Пока нас не найдёт рассвет

Пока нас не найдёт рассвет

Пролог. Город, который не задаёт вопросов

Майами. 17 октября 1988 года.

Ночью Майами становился честнее.

Не добрее и уж точно не безопаснее. Просто в темноте город переставал так старательно притворяться.

Днём он продавал приезжим солнце, пляжи, белые яхты и жизнь, которую можно начать заново. Туристам нравилось верить, что солёный воздух смывает старые ошибки. Местным было известно другое: ошибки здесь не смывались. Они оставались под слоем загара, дорогого парфюма и свежей краски на фасадах.

Вечером зажигался неон, и всё, что люди прятали от дневного света, получало собственные вывески.

Я стоял под навесом у входа в своё здание и ждал, когда дождь хотя бы сделает вид, что собирается закончиться.

Капли стекали с края крыши тяжёлыми нитями. За дорогой, между припаркованными машинами, вода собирала отражения красных и синих огней. Не полицейских — обыкновенная реклама бара. Тем не менее я по привычке посмотрел туда раньше, чем успел себя остановить.

Старые привычки особенно живучи, когда от них не осталось никакой пользы.

Я поднял воротник плаща, пересёк тротуар и вошёл в подъезд.

У моего агентства не было впечатляющей вывески. Небольшая табличка с именем, номер кабинета и лестница, которую хозяин здания обещал отремонтировать с тех пор, как я снял помещение. В хорошие дни здесь пахло бумагой и нагретой штукатуркой. Сегодня к этому добавилась сырость.

На втором этаже кто-то оставил раскрытое окно. Из него тянуло тёплым влажным ветром; где-то вдали посигналил автомобиль, затем второй. Город спорил сам с собой, как всегда, громко и без особых результатов.

Я задержался у окна.

С высоты лестничной площадки Майами выглядел почти пристойно. Витрина через дорогу светилась тёплым золотом, пальмы покачивались над крышей припаркованного «Кадиллака», по мокрой улице шла пара под одним зонтом. Мужчина держал его ближе к женщине и сам промокал до плеч. Она что-то сказала, он засмеялся.

Хорошая сцена. Из тех, которые не попадают в полицейские отчёты.

Я слишком долго зарабатывал на жизнь противоположными.

До сих пор иногда ловил себя на том, что мысленно составляю рапорт: время, место, свидетели, обстоятельства. Даже когда видел всего лишь двух людей под дождём. Когда служишь в полиции, привыкаешь верить, что любое событие можно разложить по строкам и поставить под ним подпись.

Потом узнаёшь, что подписи тоже кое-чего стоят.

Меня больше не просили составлять рапорты. Формально это называлось окончанием службы. В бумагах такие вещи всегда звучат чище, чем в жизни. У них вообще замечательная способность обходиться без неприятных подробностей.

Когда я уходил, мне казалось, что самое трудное — лишиться значка.

Ошибся.

Труднее было привыкнуть к тому, что некоторые люди, которым я когда-то верил, при встрече внезапно начинали изучать противоположную стену. А ещё — к тому, что всякий раз, услышав сирену, я по-прежнему поворачивал голову.

Внизу хлопнула дверь. Я отошёл от окна и поднялся дальше.

В кабинете было душно. Я включил настольную лампу, снял плащ и повесил его на спинку кресла. Кондиционер работал, если верить переключателю, но воздух с этим утверждением не соглашался.

На столе лежали два незакрытых дела и письмо от арендодателя.

Письмо выглядело самым угрожающим.

Я отложил его в сторону, хотя прекрасно знал содержание. Суммы не меняются от того, что перестаёшь на них смотреть. Я проверял.

Рядом стояла чашка с кофе, который успел остыть ещё до моего возвращения. Пах он так, словно даже кофейные зёрна потеряли веру в перспективы этого агентства.

Я сделал глоток.

Вкус подтвердил мои подозрения.

На стене напротив стола висела доска с заметками. Нити между фотографиями и адресами образовывали вполне убедительную картину — особенно если не знать, как мало за неё готовы платить. Я поправил один из листков. Булавка держалась плохо. В последнее время у меня всё держалось плохо: крепления на доске, дверца нижнего ящика, финансовое положение.

Правда, с последним булавка не помогла бы.

