Тринадцать

Юлия Румянцева

Тринадцать

«Бывает нечто, о чем говорят:

«смотри, вот это новое»;

но это было уже в веках, бывших прежде нас».

«Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было, и Бог воззовет прошедшее».

Царь Соломон (Екклесиаст 1:9-10; 3:15)

Глава 1

Кто любит так жизнь, как любит ее он?

Теплые лучики солнца проникали сквозь потолочные щели свежей постройки, тысячи пылинок закружились в утреннем танце: чего-чего, а пыли тут хватало ‒ стройка была в самом разгаре. Новое жилье под названием овчарня диссонировало с комфортабельной огромной квартирой в центре города. Ну и что? Он любил приключения, что может быть скучнее сытого времяпрепровождения в городских стенах?

Будильник зашелся веселой трелью, дав команду птичьему двору залиться на все голоса. Начался новый день. Сэм открыл глаза, довольно улыбнулся, увидев при солнечном свете свои ночные труды. Впрочем, затекшая шея напоминала о необычном времяпрепровождении: вот уж действительно, новенький раскрашенный в сине-оранжевые цвета потолок не совсем обычное дело для просыпающегося молодого человека.

Вот уже третий месяц, как Сэм совершенным дикарем переехал за город на бескрайние просторы Суздальского ополья, купив огромные гектары, объехать которые пришлось бы потратить пару добрых часов. Есть что-то волшебное в этом месте. Вечером, когда темнеет, звезды сияют так близко, что, кажется, можно дотронуться рукой, и холодный мерцающий свет отражается в лунной дорожке, по которой как будто можно забраться ввысь.

Да, это именно то сказочное место, которое стало за два месяца Сэминым домом под названием ферма.

Удивительно, как быстро проект вошел в его сознание и сделал своим заложником, ‒ оставлять ферму надолго стало невозможным и даже преступным!

С самого утра она начинала жить собственной жизнью. Вереницей съезжались машины с материалами, люди, как в муравейнике, перетаскивали бревна, везде полным ходом шло строительство, и вот уже новенькие домики с пьянящим запахом свежей древесины вырастали как грибы осенью на полянке, а дирижер этого оркестра, почти совсем проснувшись, разглядывал потолок собственного рыже-ультрамаринового производства. Для аскетичной комнаты, больше похожей на келью монаха, это действительно стало украшением.

Что же ее все-таки отличало от жилища служителя Господа, так это вешалка из неотесанной березы, сохранившая природный рельеф, на которой висели белоснежные дизайнерские рубашки, напоминающие о второй жизни в городе.

В дверь постучали, и сразу возникла голова в синем платке:

‒ Доброе утро, ‒ пробасила она. Это помощница по хозяйству ‒ высокая крупная женщина, как будто срисованная с некрасовских стихов, коня на скаку остановит. Впрочем, это чистая правда ‒ коня она и вправду останавливает, работая конюхом на ферме. Удивительная профессия для женщины наших времен, подумал Сэм, а вслух протянул:

‒ Доброе утро!

‒ Дорогу размыло, строители не приедут. Вчерашние работники сегодня ушли, ‒ запричитала скороговоркой она.

Правда, подумал он, в России совсем не любят работать, это вам не Америка, где он прожил последние пятнадцать лет.

‒ Хорошо, я сейчас иду, найдем других. Спасибо!

Голова утвердительно кивнула и исчезла. За два месяца он перестал запоминать их имена. Надев резиновые сапоги, он вышел.

Тягучий влажный воздух дунул в лицо, земля была мокрой после ночного дождя, но игривые лучи майского солнца обещали все исправить. Двойной эспрессо, вот о чем просила утренняя душа художника. Совсем недавно он готовил его на огромном генераторе, сейчас уже, пройдя первобытно-общинный строй фермы, начался прогресс с прелестями цивилизации в виде электричества и сопутствующих ему благ ‒ чайников, электроплит.

На веранде открывался вид на стройный ряд златоглавых суздальских куполов, там же расположилась новенькая плаза и спутниковая тарелка, выглядевшая здесь как инопланетное оборудование. Неподалеку в конюшне стояли два жеребца, привезенные недавно с конезавода. Мощными ноздрями они жадно вдыхали майский воздух. Имя для одного он уже подобрал, причем животное сразу признало его, как будто было в курсе всех успехов машиностроения.

