом на нём паслись козы, и с дороги он казался просто бугром за каналом, поросшим полынью. А зимой, когда полынь ложилась и снег выбеливал склоны, было видно, какой он круглый. Слишком круглый для бугра. Как будто кто-то очень давно положил здесь крышку. И придавил.

Плита лежала на самой вершине. Серая, плоская, вросшая в землю так, что края не видно. На ней была выбита молния. Старая, стёртая, её можно было найти только пальцами. Гордей нашёл. Присел. Положил на камень ладонь.

Камень был тёплый.

В декабре. В ночь, когда на ериках стоял лёд толщиной в ладонь. Камень был тёплый, как печной бок под утро, когда дрова уже прогорели, а печка ещё дышит.

Гордей снял шапку. Наклонился. И приложил к плите ухо.

* * *

Он слушал долго.

Сначала было тихо. Только кровь стучала в ушах, своя. Потом, под этим стуком, глубже, он услышал другой.

Тук.

Долгая пауза.

Тук.

Как будто там, внизу, под камнем, под землёй, под всеми слоями ила, глины, костей и черепков, которые плавни копили веками, медленно билось огромное сердце. Раз в минуту. Может, реже.

Семь лет назад, в ночь на Николу, оно билось так же. Гордей помнил. Ему тогда было двадцать, и дед Лукьян привёл его сюда, усадил рядом и сказал: «Слухай». Гордей послушал и спросил, что это.

Дед долго молчал. А потом сказал на балачке, как всегда говорил о серьёзном:

— Цэ вона. Дышэ. Ще спыть, а вжэ дышэ.

— Кто — она?

— Та, шо була до свиту. — Дед погладил плиту, как гладят коня. — Ни нечисть, ни бис, ни видьма. Тэмрява. Та, шо була, колы ще ничого нэ було. И хочэ, шоб знову ничого нэ було.

Гордей тогда не понял. Ему было двадцать, и он думал, что всё на свете можно убить. Если не шашкой, так огнём. Если не огнём, так знаком. Он так и спросил: а убить её можно?

Дед усмехнулся в усы. Не весело.

— Тэмряву нэ вбъешь, сынку. Ии тилькы тримають. До свитанку. А потим плыта. И знову сим рокив.

Её не убьёшь. Её только держат. До рассвета. А потом плита. И снова семь лет.

Через месяц деда не стало.

* * *

Гордей сел на плиту. Прямо на тёплый камень. Положил рядом тесак.

Тесак лежал на снегу и светился. Слабо, неровно, как угли в печи, которую забыли закрыть. В нём было три искры. Три чужих искры, вырванных из чужих курганов. Он прошёл ради них пол-Кубани. Он дрался ради них с курганными, с теми двумя братьями из Курганной, у которых дед смотрел с крыльца и не пришёл. Он чуть не убил младшего. Он чуть не убил своего малого.

И всё равно их было три. А нужно было девять.

А до Рождества оставалось девятнадцать дней.

Он посмотрел на тесак. Потом на север.

На севере было темно. Плавни, лёд, камыш. Дальше степь. Дальше, далеко за степью, станица, которую отсюда не видно. Дом на краю. Крыльцо. Гордей никогда в жизни там не был. Но видел это крыльцо так ясно, будто стоял на нём сам. Семь лет видел. Каждую ночь.

А теперь на том крыльце сидели двое. И младший написал Тарасу: «Придём. Все. С огнём. Зажигайте свой — мы ответим».

Тарас показал ему сообщение. Молча. Сунул телефон и ушёл в сарай, чтобы не видеть лица брата.

Гордей читал его раз сто. Он и сейчас помнил каждую букву. «Зажигайте свой — мы ответим». Как будто это так просто. Как будто семь лет назад никто не зажигал.

«Придём».

Петро тоже говорил «приду».

* * *

Сердце под плитой стукнуло.

Гордей почувствовал это не ухом. Спиной. Камень под ним на миг стал горячее, как будто внизу кто-то повернулся во сне. И тут же снова стих.

И в тот же миг левую руку, от запястья до локтя, свело холодом.

Он закатал рукав. Знак был на месте. Тот, что с шестнадцати лет, ветвистый, как молния. Тот, что в рождественскую ночь потемнел и с тех пор так и остался почти чёрным, будто его прожгли второй раз. Знак не болел. Но по нему, от локтя к запястью, медленно ползла тень. Как ползёт по стеклу иней, когда в хате гаснет печь.