Я сел и раскрыл папку, с которой безуспешно пытался разобраться уже второй вечер. Человек на фотографии уверял, что каждую среду ездит к брату. Из двух квитанций и одного плохо сделанного снимка следовало, что средами дело не ограничивается, да и брат, вероятно, существовал только для отчётности перед женой.

Ничего необычного.

Большинство людей, обращавшихся ко мне, хотели узнать правду, которую заранее боялись услышать. Некоторые рассчитывали заплатить за удобную версию. С последними мы обычно расставались быстро.

Когда-то я думал, что частная практика позволит выбирать, кому помогать. На деле она чаще позволяла выбирать, какой счёт оплатить первым.

Я закрыл папку.

Было без малого десять.

Стоило уйти домой. Завтра я мог продолжить спор с квитанциями, забрать деньги за прошлую работу и, при удаче, уговорить арендодателя подождать ещё неделю. План был не хуже большинства моих планов за последние месяцы.

За окном мелькнули фары. Автомобиль медленно проехал вдоль тротуара, остановился у перекрёстка и исчез за поворотом.

Я поймал своё отражение в стекле. Тёмные волосы, которые дождь окончательно растрепал, серые глаза, щетина, галстук, который с утра так и не удалось заставить выглядеть прилично. Для человека, занимавшегося поиском чужих секретов, у меня самого осталось удивительно мало тайн. По крайней мере, так мне казалось.

Внизу вновь хлопнула дверь.

Потом послышались шаги.

Не торопливые. Не уверенные. Кто-то поднимался на второй этаж, останавливаясь между пролётами, будто сомневался, правильно ли поступает.

Я взглянул на часы.

Посетители в такое время редко приносили хорошие новости. Хорошие новости вообще плохо приживались в моём кабинете — слишком высокая арендная плата за квадратный фут.

Шаги стихли у двери.

Я подождал. Человек за ней, кажется, тоже.

Три негромких стука.

Я посмотрел на письмо арендодателя и убрал его под папку.

В тот вечер я ещё не знал, что некоторые долги невозможно погасить деньгами.

— Открыто, — сказал я.

Акт I. Те, кого забрала ночь

Глава 1. Ночной посетитель

Дверная ручка опустилась, но дверь открылась не сразу. В узкой щели показались пальцы, потом край рукава. Посетительница задержалась на пороге, словно мой ответ разрешал ей заглянуть, но ещё не войти.

— Если вы насчёт аренды, меня здесь нет.

Она не улыбнулась. Я отодвинул папку, под которой лежало письмо.

— Простите… Вы мистер Хейл?

— Зависит от того, кто спрашивает.

Женщина посмотрела на табличку снаружи, хотя наверняка прочла её перед тем, как постучать. Свет из кабинета ложился на её лицо сбоку. У виска прилипла мокрая прядь; на рукаве темнели пятна дождя. Сумку она прижимала локтем к боку. Другой рукой всё ещё держалась за дверную ручку.

— Мне сказали, что раньше вы работали в полиции.

— Раньше я много чего делал.

Ответ ей не помог. Она осталась стоять, и я понял, что сейчас она извинится ещё раз и уйдёт. Не потому, что передумала. Просто на лестнице у неё, вероятно, кончилась решимость, а я потратил остаток на разговор об аренде.

Я убрал руку с папки и показал на стул перед столом.

— Проходите. Вы выглядите так, будто у вас неприятности.

— Не у меня.

Она отпустила ручку. Дверь за её спиной медленно пошла обратно, и женщина придержала её, чтобы та не хлопнула.

— По крайней мере, пока.

На стуле лежала газета. Я забрал её и бросил на подоконник. Посетительница села на самый край, поставила сумку на колени и разгладила ремешок большим пальцем. На коже остался влажный след.

Я повернул лампу так, чтобы свет падал на стол, а не ей в глаза. Между нами лежали закрытая папка и моя чашка. Чашку я тоже отставил.

— Рассказывайте.

— Я работаю в отеле «Мираж». Сегодня вечером у нас пропала постоялица.

— Пропала?

— Управляющий говорит, что она выехала. Но…

На этом она остановилась. Снизу донёсся автомобильный гудок, протяжный и раздражённый. Женщина посмотрела в сторону окна, затем снова на меня.

Я ждал, не открывая блокнот. Она ещё не рассказала, из-за чего пришла.