‒ Бентли, ‒ позвал Сэм, конь ответил веселым ржанием.

Дух свободы понимаешь, когда находишься взаперти, подумал он.

Вот уж что действительно ценил Сэм, в масштаб его личности этот дух вполне гармонично умещался и гулял на вверенном ему пространстве и показывался при любом удобном случае. Особенно на холсте ‒ вот где в полном объеме он обретал форму. Сэм писал с детства. Когда он написал первую свою картину? ‒ задумался молодой человек. Нет, не вспомнить, кажется, что родился с красками. Его картины отражают некий мистический мир, внутренний космос событий и всего живого на земле.

Животные, деревья ‒ все предстает в антураже невероятных красочных миров, похожих на античные метафоры, на геометрическое выражение некой формулы мироздания. Рисунок линий создает иллюзию движения, соединяющего все вокруг: далекий космос и песчинки, ход жизни в огромной вселенной. Краски являются отпечатком его жизни, настроения и состояния души, представляют собой некий внутренний отчет о проделанной работе. Холсту он отдается полностью, входя в некий транс своего сознания и выплескивая сиюминутное настроение. Это самая большое увлечение в его жизни.

Сэм мечтал посвятить себя искусству, некоторые шаги, впрочем, уже сделаны, он улыбнулся, вспомнив, как дал свой первый автограф.

К аромату весеннего утра наконец прибавился долгожданный запах свежесваренного кофе. Вдруг взгляд его наткнулся на необычное сооружение в поле. Проделав пару быстрых шагов, он понял, что это за странная конструкция. Это были два огромных холста два на три метра, которые унесло ветром с веранды. «Унесенные ветром, ‒ сказал Сэм, ‒

Какой сильный ветер был ночью, крепко же я спал!» ‒ веселые искорки засверкали в карих глазах.

Глава 2

Утром в Ершалаиме стоял туман, купола дрожали, отражались (в чем?) и казались нереальными. Путь на Голгофу казался трудным и недостижимым, как во времена Иисуса и Его последнего пути. Андрей медленно поднимался по вымощенной мостовой. «Господи, ‒ молил он, ‒ неужели я последний раз поднимаюсь к Гробу Твоему?» За последние семь лет он не мыслил себя без этого святого места. Он привык к своей бессоннице и, как только рассветало, приходил сюда вместе с ключниками, открывавшими церковь каждый день в четыре часа утра. Вот и сегодня, наконец-то преодолев дорогу, он знал, что осталось восемь шагов, и подошел к воротам, ручкой которых служил медный лев. Андрей откинул со лба русые волосы, сжал крест на груди, последний путь Иисуса???. С Микулой они отмерили два часа, и Князю нужно было проститься со своими любимыми местами ‒ белоснежные стены Ершалаима были уже родными для него. «Я перенесу центр мира, Господи», ‒ сказал он горячо возле иконы. Несмотря на раннее утро, воздух был горячий и влажный, свечи трепетали и создавалось ощущение, что все пришло в движение в горячей молитве Андрея. Истово перекрестившись, он склонился перед иконой Божьей Матери, с самого детства он чувствовал связь с Ней: Она приходила к нему во сне, гладила по русой кудрявой голове, после Ее посещений он не чувствовал себя сиротой. Путь в Киев предстоит нелегкий, и он уже чувствовал, что скучает по городу Господа. «Я перенесу Твою частицу с Собой, ‒ слезы, обжигая, катились по лицу князя. ‒ Милостью твоей, Господи, благослови меня», ‒ и вышел из храма. Осталось меньше часа, пора!

У основания Елеонской горы есть церковь Крестоносцев, по преданию, здесь была погребена Пресвятая Богородица, Андрей взял там небольшой камень ‒ это была главная его драгоценность, вывозимая из Ершалаимского королевства.

Яффский порт встретил князя стоявшими у причала разнообразными причудливыми судами, это были в основном торговые корабли, поставляющие различные товары в Византию. Андрей выискивал глазами Миколу, который должен был собрать незатейливый скарб молодого князя, и потерял уж всякую надежду, как вдруг он возник на повозке, новенькая соломенная шляпа совершенно нелепо смотрелась в сочетании с рыжей бородой Миколы.