Потом тень ушла. Знак снова стал просто знаком.

Гордей опустил рукав. Руки у него не дрожали. Он не позволял им дрожать уже семь лет.

Она проснётся раньше, понял он. Не в полночь. Раньше. Она уже ворочается. Уже тянется. Уже пробует, кто наверху и сколько их.

Их было двое. Он и малой с обваренной рукой.

* * *

Он собирался уйти. Взял тесак, надел шапку, встал.

И тут увидел следы.

Они шли по снегу с той стороны кургана, от канала. Неторопливо, ровно, как ходит человек, который знает дорогу. Поднимались на вершину. Останавливались у самой плиты, с другой стороны. Там снег был примят, как будто кто-то стоял здесь долго. Час. Может, больше. Стоял и смотрел туда же, куда сейчас смотрел Гордей. На север.

А потом следы уходили. Обратно, к каналу. И обрывались на льду.

Гордей присел. Сапоги. Большие, старые, с подковкой на каблуке. Таких сейчас не носят. Так в его детстве ходил дед.

Он потрогал примятый снег. Снег был твёрдый, подмёрзший. Значит, человек стоял тут не сегодня. Вчера. Или позавчера. Или неделю назад.

И пахло. Еле-еле, на самом краю, так, что Гордей сначала решил, что ему кажется. Табаком. Не сигаретами. Табаком, крепким, самосадом, каким пахло от деда.

Гордей долго сидел на корточках у этих следов. Потом встал и пошёл по ним вниз. Дошёл до канала. На льду следов не было. Совсем. Лёд был гладкий, чистый, ни царапины. Как будто человек дошёл до края и шагнул в воздух.

— Эй, — сказал Гордей в темноту. Негромко. — Ты кто?

Плавни молчали.

Камыш стоял седой и звонкий. Звёзды висели низко. Где-то далеко, у лимана, треснул лёд, и звук пошёл по воде, по льду, по камышу, долгий, как стон.

Никто не ответил.

* * *

Домой он вернулся за полночь.

Тарас спал. Телефон лежал рядом с ним на подушке, экраном вниз. Гордей постоял над братом. Поправил ему одеяло. Как когда-то, когда малому было четырнадцать, и он плакал во сне, и звал мать, и батю, и деда, по очереди, а Гордей сидел рядом и не знал, что с этим делать.

Потом он вышел в сени. Долго рылся в углу, где стоял дедов хлам, который он семь лет не мог ни выбросить, ни трогать. Нашёл.

Старый фонарь. Кованый, со слюдяными окошками. Дед брал его на курган каждую Рождественскую ночь. И семь лет назад тоже взял. Гордей потом нашёл его у плиты, разбитый, погасший, и принёс домой, и поставил в угол, и больше не трогал.

Он протёр окошки рукавом. Одно было треснуто. Налил керосина. Зажёг.

Фонарь загорелся не сразу. Сначала зачадил, затрещал, будто отвык. Потом пламя выровнялось. Жёлтое. Тёплое. Ровное.

Гордей вынес его на крыльцо. Вбил в столб гвоздь, повыше, чтобы видно было с дороги. И повесил.

В Тёрновом Куте было три жилых двора. В двух окна давно не горели после девяти. А теперь на краю хутора, на крыльце у Нечитайло, впервые за семь лет горел свет.

Гордей сел на ступеньку. Под фонарём. Посмотрел на север.

Он не знал, придут ли они. Не знал, хватит ли их, если придут. Не знал, кто стоял на его кургане с той стороны плиты и куда ушёл по льду, не оставив следа.

Он знал только, что до Рождества девятнадцать дней. И что под плитой, глубоко, медленно, как огромное сердце, бьётся тьма, которая была раньше света.

И ждёт.

— Ну, — сказал Гордей фонарю. Тихо. — Посмотрим, курганный. Посмотрим.

Фонарь горел до утра.

Глава 1. Свои

Стёпа проснулся от того, что ему было хорошо.

Он даже не сразу понял, что это. Лежал с закрытыми глазами и прислушивался к себе, как прислушиваются к тишине в доме, когда перестал стучать старый холодильник. Ничего не тянуло. Ничего не сосало под кожей. Не было того тонкого сквозняка слева, который сидел в нём месяц и к которому он привык, как привыкают к болящему зубу.