— Обычно после «но» начинается самое интересное.

— Я слышала, что происходило в её номере.

Теперь она говорила тише. Я придвинул к себе блокнот, нашёл чистую страницу и взял ручку. Колпачок положил рядом, чтобы не щёлкать им в паузах.

— Что именно?

— Сначала какой-то грохот. Будто опрокинули мебель. Потом женский голос. Она говорила громко, но я не разобрала слов. И ещё один удар. Глухой.

Я записал звуки в том порядке, в каком она их назвала. Напротив голоса оставил место. Ни просьбы о помощи, ни угрозы она пока не слышала — только голос за дверью. Всё остальное было бы моим дополнением к её рассказу.

Женщина следила за ручкой. Когда я закончил писать, она сжала ремешок обеими руками.

— Вы вошли?

— Нет. Я… Я решила, что постояльцы ссорятся. Такое иногда бывает.

Последнюю фразу она произнесла быстро, почти без голоса. Потом выпрямилась, словно готовилась выслушать замечание.

Я знал это движение. Люди часто приходили уже после того, как успевали допросить себя сами. Каждый раз выбирали другой ответ, представляли, как поворачивают назад, открывают дверь, звонят вовремя. К тому моменту, когда перед ними оказывался настоящий собеседник, они могли помнить собственную вину отчётливее, чем события.

— Теперь думаю, что должна была постучать.

Я положил ручку поперёк страницы.

— Пока мы не знаем, что там произошло. Не будем придумывать вам вину раньше времени.

Она впервые посмотрела прямо на меня. Не с облегчением; для облегчения моих слов было мало. Но пальцы на ремешке разжались.

— Постарайтесь вспомнить время. Насколько точно сможете.

— В 19:58. Я как раз заканчивала обход четвёртого этажа.

Она произнесла цифры уверенно. Я вывел их на полях и задержал над бумагой ручку.

— Около 19:58.

— Да. Примерно так.

Перед цифрами я дописал «ок.». Она заметила это и кивнула.

На улице стало тише. Вода капала с наружного подоконника, и в промежутках слышалось неровное гудение кондиционера. Женщина чуть подвинулась на стуле. Я подождал, пока она устроит сумку удобнее, прежде чем задать следующий вопрос.

— Уточним две вещи. Шум вы услышали примерно в 20:00?

— Да. Незадолго до восьми.

— И своими глазами вы не видели, чтобы девушка уходила?

— Нет.

Я провёл короткую черту под записью: отъезда она не видела.

— Как зовут постоялицу?

— Эвелин Брукс. Номер 407.

Имя заняло новую строку. Четыреста семь — следующую. Пока передо мной не было ни фотографии, ни описания комнаты, ни гостиничных документов. Только имя человека, которого одна женщина не смогла выбросить из головы и ради которого ненадолго оставила работу.

— Вы хорошо её знали?

— Не особенно. Она была вежлива. Всегда здоровалась.

Посетительница опустила взгляд на мои записи. Я ещё не взялся за ручку, и она, кажется, решила, что сказала что-то ненужное.

— Знаете, большинство постояльцев смотрит сквозь нас. А она запомнила моё лицо.

Я посмотрел на неё внимательнее. До этого она говорила о постоялице, номере, управляющем. Теперь впервые стало понятно, почему она сидит здесь, в мокрой одежде, хотя ей ещё нужно вернуться в отель и продолжить смену.

Рядом с именем Эвелин я оставил место. До этой минуты там помещались только номер комнаты и время шума.

— Что произошло после того, как вы услышали шум?

— Я продолжила работу. Позже узнала, что мисс Брукс якобы выехала. Я спросила управляющего, всё ли с ней в порядке.

Она помедлила. Там, в отеле, этот вопрос, по-видимому, прозвучал проще. Здесь ей пришлось заново решиться его повторить.

— И?

— Он сказал, что постоялица рассчиталась и покинула отель. Велел не задавать лишних вопросов.

Я записал: «Со слов управляющего». Под этими словами — «рассчиталась». Ни суммы, ни времени расчёта у меня не было. До самого управляющего этот разговор ещё предстояло донести, желательно так, чтобы он успел дать собственную версию прежде, чем узнает, что мне рассказали.

— Сколько раз?

— Что?

— Сколько раз он велел вам не задавать вопросов?