‒ А коня-то три (ты?) куда взял?

‒ Так -деть на рынок успел??, путь неблизкий предстоит, ну, где наша ладья набойная?

‒ Киевские сразу видать, ‒ ответил князь, ‒ что-что, а постройка судов у нас добротная.

Наконец за византийским трехъярусным триером показалась незатейливая на первый взгляд ладья. Но Андрей знал, что особенность ее состояла в том, что, мелко сидя на речной воде, она легко шла по морской волне. Палицы, копья, мечи сияли на ярком солнце. Дружина прибыла месяц назад, и воины, отдохнувшие уже от дальнего пути, снова были готовы в дорогу.

‒ Ну, с Богом, ‒ сказал Андрей, и дружинники перекрестились. Князь передал воеводе аккуратно свернутое полотно.

‒ Этот стяг новый, водрузите на мачту. Под моим гербом пойдем, ‒ в воздухе, шевеля ноздрями от порывов ветра, смотрел на удаляющийся брег лев точь-в-точь как на вратах у храма.

Глава 3

«Он исчез!! ‒ решил Сэм. ‒ Только недавно я видел этот злосчастный телефон», ‒ и, услышав его мысли, раздался веселый звонок «Гуд бай, Америка, ооо…».

‒ Алло, ‒ голос в трубке звучал женственно и строго одновременно, ‒ пытаюсь дозвониться собственному сыну.

‒ Я уже здесь, ‒ весело ответил Сэм.

Радостный тон был проигнорирован, и женщина продолжала с нотками легкого недовольства:

‒ Ты, надеюсь, помнишь, что я сегодня приезжаю и стесняюсь спросить, наверно, помнишь во сколько?

Глаза его резко округлились, а в трубку он сказал:

‒ Конечно, Солнышко??, я встречу. И, выдержав паузу, мурлыкающим голосом спросил:

‒ А во сколько?

На другом конце провода он уловил ее мягкую улыбку.

‒ Ну конечно, ‒ сказала она, ‒ так я и знала! В 17.30, на «Сапсане», постарайся не опаздывать.

‒ Конечно, обнял!

«Мама», ‒ он улыбнулся. Эта уникальная женщина научила его жизни, кроме того, что дала ее. Татьяна была не из тех, кто может легко затеряться в толпе. У нее была внешность древней царицы. Прямую и царственную осанку не могли скрыть даже объемные свитера, которые она любила надевать, приезжая на ферму и снимая наконец городские строгие костюмы.

Глаза ее в зависимости от настроения меняли цвет от светло-серого до изумрудного. Сэм точно знал, что, увидев драгоценный цвет, нужно немедленно уносить ноги.

В далекой Америке (сейчас она казалась чем-то из другой жизни) она научила его бизнесу.

‒ Мам, я хочу свой бизнес, ‒ сказал как-то он ей.

‒ Ого!! Так-так, ‒ она выжидающе смотрела на Сэма. Наконец он решился:

‒ Мне нужно пятнадцать тысяч долларов, ‒ выпалил он скороговоркой.

‒ Хорошо, ‒ после размышлений ответила она, погладив его по щеке, ‒ пиши договор.

‒ Какой договор, мам?

‒ Обыкновенный, ‒ сказала она, ‒ сумма, дата, сроки и проценты соответственно.

Сэм был потрясен, пытаясь сопротивляться:

‒ Даже дядя мой давал мне просто так, под честное слово, ‒ выпалил он, стараясь понять смысл услышанного.

‒ Ну конечно, и ты уже отдал? ‒ с иронией продолжала она.

‒ Мы в процессе, ‒ гордо ответил Сэм.

‒ Вот поэтому пишем договор, ‒ и она спокойно продолжила изучать утренний выпуск газет.

‒ Не мать, химера! ‒ вздохнул он.

С тех пор Сэм научился составлять договоры в свою пользу. Именно мама дала ему бесценный опыт, что впоследствии оберегло его от многих ошибок и корыстных людей. Достаточно добродушный от природы, он все же не очень любил, когда его используют.