Он открыл глаза. Поднял левую руку к свету из окна.

Запястье было чистое. Ни кольца, ни следа. Только синяя жилка под кожей, как у всех людей. Стёпа долго смотрел на эту жилку. Он будто отвык от неё.

Потом он задрал штанину пижамы.

Знак лежал на правой голени, от щиколотки до колена. Золотистый, тёплый, целый. Без тёмных пятен, без провалов, которые он видел в нём в Горячем Ключе. Стёпа положил на него ладонь. Знак откликнулся теплом, как откликается на руку собака, которая соскучилась.

На соседней кровати спал Матвей. На животе, раскинув руки, с лицом в подушке, как спал с детства. На спинке кровати висел красный шарф. Аккуратно. Сложенный вдвое. Стёпа никогда в жизни не видел, чтобы брат что-то складывал вдвое.

Он ничего не сказал. Только усмехнулся и пошёл ставить чайник.

* * *

На кухне пахло блинами.

Мама стояла у плиты в старом халате, спиной к нему, и пекла. На тарелке уже выросла горка, составила бы на всю семью в десять человек. Под столом, уложив морду на лапы, лежал Рыжий и следил за каждым блином глазами, полными веры.

— Проснулся, — сказала мама, не оборачиваясь.

— Проснулся.

— Как спал?

Стёпа подумал.

— Хорошо, — сказал он. И сам удивился, как давно не говорил этого слова и не врал.

Мама перевернула блин. Положила на горку. И только потом обернулась. Посмотрела на него, долго, как смотрела вчера на крыльце. И вдруг улыбнулась.

— Ты цветом другой, — сказала она. — Вчера был как стена. А сегодня свой.

Она села напротив. Налила ему чаю. Налила себе. И сказала неожиданно, так, словно продолжала разговор, который вела с собой всю ночь:

— На Рождество вы опять уедете.

Стёпа не ответил.

— Я вчера не спала, — сказала она. — Спала, конечно. Но слышала. Как ты на крыльце сидел. Как Матвей вышел. Даже как телефон пискнул. — Она помолчала. — И видела, как ты свет на крыльце не выключил.

— Мам…

— Я не прошу рассказывать. — Она подняла ладонь. — Я твоего деда один раз спросила, куда он смотрит. Один раз. И потом всю жизнь жалела. Не потому, что он не ответил. А потому, что у него такое лицо сделалось… — Она не договорила. — Не хочу я у вас такое лицо видеть. Уезжайте. Только чтобы оба вернулись.

Она встала. Вышла в коридор. Стёпа слышал, как скрипнула дверца старого шкафа, как зашуршали плечики. А потом она вернулась и положила ему на колени кожух.

Старый. Овчинный, тяжёлый, с потёртым воротником. Пахнущий нафталином и чем-то ещё, очень слабым, давним. Дедовым.

— Тот самый, — сказала мама. — Который он в ту ночь с вешалки снял и так и не надел. Всю ночь в руках держал. — Она поправила воротник, как поправляет его человеку, который уже в нём. — Ты надень.

* * *

После завтрака Стёпа пошёл в школу.

Не потому, что так было надо. Потому, что надо было хоть что-то сделать нормальное. Месяц он не видел своих пацанов. Месяц вместо него занятия вёл физрук, Сергей Петрович, который считал, что лучшая тренировка — это двадцать кругов вокруг стадиона, а потом «играйте, как хотите».

В спортзале было холодно и гулко. Десять пацанов лет по двенадцать сидели на скамейке и пинали мяч друг другу, лениво, без души. Увидев Стёпу в дверях, они замерли. Потом Ванька Соколов, самый маленький и самый голосистый, заорал:

— Степан Андреевич вернулся!

И десять человек кинулись к нему так, что чуть не сбили с ног.

Он провёл с ними два часа. Разминка, квадрат пять на два, удары с лёта, двусторонка в конце. Пацаны играли как сумасшедшие. Стёпа свистел, показывал, ставил ноги, и всё время чувствовал, как в нём что-то встаёт на место. Как позвонок после хорошего массажиста.

Вот это тоже застава, подумал он. Маленькая. Десять пацанов в холодном зале, которые ждали.