— Дважды.

— Значит, вы задали хороший вопрос.

Уголок её рта дрогнул, но улыбки не вышло. Вряд ли хорошее качество вопроса могло утешить человека, которому в эту же ночь предстояло снова встретиться с начальником.

Я откинулся на спинку кресла и перечитал страницу. Грохот. Женский голос. Второй удар. Позднее — сообщение об отъезде. Между этими событиями оставалось пространство, о котором моя посетительница ничего не знала. Мне нужно было добраться до отеля и выяснить, чем оно заполнено.

Пока же я видел, как она следит за моим лицом. Молчание затянулось всего на несколько секунд, но ей хватило.

— Возможно, я зря пришла.

— Возможно.

Она опустила глаза. Ремешок скользнул с колена, и женщина торопливо подхватила его, словно уже собиралась вставать.

— Но вы всё-таки здесь. Значит, что-то вас не отпускает.

Она осталась сидеть. Снаружи проехала машина; свет фар на мгновение поднялся по стене за её плечом и исчез. Посетительница проводила его взглядом.

— Мне нужно вернуться в отель. Я ещё не закончила смену. Если управляющий узнает, что я была у вас…

Окончания фразы не потребовалось. На моём столе тоже лежала бумага, от которой зависело, смогу ли я и дальше сидеть в этом кабинете. Разница состояла в том, что я мог запереть дверь перед неприятным посетителем. Она обязана была здороваться с ним каждый рабочий день.

— Ваше имя ему от меня не достанется.

— Вы обещаете?

Я посмотрел ей в глаза.

— Я обещаю не разбрасываться именами людей, которые пришли за помощью.

Управляющий мог вспомнить её вопросы и без меня. Я оставил имя посетительницы за пределами записей, которые собирался ему показать.

Она медленно кивнула. Провела ладонью по колену, расправляя ткань, и лишь после этого заговорила снова.

— Я не знаю, похитили её или нет. Может быть, она действительно уехала. Может быть, я всё неправильно поняла.

Слово «похитили» прозвучало впервые. Я не перенёс его на бумагу. Оно объясняло страх свидетельницы, но не добавляло нового к тому, что она слышала за дверью.

— Вот это мы и выясним.

Я закрыл блокнот, оставив палец между страницами, чтобы сразу открыть нужную запись в отеле. Потом вытащил из-под него ключи от машины.

— Я съезжу в «Мираж». Посмотрю номер, поговорю с персоналом.

Она перевела взгляд на ключи. Простое движение, кажется, убедило её лучше, чем мои предыдущие ответы.

— Спасибо, мистер Хейл.

Женщина поднялась. Стул тихо скрипнул по полу, и она оглянулась на него с тем же извиняющимся выражением, с каким вошла. Я встал тоже.

— Только одно условие.

Она остановилась.

— Какое?

— Если вспомните хоть что-нибудь ещё, даже мелочь, расскажите мне.

— Хорошо.

— И не пытайтесь самостоятельно выяснять, что скрывает ваш начальник.

Её рука, уже поднятая к плечу, замерла с ремешком сумки.

— Вы думаете, это опасно?

— Покане знаю. Поэтому и прошу.

Я сказал это спокойно. Ей не требовалось уносить с собой ещё и мой страх, для которого пока не было достаточно оснований.

У двери она переложила сумку на другое плечо. Я отступил, освобождая проход. На лестничной площадке горела тусклая лампа; её свет делал мокрые следы на рукаве почти незаметными.

Женщина кивнула мне ещё раз и вышла.

Я не сразу закрыл дверь. Слышал, как она спускается: шаги, короткая пауза на площадке, снова шаги. Теперь она шла быстрее, чем поднималась. Внизу открылась и мягко стукнула входная дверь.

Я вернулся к столу.

Стул остался немного повёрнутым к выходу. На его спинке поблёскивала капля воды. Я провёл по ней пальцем, придвинул стул обратно и раскрыл блокнот.

Эвелин Брукс. Номер 407.

Шум около восьми вечера. Сообщение о выезде, которого свидетельница не видела. Управляющий, дважды попросивший её не задавать вопросов.

Я перечитал описание звуков. Женщина не входила в номер. Мне пока было нечего поставить рядом с её рассказом.