День закрутился обычной уже для него фермерской рутиной, в разгаре которой выяснилось, что исчезла лошадь, кончилась солярка и что пора ехать во Владимир. После ночного дождя эта трасса больше смахивала на Париж‒Дакар, но, зная все местные ухабы, джип несся, виляя хвостом, как добродушный пес.

Преодолев сложную часть дороги, Сэм расслабился, из приемника лилась ритмичная музыка, и он стал отбивать ей в такт.

Показался город, который год назад пленил молодого американца, двигавшегося как раз по этой дороге и, казалось, случайно заброшенного сюда невесть каким ветром.

Особенно величественной и сказочной предстает южная панорама в закатные часы, когда пойма и городские высоты тонут в молочном тумане, и пламенеющие в последних лучах солнца белокаменные соборы кажутся фантастическим видением.

Глава 4

Прошло больше месяца, как князь Андрей находился в пути, и вот наконец показались златоглавые церкви столицы Руси. Киев-град ‒ именно туда звал его отец Юрий на постоянную борьбу ростово-суздальских князей с волынскими за киевский стол. Все это больше походило на семейную ссору.

«Князь пошел, князь решил, князь свершил» ‒ и неважно, сколько было князю: шесть лет, тридцать три года или восьмой десяток шел, так учил его дед Владимир. Он был ему примером во всем, правда, помнил Андрей его обрывками, уж больно мал он был в ту пору.

Помнит один эпизод, когда взял Владимир тогда пяти лет от роду Андрея на охоту, не на шутку напугав бабку, воспитанную по строгим правилам английского двора. Страх ее можно было понять: ее сын чуть не погиб на охоте и вылечился после молитв Гиты Святому Пантелеймону.

В ту ночь Мстиславу с распоротым животом, из которого вываливались внутренности, приснился сон. Во сне он увидел образ Святого, склонившегося над его постелью.

Бабушка и увезла Андрея еще подростком, выполнив обещание совершить паломничество в Ершалаим. Она больше походила на повзрослевшую девушку, чем бабушку, ее тонкие пальцы он помнил на ощупь. Микола прервал его воспоминания:

‒ Князь, в палаты сразу? Ждут уж нас, наверно?

‒ Ждут, послали гонца, ‒ Андрей оглядывался кругом.

В подтверждение его слов послышался колокольный звон. Весть, значит, дошла уже о вернувшемся сыне.

Город был укреплен земляным валом с деревянными стенами и глубоким рвом. Вереницы людей стекались на городскую площадь к златоглавой великой церкви Киево-Печерской лавры. Женщины в цветастых платках на голове сидели прямо на вымощенной мостовой, кто-то молился на коленях с котомками за спиной, скорее всего это были паломники, решил про себя князь. Дружной вереницей пробежали мимо дети, напугав лошадей. Все они, как один, были в похожих костюмах и белых шляпах, как он читал из частых писем отца, здесь была открыта государственная школа.

Дальше их взору представилась необычная процессия: двое торговцев несли ковер невиданной князем красоты. Киев показался Андрею огромным улием, великий княжеский двор располагался неподалеку, сточные воды издавали гнилостный запах, и после Ершалоима с его степенной и помпезной жизнью русский город напоминал уездную деревню. Князь обратил внимание на огромные деревья, густо насаженные и покрытые плодами, но сады Константинополя, где он гостил у греческих царей, приходившихся ему родственниками, не шли ни в какое сравнение своими пышными и ухоженными лабиринтами. С детства тянущегося к красоте князя не впечатлял этот град. Думал он и про предстоящие вечевые сходки, и при этих мыслях поперечная морщина становилась отчетливо вырезанной на его красивом лице. Отца же он любил, хоть и не считал его идеальным правителем, не снискал Юрий у горожан славу в погоне за престолом Киевским. Жадный и раздражительный, он скорее походил на писаря, который соглашается со всеми фактами, излагаемыми ему.

Нрав же самого Андрея нельзя было назвать кротким. Смелый от природы, он готов был бросится в бой в любую минуту, и в быту его нельзя было застать врасплох, часто принимал не по возрасту мудрые, истинно Соломоновы решения. Чаще отец нуждался в советах мудрого сына. Он был чудесно воспитан, знал пять языков, тянулся к музыке и живописи, подробно постигая и обращая внимание на все детали.