В конце Ванька подошёл к нему, когда остальные уже переодевались.

— Степан Андреевич. А вы ещё уедете?

— Уеду, — сказал Стёпа. Он не стал врать. — После новогодних.

— Надолго?

— Нет. На неделю. Тренероваться всё равно будете. Я Сергею Петровичу план оставлю.

Ванька скривился.

— Он опять двадцать кругов заставит.

— Заставит, — согласился Стёпа. — А ты беги. На третьем тайме спасибо скажешь.

— В футболе нет третьего тайма.

— Вот и проверим.

* * *

К обеду пришла бабушка.

Пришла не одна. С корзинкой, из которой торчала банка с сметаной, край пирога, завёрнутого в полотенце, и связка сушёной полыни. Полынь она молча положила на подоконник, а на вопрос Стёпы, зачем, ответила на балачке, просто и коротко:

— Шоб було.

И больше ничего объяснять не стала.

Она долго сидела с Кузьмичом. Домовой сидел у неё на колене, чего никогда не позволял никому, и рассказывал что-то своим скрипучим голоском, а бабушка кивала и гладила его по спине одним пальцем. Стёпа слышал обрывки: «…Мотря…», «…в горах…», «…соты…». Бабушка улыбалась. А потом Кузьмич сказал что-то ещё, совсем тихо, и бабушка перестала улыбаться.

Посмотрела на Стёпу.

— Тёрновый Кут, — сказала она. Уже по-русски. — Это там, где вода?

— Ты откуда знаешь?

Бабушка не ответила. Сняла Кузьмича с колена, посадила на стол, поправила платок. И сказала, глядя в окно, на курган за балкой:

— Мать моя говорила: есть вода, которую не пьют. И есть ночь, которую не спят. И есть люди, которых не оставляют. — Она повернулась к нему. — Я думала, это присказка. А вы приехали, и я поняла: не присказка.

И ушла на кухню помогать маме. А Стёпа остался сидеть с открытым ртом.

А Кузьмич на столе скрестил руки на груди и довольно хмыкнул. Как человек, который самое главное давно знал.

* * *

Вечером они сели за кухонный стол. Двое. Летопись посередине, тетрадный листок и ручка.

Летопись открылась на карте. На той самой, с десятками холмиков и реками, как жилки на листе. Стёпа теперь знал по именам целую горсть этих холмиков. Солёный. Плавни Охрима. Тамань. За Северской. Горячий Ключ.

И на юге, в плавнях, у самого края листа, горела точка.

Не красная. Не голубая. Чёрная. Стёпа сначала решил, что это клякса. Тронул пальцем. Клякса не стёрлась. Бумага под ней была холодная, как лёд. И точка была не точкой. Она была дыркой. Стёпа наклонился и понял, что смотрит не на бумагу, а в глубину. В чёрную, бездонную глубину размером с горошину.

Он захлопнул летопись. Резко.

— Ты чего? — Матвей поднял голову.

— Ничего. — Стёпа положил на обложку ладонь. В ладони всё ещё был холод. — Надо будет тебе показать. Но не сейчас. Давай список.

Он взял ручку. Синюю, обычную. Подумал. И написал сверху:

«Свои».

Ниже пошло столбиком.

«Олеся и Даша. За Северской. Сказали: придём».

«Илько. Тамань. 14 лет. НЕ БРАТЬ».

Матвей фыркнул.

— Он сам придёт.

— Вот поэтому заглавными.

«Охрим. Плавни. Слово держит. Спросить, что знает про воду».

«Горячий Ключ. Курган Саввы без сторожа. Кто?»

«Курганная. Наш курган. Кто останется?»

«Тёрновый Кут. Гордей и Тарас. Впустит ли?»

Он посмотрел на список. В нём было больше вопросов, чем людей.

— У меня турнир, — сказал Матвей. — Двадцать первого. Это в воскресенье. Краснодар. Палыч звонил сегодня. Сказал, если не приеду, в сборную края меня в этом году не возьмут. В следующем тоже.

Стёпа посмотрел на брата. Брат смотрел в стол.

— Ты хочешь? — спросил Стёпа.

— Хочу, — сказал Матвей. В стол. — Глупо, да? Там мир кончается, а я драться хочу. В клетке. За медальку.