Я открыл нижний ящик. Дверца заела, пришлось придержать её коленом. Внутри, под старыми конвертами, лежали чистые папки. Я взял одну, положил на стол и написал на обложке имя. Ниже — название отеля и номер комнаты.

Лист из блокнота лёг в новую папку.

Горничная проделала весь путь до моего кабинета потому, что в отеле её не захотели выслушать. Возможно, завтра она будет стыдиться своей тревоги. Я надеялся, что именно так и выйдет.

Плащ на спинке кресла ещё не высох. Я надел его, проверил, лежат ли в кармане ключи, и взял папку. Лампа освещала на обложке имя девушки, которую я никогда не видел.

— Посмотрим, куда вы исчезли, мисс Брукс.

К мраморным ступеням «Миража» как раз подали автомобиль. Пришлось подождать, пока пассажирка сядет и швейцар закроет дверцу. Никто не торопился; мои двадцать минут дороги ещё не означали, что здесь меня ждали.

Было около 22:20. Отель ещё жил вечерней жизнью. Сквозь стекло виднелись кресла, свежие цветы, спина человека с газетой. Здесь ничего не случилось — по крайней мере, ничего, ради чего стоило бы приглушить музыку.

Я поднялся по ступеням. Над входом сияло название. «Мираж» умел производить впечатление места, в котором неприятности оставляют вместе с мокрым зонтом.

В вестибюле пахло полировкой и цветами. Где-то играло пианино. За стойкой женщина перекладывала бумаги, выравнивая края короткими движениями пальцев. Я дождался, пока она поднимет голову.

— Добрый вечер. Добро пожаловать в «Мираж». У вас забронирован номер?

— Пока нет. Я ищу одну из ваших постоялиц.

— Назовите её имя, пожалуйста.

— Эвелин Брукс. Номер 407.

Женщина задержала на мне взгляд.

— Одну минуту.

Она посмотрела в бумаги. Я положил ладонь на край стойки и ждал. Дерево было гладким, прохладным. Человек с газетой перевернул страницу.

— Боюсь, мисс Брукс сегодня выехала.

— Во сколько?

— Около 20:00. 20:10, если быть точной.

— Вы сами оформляли её выезд?

— Этим занимался управляющий.

В блокноте стояло: шум около 19:58. Если выписка не ошибалась, через двенадцать минут после него Эвелин уже покинула отель. Я посмотрел на лестницу за стойкой, пытаясь представить, сколько времени потребовалось бы спуститься с вещами.

— Вы лично видели, как мисс Брукс покинула отель?

— Нет, сэр. Мне сообщили, что вопрос уже улажен.

— Кто сообщил?

— Наш управляющий.

На слове «наш» она положила руку поверх бумаг. Не спрятала их — просто перестала перекладывать.

— То есть с самой Эвелин вы сегодня вечером не разговаривали?

— Нет.

— Понятно.

Я достал блокнот. Для записи хватило одной строки: администратор отъезда не видела, оформление — по распоряжению управляющего. Слова о благополучно улаженном вопросе я оставил за пределами строки. Они не указывали ни на человека, который уладил его, ни на способ.

Женщина посмотрела на блокнот.

— Могу я узнать, кем вы приходитесь мисс Брукс?

— Частный детектив. Меня попросили убедиться, что с ней всё в порядке.

Её плечи чуть поднялись. Улыбка осталась, но стала неподвижной.

— В таком случае вам, наверное, лучше поговорить с нашим управляющим.

Я не успел ответить.

— И вот я уже здесь.

Мужчина подошёл к стойке так, словно мы ждали его по предварительной договорённости. Он занял место сбоку, откуда мог видеть и меня, и бумаги перед администратором. В его одежде не было ничего случайного; даже рука, которую он положил на стойку, легла ровно там, где ей полагалось.

— Добрый вечер. Мне сообщили, что вас интересует одна из наших бывших постоялиц.

— Бывших?

— Мисс Брукс выехала сегодня вечером. Надеюсь, с ней ничего не случилось?

— На это я и пытаюсь ответить.

— Разумеется. Чем можем помочь?

Он произнёс это достаточно громко, чтобы я мог задавать вопросы без ощущения тайного разговора. Услуга клиенту. Небольшая любезность. Я решил проверить, сколько места внутри этой любезности отведено документам.

— Покажите мне запись о её выезде.

— Мы не имеем привычки показывать гостевые документы посторонним.