Показался княжеский Терем. Это было причудливое сооружение: к северу примыкал пристроенный связывающий собор с колокольней, и, хотя строители и пытались использовать в его обработке колончатый пояс, они создали лишь очень безвкусную и грубую подделку. Далее проходил излом, отвечающий излому южного склона, его ядром был златоглавый собор. Андрей спешился и затем взбежал по скрипучей деревянной лестнице.

Послышался смех и громкие голоса, они становились все более разборчивыми с необычными для него гортанными звуками с мягким произношением. Обычно ему хватало пары недель, чтобы подражать особенным наречиям носителей языков.

Князь зашел в светлые сени, бояре сидели в ярко-синих, красных, зеленых расписных одеждах, некоторые из которых были оторочены мехами. При виде его они встали и поклонились в пояс.

Скрипнула тяжелая окованная дверь, и появился князь Юрий, они молча обнялись, расцеловались:

‒ С возвращением, сын мой возлюбленный! ‒ серые выцветшие глаза его наполнились слезами, они присели на лавки. Андрей рассматривал отца: он изменился, постарел. На нем был накинут плащ с застежкой на плече, на ногах ‒ остроносые сапоги.

‒ Дай-ка рассмотрю тебя внимательно, ‒ продолжал отец, окинул молодого князя взглядом и сжал кулаки на груди, отчего костяшки побелели и приняли неестественный и даже болезненный вид.

Юрий не отличался мужественными чертами: редкие волосы свисали сосульками из-под шапки, нос был острый и крючковатый, плотно сжатые узкие губы свидетельствовали о подозрительной натуре князя. Во всем же его образе читалось что-то хищное и нервное.

‒ Я рад нашей встрече, отец, готов служить тебе и Руси верой и правдой. ‒ Бояре одобрительно закивали бородатыми головами.

‒ Ну, что же, располагайся, Китай! Баньку прикажу да вздремни, вечером пир закатим на весь мир, князья с волостей приедут и Ростислав, брат твой младший! ‒ покачиваясь с носка на пятку, Юрий встал.

Китай, так называла его мама и бабушка дома, он почти забыл его, приятно, что вспомнил его отец.

‒ Конечно, отец, до вечера, осмотрюсь у тебя пока.

Андрея провели в опочивальню и предоставили самому себе. День подходил к концу, багровый закат заливал горницу князя через свинцовые переплеты окон. Все же что-то тревожное чудилось ему в этом городе. Разобрав свои сундуки, он наконец лег на резную кровать с балясинами и росписями, покрытую медвежьими шкурами, и забылся богатырским сном.

Проснулся Андрей от колокольного звона, известившего о начале пира. Отец любил пиры и закатывал их по поводу и без, он был первым удельным князем Ростово-Суздальского княжества, перенес престол из Ростова в Суздаль, где и прошло детство князя Андрея. Князь Юрий и тогда не хотел жить с боярами и построил себе резиденцию в Кидекше. Это было не простое место, по преданию, туда приезжали два любимых сына Владимира Крестителя, Борис и Глеб. Они, как и Андрей, были набожными и убиты Окаянным, опасавшегося конкуренции. Он всегда с ужасом вспоминал эту историю, рассказанную ему дедом, представлял, как убивали Бориса на реке Альте, в шатре, когда он молился при лучине. Когда Андрей подрос, отец передал ему меч святого Бориса, который был всегда рядом с ним. Потрогав кожаные ножны, юноша глубоко вздохнул, в этот момент в дверь постучали:

‒ Кто? ‒ спросил князь, придвигая ближе меч.

‒ Так прислужница это, подарок от Великого князя принесла, ‒ пропищал тоненький голосок.

‒ Заходи, ‒ сказал он, вставая.

В двери появилась девушка лет шестнадцати со смешным курносым носом и деловито внесла парчовые наряды.

‒ Это одежда вам от князя.