Стёпа взял ручку. И в самом верху, над всеми вопросами, написал:

«21. Краснодар. Турнир. Угол — я».

Матвей долго смотрел на эту строчку.

— Это не глупо, — сказал Стёпа. — Это то, ради чего мир держат. Чтобы люди могли драться за медальки. И пинать мяч в холодном зале. И печь блины.

Матвей хмыкнул. Но уши у него покраснели.

* * *

Уже ночью, когда Стёпа лёг, телефон пискнул дважды.

Первое было от Тараса. Без скобочки в конце, что у Тараса значило: серьёзно.

«Гордей вчера дедов фонарь на крыльцо повесил. Первый раз за 7 лет. Ничего не сказал. Просто повесил. И ещё. Плита тёплая. В декабре. Он думает, я не знаю».

Стёпа перечитал это три раза. Фонарь на крыльце. Он понял, что улыбается в темноте.

Второе было от Илько. Без заглавных, без запятых, как пишут четырнадцатилетние.

«море молчит».

Стёпа написал: «Как молчит?»

Ответ пришёл не сразу. Стёпа уже начал засыпать.

«совсем. даже волны тихо бьют. чайки улетели. бабка говорит так бывает когда кто-то большой просыпается и море его слушает. а ещё рапан у вас как?»

Стёпа сел на кровати.

Рапан. Он вчера положил его на плиту кургана. И не ходил смотреть.

Он оделся за минуту. Джинсы, свитер, а сверху, сам не зная почему, дедов кожух. Вышел на крыльцо, под жёлтую лампочку. И пошёл через балку к кургану.

На вершине было тихо. Плита лежала под тонким снегом. Две выбитые ладони, одна над другой. И рядом, там, где он его оставил, рапан.

Рапан не светился.

Стёпа взял его в руки. Раковина была холодная и тёмная, обычная, как те, что летом продают на набережной по сто рублей. Он поднёс её к уху, как в детстве.

И услышал.

Не море. Моря в раковине не было. Там было другое. Далёкое, медленное, тяжёлое.

Тук.

Долгая пауза.

Тук.

Стёпа опустил раковину. Положил на плиту. Сердце у него самого стучало часто-часто, как после рывка на сорок метров.

Он посмотрел на юг.

Там, далеко, за степью, за полями, за плавнями, на крыльце горел фонарь. Он не мог его видеть. Но знал, что горит.

А под тем фонарём, под курганом, под плитой, билось сердце, которое было старше света. И его уже слышало море в Тамани. И раковина на его кургане.

До Рождества оставалось восемнадцать дней.

Глава 2. Турнир



В спорткомплексе на Российской пахло так, как пахнет во всех спорткомплексах мира. Резиной, хлоркой, согревающей мазью и потом. Стёпа вдохнул этот запах в дверях и почувствовал, как из него уходит что-то тяжёлое. Здесь не было курганов. Здесь были весы, судьи, протокол и сетка на стене, расчерченная маркером.

Матвей стоял у этой сетки и искал себя.

— Вот, — сказал он. — Юниоры, до семидесяти. Первый бой с каким-то Хорошевым из Тихорецка. Потом, если пройду, полуфинал. А в другой половине… — Он замолчал.

Стёпа проследил за его пальцем. В другой половине сетки, первым номером, стояло: «Абдулаев Т. (Майкоп)».

— Знаешь его?

— Он меня в мае задушил. Во втором раунде. — Матвей сказал это ровно, без злости. Так говорят о старом перелом. — Там борец. Настоящий. С пяти лет на ковре. Он не дерётся, он просто заворачивает тебя, как ковёр, и садится сверху.

Он помолчал.

— Стёп. Если что, я знак зажигать не буду.

Стёпа посмотрел на него.

— Я и не просил.

— Я знаю. Я просто говорю. — Матвей тронул левое предплечье, под рукавом. — В сентябре я не знал, что это. А теперь знаю. И это… — Он поискал слово. — Это как с ножом в баню прийти. Там пацаны по пять лет пахали. А я им мир замедлю? Нет. Тут я как все.

Стёпа ничего не сказал. Просто положил брату руку на затылок. Как клал своим пацанам перед пенальти. И они пошли на взвешивание.

* * *

Первый бой Матвей выиграл за минуту сорок.