— Тогда расскажите, как прошёл её отъезд.

— Совершенно обычно. Мисс Брукс пожелала покинуть отель. Мы уважили её решение.

— Она сама подошла к стойке?

— Я лично распорядился оформить её выезд.

Я подождал продолжения. Его не было. Мужчина смотрел на меня с готовностью оказать следующую посильную помощь.

Он ответил на вопрос о собственной работе. Я спрашивал о девушке.

— С ней говорил кто-нибудь ещё?

— Наш персонал ежедневно обслуживает десятки гостей, мистер...

— Хейл.

— Мистер Хейл. Мне было бы затруднительно восстановить каждый их разговор.

— Мне достаточно одного. С Эвелин Брукс.

За стойкой администратор опустила глаза. Я не повернулся к ней. Пока говорил управляющий, её молчание оставалось только молчанием; нельзя было использовать его вместо ответа, который мне хотелось получить.

— Послушайте. Я понимаю ваше беспокойство. Но мне бы не хотелось, чтобы обычный выезд превратился в повод для неприятных слухов.

— Тогда запись о выезде сэкономит нам обоим время.

Он посмотрел на администратора. В этой паузе пианино стало слышно отчётливее. Музыкант — или запись, я не видел инструмента — повторил короткую мелодическую фразу.

— Принесите выписку по 407-му. Только сведения о выезде.

Женщина достала документ. Управляющий проследил за движением её руки, потом снова повернулся ко мне.

— Вот, сэр.

Я взял выписку за край и поднёс ближе к свету.

Семнадцатое октября. Номер 407. Выезд в 20:10.

Строка сообщала именно то, что мне уже сказали. В ней не было ни спешки, ни раздражения, ни просьбы не задавать вопросов. Я проверил дату ещё раз. Бывает, противоречие оказывается чужой записью с соседней страницы. Здесь это объяснение не подходило.

Выписку я положил рядом с блокнотом. Её аккуратность ничего не доказывала, кроме того, что кто-то аккуратно оформил выезд.

— Кто мог попасть в номер 407, кроме самой Эвелин?

— Уборка, обслуживание номеров. Обычный персонал.

— Запасной ключ кому-нибудь выдавали?

— Насколько мне известно, никаких особых распоряжений не было.

— А вы сами кому-нибудь разрешали войти?

— Нет. И не вижу, какое отношение это имеет к её отъезду.

Я записал отрицание. Управляющий посмотрел на ручку с гораздо меньшим удовольствием, чем прежде смотрел на собственную выписку.

Он имел право не любить этот разговор. Частные детективы редко помогали гостиницам заполнять номера. Но пока меня интересовала не его неприязнь, а пределы версии, которую он готов был подтвердить.

— Вечером к мисс Брукс никто не приходил?

— Если бы она приглашала посетителей, мы вряд ли стали бы вмешиваться.

— Меня интересует, давали ли вы кому-нибудь доступ к её номеру или к служебным помещениям.

— Разумеется, нет. Посторонним туда вход запрещён.

Новая строка легла под предыдущей. Я давал ему время поправить сказанное. Вспомнить исключение, проверить распоряжение, позвать человека, который знал больше. Он ничего этого не сделал.

— Итак, она выехала добровольно, никаких посетителей вы не пропускали и никому не выдавали запасной ключ.

— Совершенно верно.

Я закрыл блокнот.

— Тогда вы не будете возражать, если я осмотрю номер.

Улыбка исчезла не полностью. Скорее он на секунду забыл её поддерживать.

— Мистер Хейл, это всё-таки гостиница, а не полицейский участок.

— Вот и прекрасно. В полицейском участке у меня обычно уходит больше времени.

Он помолчал. Я не стал напоминать ему, что он только что предложил помощь. Стоял у стойки и ждал, оставляя ему возможность решить, что разрешение было его собственной разумной мыслью.

— Хорошо. Комнату ещё не подготовили для следующего гостя. Попросите сотрудницу проводить вас.

Он повернулся к администратору.

— Передайте распоряжение. И пусть мистер Хейл не задерживается.

Управляющий отошёл от стойки. Я проводил его взглядом, затем убрал выписку в папку. Там стало два листа: рассказ человека, который слышал что-то тревожное, и документ, согласно которому повода для тревоги не существовало.