Внимание его привлекла парчовая багряная порфира, и в голову пришло:

«Надели на него багряницу и сплели венец из терна, возложили ему на голову и дали в правую руку трость и становясь пред ним на колени насмехались над ним говоря: “Радуйся, царь Иудейский” ‒ и плевали на него, взяв трость, били его по голове, и когда насмеялись над ним, сняли с него багряницу и одели в его одежды и повели на распятие» (Мф. 27-28-31).

«Почему я вспомнил именно это предание?» ‒ подумал князь.

Все это время девушка стояла как истукан, Андрей забыл о ней.

‒ Я могу идти? ‒ наконец осмелилась спросить она.

‒ Да, иди.

‒ Вас ждут на пиру, ‒ пискнула она и удалилась.

Князь Андрей не спеша оделся, взглянул на себя в серебро: мягкие русые волосы обрамляли высокий лоб, светло-карие глаза окружали густые ресницы, нос немного с горбинкой достался ему от греческих предков, но волевой подбородок с ямочкой ‒ это уж точно половецкие корни. Он был невысок, но крепок, с царской осанкой, и даже в простых одеждах видна была порода. Его можно было назвать красивым, но это была истинная мужская красота. Порфира села как влитая, придав величественный образ. Оставшись довольный собой, князь задул лучину, и приятный дымок щекотливо пробежал по носу. Перекрестившись, он вышел.

Глава 5

Не отрываясь, Сэм смотрел на тренькающий телефон. Ему казалось, что даже музыка, когда она звонит, звучит громче. «Лучше ответить», ‒ подумал он. В трубке послышалось скороговоркой:

‒ Cэээээм, у меня пятьсот миллионов вопросов, уже шестьсот, пока дозванивалась.

‒Угу, ‒ сказал он.

Слегка успокоившись, что произвела нужный эффект, она уже медленнее продолжала:

‒ Это полдела, что нашли компанию, организующую нам фуршет, но ты все равно там должен все попробовать, у нас по моим скромным подсчетам 200 гостей!

‒ Почему не триста? ‒ вкрадчиво спросил он.

‒ Триста можно, тогда нужно использовать коридор, ‒ совершенно серьезно продолжала она.

Вот в этом весь Юлик, вздохнул Сэм, как и все родственники, он ее так называл, хотя в обычной жизни она была Юлия ‒ некое тотемное имя для избранных. Впрочем, он этому рад. За несколько месяцев их знакомства она плотно заняла позицию друга и наставника в женском лице. Их встреча произошла случайно, когда Юлия узнала о нем от своей сестры. Он снимал у нее квартиру в городе, практически там не бывал, но сводил ее с ума, не выключая свет ни днем ни ночью.

Для российского менталитета и хорошей хозяйки это было поистине сверх понимания. Когда же она все-таки случайно заставала его, он очаровательно хлопал огромными ресницами и говорил, что в Америке всееее так делают!

Все при этом звучало так ошарашивающе убедительно, что в конце концов сестра Юлии перестала с этим бороться. Именно она рассказала о смешном квартиросъемщике, который рисует в ее подвале картины, и в один прекрасный день Юлик позвонила ему и они незамедлительно встретились, перебивая друг друга, как будто были знакомы всю жизнь и даже, может, прошлую. Ею было тотчас же принято решение взять над ним некое шефство в области искусства. Когда она узнала, что у него уже в общей приближенной массе что-то около 500 работ, она воскликнула:

‒ Более 500?! И ты в России не выставлялся?

При этом она закатила глаза от ужаса, как будто он нарушил пакт о ненападении, ‒ нет-нет! Мы делаем твою выставку в новой галерее.

Решения она принимала так же быстро, как дети меняют мины на лице. В следующие два дня она уже перевезла его работы в новенькую, пахнущую краской галерею, открытие которой сейчас активно обсуждалось.

Нужно заметить, что писать картины она стала не так давно, а точнее, два года назад, в 37 лет, которые и сейчас ей ни за что не дашь.

Обаяние Юлии, как и вся ее натура, зашкаливало, и за это время она успела изучить доселе ей неведанное, так как, выражаясь ее же словами, кисточку в руках не держала, перезнакомиться с пятью тысячами художниками, получить звание ЧСХ России и поменять работу с директора преуспевающего страхового агентства на искусство.