Хорошев из Тихорецка был высокий, худой и очень смелый. Он пошёл вперёд со свистком, махая руками, как мельница. Матвей два раза ушёл назад, на третий сделал шаг в сторону и встретил коротким левым в печень. Хорошев сложился, сел, и на лице у него было такое искреннее удивление, что Стёпе стало его жалко.

Полуфинал был тяжелее. Коренастый парень из Армавира все три раунда пёр вперёд и бил по ногам. К концу третьего раунда Матвей прихрамывал на левую, и Стёпа в углу стиснул зубы так, что заболела челюсть. Но противник устал раньше. Судьи отдали победу Матвею, два голоса против одного.

Палыч, тренер Матвея, маленький, лысый, с ушами, похожими на пельмени, после полуфинала отвёл Стёпу в сторону.

— Ты ему что в углу говорил?

— Что тот перед лоу-киком плечо опускает. Каждый раз.

Палыч посмотрел на него с подозрением.

— Ты же футболист.

— Футболист. На поле то же самое. Защитник перед подкатом плечо опускает. Все опускают. Тело врать не умеет.

Палыч пожевал губами.

— На финал сам в угол встанешь, — сказал он. Не спросил. — А я сзади постою. Посмотрю, что ты за футболист.

* * *

Дашу Стёпа увидел в перерыве перед финалами.

Она сидела на трибуне, в третьем ряду, между толстой тётей с плакатом «РУСТАМ, ВПЕРЁД» и дедом в спортивной шапке. В куртке, с короткой стрижкой и с лицом человека, который совершенно случайно зашёл погреться. На коленях у неё стояла сумка. Из сумки торчала банка с чем-то золотым.

Стёпа поднялся к ней по ступенькам.

— Даша?

— Мимо ехала, — сказала Даша. Сразу. Без «привет». — Мёд везла. На рынок. В воскресенье. А тут вижу, афиша. Думаю, дай зайду.

— Рынок в воскресенье до четырёх.

— У меня мёд плохо берут.

— У тебя две банки.

Даша посмотрела на него так, что Стёпе захотелось спуститься обратно.

— Курганный, — сказала она. — У тебя брат через двадцать минут с борцом дерётся. А ты тут банки считаешь.

— А ты откуда знаешь, что с борцом?

Даша на секунду запнулась. И стала красная, вся, до корней коротких волос.

— Слышу, — сказала она сквозь зубы. — Я же слышу. Он во втором ряду сидит и про него думает. Да иди ты. Угол держать.

И отвернулась.

Стёпа спустился. И уже внизу, у самой клетки, вдруг сообразил: он ведь не сказал ей, что Матвей в финале. А она знала. Значит, сидела тут с самого утра. С первого боя.

Мимо ехала.

Он решил не говорить Матвею. После боя. Всё после боя.

* * *

Абдулаев Тимур был ниже Матвея на полголовы и шире в плечах. Шея у него начиналась сразу от ушей. Уши были плоские, борцовские, как пельмени у Палыча, только молодые. Он не смотрел на Матвея. Он смотрел чуть ниже, на его колени. Как смотрит на курицу тот, кто собирается её ловить.

Первый раунд Тимур выиграл.

Он прошёл в ноги на сороковой секунде, чисто, красиво, как по учебнику. Уронил. И две минуты лежал на Матвее, как мешок с цементом, и бил коротко, не сильно, но часто, чтобы судьи видели. Матвей закрывался, вертелся, пытался встать у сетки. Не встал.

В перерыве он сел на табуретку, и Стёпа видел, что у него дрожит левая рука. Не от усталости. Предплечье, вот тут, под кожей, билось, как птица под рубашкой. Знак просился наружу.

Матвей прижал руку к бедру. Сильно. Как прижимал тогда, в ноябре, перед боем с рыжим.

— Не зажигай, — сказал Стёпа.

— Я и не… — Матвей дышал часто. — Я не собираюсь. Стёп, он меня задавит. Он сильнее. Просто сильнее.

— Не сильнее. Умелее. Это разное. — Стёпа присел перед ним, так чтобы глаза были вровень. — Слушай меня. Он проходит в ноги с правой. Всегда с правой. И перед этим дважды трогает тебя левой рукой. Раз-два. Мерит дистанцию. Как столяр рулеткой. Видел?

bannerbanner